Мандариновый Ротманс

поверь, у нас всё хорошо,

под ногтями иголки, забей, ну и что, а?

я под рёбра тебе вкручу штопор,

твоё тело немеет от шока.

наложи пару швов на свои запястья,

ты знаешь, бывало и хуже.

петелька на шее совсем разболталась,

давай-ка потуже.

— «нейротоксин»,

deep-ex-sense x walkie

***

2018, январь

Какой же я уебан. Какой же я, блять, фантастический гуманоидный долбоеб. Рома совершенно не помнит, как проходит первое января. Знает, что возвращается домой ближе к шести утра. Бабуля спит в его комнате, в зале уже расстелен диван для него и мамы, а та сидит на кухне с единственной оставшейся Людкой. У них тихонько играет Виа-Гра и Аллегрова, и Роме кое-как удается отказаться от салата, чтобы лечь спать. И к четырем дня, когда он раздупляется, похмелья нет, потому что спать он лег трезвым. Но башка трещит не от похмелья. Господи, какой же я придурок. Все первое января они втроем проводят на диване, пялясь в Один Дома и сотню-другую советских комедий по телеку и доедая заветренные салаты, а утром второго мама увозит бабулю обратно на дачу — кур ведь кормить прошлогодним комбикормом надо. И наступает самый пиздец, когда Рома остается в квартире один. Он включает музыку на телефоне, Ютуб на ноутбуке. Телек. Воду. Лишь бы не слышать своих мыслей. Но они пробиваются. В конце концов, музло и видео смогут достать до мозга через слух, зрение и, если он совсем ебанется облизывать экран, вкус, а мысли-тараканы там прописаны на постоянке. Они скребутся, тыкая тонкими пальчиками во все области мозга. Тык-тык, тык-тык, Роман, вашей менталке пизда по скидке. А еще к обеду второго января ему пишет Миша. [2 января, 13:44] Михаил Мицкевич: доброго ранку сердцеед Михаил Мицкевич: очухался Михаил Мицкевич: ? Рома — впервые за всю историю их переписки — не отвечает. Мама ему мозги внезапно не долбит, так что он полностью по своей воле садится решать сборники. Английский, русский, история. Твою мать. Английский ведет его скатертью к Мише — к его губам, волосам и Мурашкиным пальцам в них. Русский — к Жене, потому что именно на уроке русского они давным-давно посрались из-за исписанной тетрадки. История — к Кристине, которая хочет жить в Питере. К Кристине, блять, Жуковской. Так не поступают. В нормальных компаниях, где все не считают себя маргиналами, так не делают. Если девчонка напивается до невменозного состояния — ее уволакивают лечиться, трезветь, блевать, что угодно. Но не трогают. Это запрещено законами адекватности, здравого смысла и человечности. И по-хорошему, в случае нарушения закона такие, как Рома-обычно, дают по харе таким, как Рома-вчера. За шкирняк, на мороз. Одно дело — поцелуи-беспонтовки, когда оба пьяные на вменямом уровне, когда нет претензий, вопросов или надежд, а потом вы еще всю ночь обсуждаете мемы. Такие были у большинства. И у Ромы тоже. У Жени. Вполне вероятно, что и у самой Кристины. Хотя будь Кристина хоть стеклянно трезвой — все тоже было бы хуево. Но Кристина была еще и в говнину. А Рома какого-то хера решил перейти на сторону тьмы.

