Мандариновый Ротманс

я знаю, что ты ждала,

хотела увидеть букет. у меня были дела,

еле-еле успел в буфет, не купил даже конфет,

но у меня есть пакет с очень прикольной игрой.

да, мне уже достаточно лет и есть еще немного ума,

но это необычный пакет,

ведь ты же это видишь сама.

в пакете лежит пакет, в котором лежит пакет, а это — последний пакет, и в нем уже пакетов нет.

— «пакет», быдлоцыкл

***

понедельник, 5 августа Утро, день, вечер. вторник, 13 августа Утро-день. Катька звонит поболтать, и голос ее, расщепляюще материнский, плавит барабанные перепонки. На фоне хрустящих телефонных помех слышны беззаботные голоса Сашки и его лучшего друга, с которым они утром поссорились, а к вечеру помирились. Детишки эти уже играют в телефоны, а не Лего, и на периферии мозга возникает мысль, что на Новый Год можно будет подарить ему классный планшет. Даже Айпад — придется только выслушать часок Катиных причитаний о том, что нельзя так его баловать, хотя кто еще может это сделать, как не старший брат. Ха, а ведь правда можно Айпад. Деньги давно перестали быть проблемой. Они — проблема, только когда их нет. Вечер. среда, 21 августа Двадцать четыре. Двадцать четыре года. Череда телефонных разговоров: Катя и Саша с ней рядом, мама и папа. Телефон пиликает от поздравлений бывших одногруппников, пришедших по уведомлению-напоминалке. И на работе встать лицом к улыбчивому коллективу, выслушав обобщенное поздравление от начальства. Получить конверт с деньгами под вежливые аплодисменты. Улыбаться, улыбаться и кивать — спасибо, спасибо. Проставиться, заказав в офис десять тысяч коробок пиццы. Двадцать четыре. Вау, дожил. Рома не празднует Дни Рождения, но Марк с Марго и не называют это празднованием — говорят, что просто хотят посидеть на берегу, пока напрочь не кончилось лето. Упакованные подарки лежат на заднем сидении, а в планах пикник как из Пинтереста: и вино, и пицца, и пирожные. Марго говорит, что с этим набором они словно снова в далеком подростковом. Мотор новой машины Марка — китаец с тучей дурацких наворотов — урчит под капотом, и Рома расслабляет плечи, поглядывая на готовящийся к закату Минск, проплывающий под колесами. От шумного монолитного центра к тоскливым спальникам, а оттуда — по трассе к небольшим карьерам, забытым всем миром. И родная дереализация, теплая как угли, на этот раз ощущается щекотно. Как лед, замораживающий момент. Двадцать четыре. Ему двадцать четыре года — так давно не семнадцать, что аж страшно. Все, что было в семнадцать, осталось в полосе сотни километров за спиной. И вот он, взрослый до тошноты, после работы едет на пикник, под которым маскируется День Рождения. В крови — два антидепрессанта, нормотимик и нейролептик. Пить нельзя, но от пары бокалов не сдохнет. Двадцать четыре. Марго кладет плед на каменный пирс, сбоку сломавшийся в голодную воду, пока они с Марком пытаются дохрена эстетично расставить еду. Инстаграм никто из них не ведет, но красивая фотка на память — как дань эстетике. Разве что у Марка в стакане гранатовый сок как наказание для водителя. И нельзя описать это как спокойствие. Нельзя как тоску, или как безмятежность, или как безразличность. Внутри, под грудой, есть радость и умиротворение, тревожность и предчувствие, благодарность и что-то, что-то, что-то. Уровень громкости — ниже сорока процентов. Так действуют таблетки, и это нормально. Рома видит мир сквозь мутное стекло, и это — ладно. Главное, что видит. Иногда он бывает красивым. — Мне, кстати, звонил Антон, — говорит он, разглядывая принт пауков на носках Марго. — Да? — вздергивает бровь Марк. — Ого. Вы давно не разговаривали. — Очень, — кивает Рома. — Он в армии, в курсе? — Ебаный рот, рест-ин-пис, — хмыкает Марго, складывая кусок пиццы пополам. — В армии? — хмурится Марк. — Разве он не уехал в Польшу? Рома косо улыбается. Он сам удивился. Не знал, потому что почти, как и с Женьком когда-то, не общаются. Говорят, что люди находят настоящих друзей или в школе, или в университете, дальше — только знакомства. Рома смотрит на подгоняемые ветром волосы Марка и как смешно от солнца щурится Марго и думает, что, наверное, есть в этом правда. Просто не каждой дружбе суждено дожить. — Уехал, — и Рома кивает. — Но что-то не сложилось, пришлось вернуться. А тут уже загребли. Он в подробности не посвящал, я особо не докапывался. Просто вот такой факт. И это… странно. — Странно? — клонит Марк голову. Кажется, дурацкая тема для разговора, даже если оба — и Марго, и Марк — поддержат и поймут. Но говорить в последнее время становится легче. Сжимающая глотку цепкая рука отпускает, и слова, формирующиеся на корне языка, выходят с одной единственной мыслью: если я могу это сказать, то почему нет? У жизни вообще, оказывается, мало правил. — В том плане, что мы дружили достаточно крепко, и гуляли, и жили вместе, и так далее, а теперь я, если честно, вообще редко про него вспоминаю, — пожимает плечами Рома, криво усмехаясь. — Как будто просто знакомый. — Жиза, кстати, — кивает Марго. — Я тоже об этом думала. Рома не удивлен. Просто улыбается ей в лицо. — Даже Мурашка, — кивает он Марку. — Мы же правда были близки. И ты, и я. Столько тусили в одной компании, столько говорили, а потом одна эта ссора — и вот уже спустя столько лет ее как будто и… не было. А ведь она, Алена Мурашко, была. Она — кирпичик в фундаменте последнего класса школы, стяжка первого года университета. Рома помнит ее кривые клычки, длинные ногти и холодный блонд, но больше не может мысленно воспроизвести голос или смех. Память упорно пытается ее стереть. И все закончилось там, возле бара, когда она ударила его по лицу. Никто не умер — все продолжили жить свои жизни порознь. Рома думает, что, если бы каждая пощечина смогла начисто выбросить человека из головы, Миши Мицкевича бы так же не существовало. Но Миша Мицкевич не просто был — он все еще где-то там, на фоне, есть. У него к Роминой памяти иммунитет. Его призрак не уходит, даже если делать вид, что не замечаешь. Иногда это даже