*

Роме хочется его заблокировать. [3 января, 11:11] Михаил Мицкевич: sir roman Михаил Мицкевич: шозаигнор Михаил Мицкевич: я же вижу шо вы онлайн Вот прям капитально. Заблочить в Инсте, в ВК. Найти его ебаный Твиттер, Снэпчат, Периксоп, профиль на Ответы-Мэйл-Ру и Вумэн-Ру — и заблокировать вообще везде. Просто чтобы было время без напоминаний подумать, без бензина в костер позлиться. Роме только кажется, что он злится чуть меньше, как Миша ему пишет — и все обнуляется. [3 января, 15:51] Михаил Мицкевич: блять ромааааааан Михаил Мицкевич: я уже начинаю волноваться Иди ты нахуй. Возможно, Роме тоже стоило разрыдаться, накричать на него и убежать в ванную. Может, в этот раз сама Мурашка пришла бы гладить его по плечу и говорить, что ничего не поменяется и бессмысленно пытаться. А Рома даже не пытался. Чтобы что-то поменять, нужно это что-то для начала понять. Он Мицкевича не понимает. Не понимает со всех сторон: чего он хочет, не хочет, что думает и как так можно. Зачем Миша ввязал его в себя, как слишком тонкую и облезлую нить в середину вязаного плюшевого оверсайз-свитера, если у него уже есть своя плюшевая мягкая Мурашка. Идеально подходящая, идеально не выбешивающая. Готовая раз за разом терпеть его приколы. Рома пока не до конца понимает, но тоже вроде как готов терпеть. Миша действительно как оверсайз-свитер. И Рома не понимает, как распустить его на нитки. Люди часто ненавидят то, чего не понимают. [3 января, 21:12] Михаил Мицкевич: ну это уже вообще нот кул нот хайп Михаил Мицкевич: мне к тебе сову послать с письмом как в гарри шпроттере? Ненавидеть у Ромы получается плохо, а не понимать — на сто баллов.

*

— Рома, — доносится мамин голос из-за спины, и Рома дергается. Оборачивается через плечо, сидя за компьютерным столом и долбясь в учебник по русскому. Пытается искренне запомнить все ударения и все способы подчинения собак-редложений и каждые полчаса удивляется, что у него получается. Художник должен быть голодным, чтобы писать шедевры, а Рома — разъебанным, чтобы нормально учиться. — А? — вздергивает подбородок. — У тебя все нормально? — хмурится мама, скрещивая руки на груди и стоя в дверном проеме его комнаты. — Я уж думала, что тебя на каникулах за шкирку нужно будет домой затаскивать, а ты сам сидишь. Вы что, с Женей поссорились? Женя, блять. Рома глотает рваный выдох, стараясь никаким образом себя не выдать, потому что ему во всей этой колеснице в Ад не хватает только мамы, пытающейся лезть в его дела, на пассажирском. Она никогда всерьез не лезет, только покрикивает и морали читает — и пусть так остается. Пусть думает, что с Женей все нормально, мир-дружба-жвачка. Роме тоже очень хотелось бы так думать. — Да нет, — пожимает плечами Рома. — Все ок. Просто хочу нагнать побольше. — Врешь, — щурится, и Рома закатывает глаза. — Нет, — качает головой. — Честно. — Точно не поссорились? Не поссорились, мам. Разосрались в щи, борщи и холодец. — Точно, мам, — кивает. — Все ок. Отдохнуть просто хочу от гулянок. — О боже, — фыркает. — Это что, мой подарок под елкой запоздалый? — Ага, — отворачиваясь к тетрадкам. — Ну учись, учись, — и снова забывая закрыть за собой дверь в его комнату. Вот и, блять, поговорили. Рома позволяет себе рискнуть и приложиться мордой в стол, не закрыв перед этим дверь. И снова задумывается, насколько они с Женей были близки к тому, чтобы реально впервые в жизни всерьез подраться. И тот ведь действительно был готов полезть к нему, зная, что, скорее всего, проиграет, потому что бегает Рома херово, зато все детство учился бить по мячу так, чтобы он при столкновении с полем по ту сторону сетки оставлял потертость и лязг. Человеческий череп, конечно, тверже мяча, но форму тоже имеет округлую. Хуже Жени, который был готов полезть в драку, только Рома, который с радостью бы ударил в ответ. Хуже Ромы, который с радостью бы ударил в ответ, только ебаный Миша, который в итоге пиздеца и не допустил. Въеби Женя ему самому со злости — жилось бы труднее, но с угаром. [4 января, 17:00] Михаил Мицкевич: ромашкинс блинб Михаил Мицкевич: ну ты че Михаил Мицкевич: я ж скучаю Михаил Мицкевич: и ты тоже я знаю Михаил Мицкевич: скучаешь же да Рома не отвечает, превращаясь в Женю, на которого из-за этого же и бесился. Из нас, троих уебанов, будет хоть один Д’Артаньян?

*

[5 января, 12:02] Михаил Мицкевич: [Пропущенный звонок] Михаил Мицкевич: роман. адамицкий. блять. Михаил Мицкевич: [Пропущенный звонок] Михаил Мицкевич: ты обижаешься? На пятом кругу своего Ада Рома понимает, что ни о чем не думает. Он просто крутит по кругу мысли о том, насколько долбоеб Миша, насколько мудак Женя и насколько скотина он сам, но ни к каким результатам или способам решения конфликта не приходит. Превращает свою голову в жертвенный алтарь пиздостраданий. Игнорит Мишу, боится даже заходить в сохраненки Жени. В Лесниках еще все молчат в тряпку, суки. Но, ей-богу, мозги не работают. Возможно, зимняя спячка.

*

[5 января, 12:02] Михаил Мицкевич: [Пропущенный звонок] Михаил Мицкевич: ром Михаил Мицкевич: ну не игнорь пж Михаил Мицкевич: пазязя Михаил Мицкевич: плиз На шестом кругу он приходит к тому, что есть два варианта развития событий. Первый: он отвечает Мише, назначает с ним встречу, разговаривает и выясняет, что за хуйня происходит. Говорит, что не на помойке себя нашел. Говорит, что Мурашка тоже. Что он, Миша, помоечная тупая скотина. Потом идет к Кристине и просит у нее прощения. Потом идет к Жене и надеется успеть увернуться от удара, пока будет пытаться поговорить. Второй: всему пизда. [5 января, 16:54] Михаил Мицкевич: ром Михаил Мицкевич: ты обижаешься за мурашку? Да, ровно так и надо сделать. Человечество не для того так долго училось говорить через рот, чтобы Рома послал его нахуй. Вы: что ты хочешь Михаил Мицкевич: БЛЯТЬ НЕУЖЕЛИЖ Михаил Мицкевич: ОНОЖИВОЕ Михаил Мицкевич: ЕБАНА БОБАНА Михаил Мицкевич: СЛАВА ХРИСТУ БОГУ НАШЕМУ СПАСИТЕЛЮ Михаил Мицкевич: ОТЧЕ НАШ ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСИ ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ ДА БУДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ ЯК НА НЕБЕ ТАК И НА ЗЕМЛЕ ХЛЕБ НАШ ЧЕТО ТАМ ДАЙ НАМ И ОТ ЛУКАВОГО ЧЕТО ТАМ АМИНЬ Вы: ебаный в рот Михаил Мицкевич: ураааааааа Михаил Мицкевич: оно живое Михаил Мицкевич: привет Михаил Мицкевич: ты как? А как, блять, думаешь, кусок ты говна? Вы: живой Михаил Мицкевич: щит, а я думал что с исквсственыным интеллектом общаюсь Михаил Мицкевич: бля Михаил Мицкевич: ром Михаил Мицкевич: ты ну. Михаил Мицкевич: короче, не хочешь прогуляться? Рома хочет и не хочет. И чувствует себя жалко, и грязно, и стыдно из-за того, что просто-напросто боится. Боится, что не сможет высказать ему, насколько тот по-идиотски ведет себя со всеми вокруг. Боится, что увидит его лицо — и снова станет наплевать на Женю, Кристину и Мурашку. Боится самого себя и собственного желания посадить его на цепь, приковав ее к батарее. Влюбленность в Мишу Мицкевича ощущается как желание встать на колени. И это плохо на всевозможных уровнях. Но он скучает. Скучает, как собака скучает по хозяину, который пнул ее под ребра. Вы: давай завтра в шесть Вы: на красных домиках у евроопта Рома по нему скучает. Он как-то смотрел документалку про наркоту, где говорилось, что дезомоформин — крокодил — подсаживает с первых же доз. И все сильнее, сильнее, сильнее, пока не начнут заживо гнить ноги. Миша вряд ли дезоморфин, но вполне себе крокодил ебаный. У Ромы ноги не гнилые и ходят более-менее, но съебаться уже не получается. Роме хочется увидеть его лицо, даже если одновременно хочется в него плюнуть. Хочется его понять. Принять, простить, что угодно. Михаил Мицкевич: хорошо У тебя все хорошо. Все всегда хорошо. А у меня хуево для баланса.

*

К их встрече с Мишей снега навалило столько, что Рома еле-еле пробирается через сугробы. Снег заваливается в кроссовки, мочит ноги, пытается заползти под линию черных джинсов и выше уровня высоких носков. Рома натягивает капюшон худи на спутниковскую — блять — кепку, сует руки в карманы, перебирая в ладонях ключи и пачку Рондо и шуруя мимо полосы красных крыш к подсвеченным витринам Евроопта. И сразу — даже щуриться не надо — замечает фигуру Миши. Светоотражатели на его куртке блестят в свете фонарей, и Рома впервые задумывается, что они оба как два долбоеба под копирку: в худосах, кепках, кроссах зимой. Как однажды Женя и Кристина пришли в школу совершенно одинаковые, так и они, только на постоянной основе. Рома собирает все силы в кулаки, сжимающиеся в карманах. Будь мужиком, будь мужиком, будь мужиком. А потом Миша замечает, улыбается. Делает неуклюжий шаг через сугроб, шурша своей курткой — и мужества в Роме остается столько же, сколько здравого смысла. Он поджимает губы, чтобы на автомате не улыбнуться ему, и пытается выровнять дыхание. Разве ты, уебок, стоишь того, чтобы по тебе так скучать? — Привет, Ромашкинс, — улыбается Миша, подходя почти в упор. Почему я этого не стою? Что в тебе особенного? — Привет, — кивает. Не находит больше слов, поэтому просто молча смотрит Мише в лицо. Его ебаное лицо. Почему-то сейчас оно кажется еще красивее, словно шесть неполных дней стерли картинку из Роминых перегруженных мозгов. Лицо человека легко забыть — рано или поздно оно неизменно расплывается и дефрагментируется, совсем как лицо отца, которого Рома вживую не видел уже несколько лет. Мишино лицо забыть тоже можно. Ебанические глаза — сильно вряд ли. А потом Миша улыбается, говорит мягко: — Я скучал, — и у Ромы перетягивает, как жгутом, горло. Это действительно перестает быть смешным, перестает быть метафорой. И «щенок» от Жени, и «хороший мальчик» от Елены Николаевны. Рома чувствует себя собакой абсолютно всерьез и без лирики, физически чувствует ошейник, поводок от которого Миша держит в руке, спрятанной в карман. Ему просто везет, что нет хвоста — можно скрыть свою радость. — Да ну, — хмыкает Рома, начиная шагать в сторону пустыря, ведущего мимо заброшки. — Ну да, — нагоняет. — Знаешь ли, почти неделю игнорил. — Я не игнорил, — буркает Рома. — Мне просто нужно было… подумать. — А, ну да, — фыркает. — Как я не догадался. Твое хобби. И о чем думал? О тебе. — Обо всей этой херне, — голосовые связки сжимаются. — Ну. С Кристиной. Миша как-то неопределенно хмыкает, и Рома периферией зрения видит, что он закусывает нижнюю губу своим кривоватым клыком. Этим же клыком он Роме глотку и перегрызет однажды. — Чего? — вздергивает бровь Рома, поворачивая голову в его сторону. Какой же у тебя нос в профиль ровный, ебанешься. — Возможно, если бы ты меня не игнорил, то не пришлось бы столько думать, — говорит Миша, глядя вперед. — Все нормально с Кристиной. Саша ее увезла к себе. С утра, конечно, херово было, но очухалась. — Она… — голос хрипнет, и приходится откашляться. — Помнила? — Не-а. Вообще в нулину. Но Саша ей рассказала. — И? — И она поржала, — жмет плечами. Рома останавливается на месте, а Миша по инерции делает еще пару шагов по едва-едва проходимой дороге. Они не то чтобы идут куда-то конкретно. К заброшке сейчас не проберешься, а если и попытаешься — вспорешь себе ногу похороненной под снегом арматурой. Поэтому они просто идут вперед по еле как и хер пойми кем протоптанной тропинке через пустырь. — Поржала? — хмурится Рома Мише в лицо. — Ага, — кивает. — А то по ней непонятно было, что она не из истеричек. — Она, блять, имела право истерить, — рыкает. — Это… ну. — Не по-пацански, — кивает Миша. — Не по-человечески, — морщится, уводя взгляд в сторону. — Я к чему, — выдыхая облако пара. — Все с ней нормально. Я не вру, она реально посмеялась. Даже Мурашке в личку. И поэтому твой поступок говно не из-за этого. — Ого, класс, — скалится Рома. — А где я еще провинился? Да везде, Адамицкий. Ты просто чемпион. Долбаный мастер спорта. — Да везде, — дублирует Миша, и Рома вскидывает брови. — А? — А нахуй ты это сделал? — Мишина верхняя губа кривится. — Явно не потому, что ебать хотел с ней пососаться. Сердце набирает лошадиных сил, несется со скоростью инфаркта. — Ну да, — язвит Рома. — Я и забыл, что ты всегда в курсе, чего я хочу, а чего нет. — Это же очевидно, Ром, разве нет? — улыбается, клонит голову, словно говорит с ребенком. Или с собакой. — Да не очень. — Я только понять не могу, кого ты хотел позлить больше, — и улыбка у него все еще нежная. И снова слабость в коленях, тяжесть в желудке. Ощущение такое, будто стая знакомых тварей-перебабочек подыхает, падая грузными тушами внизу живота, сразу же начинает гнить. На их месте и из их трупов вылупляется что-то новое — еще более агрессивное, голодное и жадное. Это уже точно не бабочки, хоть с приставкой «пере», хоть с «недо». У Ромы по верху живота изнутри как будто бы ползут пауки. — То есть тебе, — хмыкает он, чувствуя долбежку в висках, — сосаться с Мурашкой просто так можно, а если я с кем-то, то нужна какая-то невъебенная причина? Миша фыркает, словно бы Рома сказал какую-то глупость, и поднимает лицо. Я же не сказал какую-то глупость? — Мурашка — это другое, — говорит Миша, улыбаясь небу. — С чего вдруг? — хмурится. — Очевидно же, — переводит взгляд, и Рома сглатывает. — Что тебе очевидно? Мне нихрена неочевидно. — Это все тоже потому, что ты слишком много думаешь, — усмехается. — У тебя в голове смешались и люди, и кони, и сипухи, и… — Миша, бля, ты… — Кстати, — вскидывая палец. — Хочешь сфоткать меня в снегу? И снова смотрит своим самым привычным взглядом, знакомым на уровне костного мозга. Мальчишечьим, беззаботным, фирменным. Взгляд мне-все-до-пизды-и-ты-кстати-тоже. Взглядом, в котором огней больше, чем на всех вместе взятых кишках гирлянд, распотрошенных по окнам многоэтажек. Мише Мицкевичу всего семнадцать долбаных лет. Всего, блять, семнадцать. Он не должен уметь одним взглядом ставить на колени. — А? — переспрашивает Рома. — Вот так, — усмехается, словно собираясь крутануть очередную сальтуху. И крутит, конечно. Миша Мицкевич — стобалльник по долбаным сальто, поэтому Рома, конечно, удивляется, но несильно, когда тот расстегивает свою куртку, кидая ее на снег, а следом стягивает худи вместе с кепкой, отбрасывая туда же. И обычную белую футболку последним барьером. И остается в итоге голым по пояс посреди этого заснеженного пустыря, улыбаясь и морща красноватый от мороза нос. — Еб твою мать, Миша, — выдыхает Рома, полосуя взглядом его тело. Он худой, но крепкий, с неотчетливо, но заметно выступающими мышцами, с очевидным изгибом талии — почти как у девчонки. Край его ключичной кости натягивает кожу, ребра мягкими полосами выступают при рваных от холода вдохах, а от плеча и до локтевого сгиба выступает выпуклая голубая вена. И предплечья у Миши красивые — венозные, словно он лет на десять старше. Роме хочется прикоснуться. Вынуть ладонь из кармана, приложить к его животу, прощупать пальцами выемки между ребрами. Снова впиться сердцевиной ладони в острие лопатки, приложить подушечку указательного пальца к межключичной ямочке. К артерии, чтобы услышать пульс. К плечу, чтобы забрать тепло. Роме так хочется к нему прикоснуться, что начинает болеть в глотке. — На, — протягивает Миша телефон из кармана джинсов и… Ложится спиной в снег. Дыхание его чуть заходится, когда нагретое одеждой и движением тело соприкасается с белизной — кажется, в свете отдаленных фонарей даже виден исходящий от столкновения тепла и холода пар. И это красиво. Это красиво, красиво, блять, так красиво — его тело на фоне абсолютной нетронутой белизны. И то, как он смотрит, лежа на снегу. Смотрит прямо в глаза. — Сфоткай, Ром, — голос его от холода даже не дрожит. — Блять, — выдыхает Рома, открывая камеру и пытаясь понять, как ему встать. Перешагивает через его корпус, ставя ноги по обе стороны от его бедер, пытается подобрать кадр, где не будет видно его собственной тени. Смотрит на него только через объектив, потому что в жизни все-все становится слишком. И задумывается, что Миша действительно не дрожит от холода. Он лежит голой спиной на снегу в минус семь — и ему нормально. Рома замирает, вспоминая, как отчаянно он впечатывается в него тогда, после побега из собственной квартиры. В ноябре, когда на нем только футболка, шорты и носки, но когда тело нагрето от адреналина и бега, а он сам не лежит на холодной земле. Когда нет снега, а температура едва уходит за минус два. И как он повторяет: холодно, холодно. Ты просто хотел меня обнять? — Эй, Ром, — говорит ему Миша, и Рома отрывает взгляд от телефона. — А? — Б. И выкручивает какой-то ебанический финт, в течение которого Рома теряет координацию и восприятие собственного тела в пространстве. И оказывается сам спиной на снегу, чувствуя холод и влажность затылком через капюшон худи и много-много снега в кроссовках. Миша, по пояс голый, сверху. Миша нависает над ним, упираясь ладонями по обе стороны от головы. Заслоняет ему небо, свет и путь к выходу. — У меня проблема, — выдыхает Миша, и Рома щурит глаза. — Представляешь. За шесть дней забыл, какой красивый у тебя лицевой диск. Гав. Гав. Роме действительно хочется залаять. Залаять, завилять хвостом. Уткнуться своим мокрым носом в его колено, потереться щекой. Облизать все лицо, все руки, каждую фалангу пальца. В процессе обоссаться от счастья, что у него просто есть вот такой вот человек. Не то чтобы у него, не то чтобы есть. Но человек вот такой. Он никогда не чувствовал ничего более унизительного и яркого одновременно. Ничего более стыдного, страшного и восхитительного. — А я про твой и не вспоминал, — врет Рома, и Миша смеется. — Не верю, — нависая сверху, близко-близко. — Почему? — Ты действительно слишком много думаешь. Обо всем. О себе, о Мурашке. О причинах, следствиях и прочей срани. И, значит, обо мне. Миша прав, потому что так и есть, и не прав, потому что в данный конкретный момент у Ромы в голове снова ни Жуков, ни Мурашек. И думает он много, истерически много. Думает, насколько разрушающей оказывается эта влюбленность. Любовь, считает Рома, нужно заслужить. Безусловно любят только дети, даже если их бросили в детдоме. Для любви нужно стараться, учиться говорить на ее языках. Помогать друг другу, спасать друг друга, подпирать. Руки у любви должны быть комнатной температуры, и просто так она не случается, для нее нужны причины — ведь герои книжек проходят вместе через семь кругов плюс два бонусных Ада, осознавая в процессе. Через свои бонусные Рома проходит сам — они все в его голове. Влюбленность в Мишу Мицкевича — это отказавшие тормоза. Внутри ее вакуума нет причин, логики. Она просто случается, просто в наличии, она не задает вопросов и не отвечает, как стихийное бедствие, разрушающая природа биохимических связей, расщепление устойчивых нейронных цепей и формирование кривых новых. Миша ее не заслуживает, но все равно получает, не спрашивая разрешения. — Ты сам себя в раздел «прочая срань» зачислил, если что, не я, — отвечает Рома, чувствуя срез его сигаретного дыхания. Миша смеется, уже просто-напросто ложась сверху, грудь к груди, пах к паху, только колени его уперты в землю по обе сторону от Роминых бедер — и сжимаются. Вес его тела впечатывает в землю, давит на пути к ядру. Лицом он утыкается Роме в шею, от холодного носа по спине стекают мурашки, и не остается ничего, совершенно ничего, кроме как положить руки ему на спину. Ладонями в пики лопаточных лезвий. — Ты такой теплый, — шепчет Миша ему в шею, и Роме хочется завыть. — Как батарея. Грейся. Грейся, (прошу тебя) разрешаю. — Это потому, что я в одежде, — сдавленно выдыхает Рома, останавливая себя от истерического желания укусить его за ушной хрящик. — Не хочешь раздеться? — Иди в пень. — Было бы круто. — Миш, — выдыхает, поворачивая голову, ему в ухо. По спине Миши под его ладонями проходит дрожь — и вряд ли от холода. — Что? — Рома шеей чувствует его улыбку. — Ты заболеешь. — И умру? — Если бы. — А ты включишь «Слякоть» на моих похоронах? — зубодробящим выдохом под линию челюсти. Ты, блять, отрава. Господи, просто согрейся об меня. Согрей меня. — На твоих похоронах я ее спою.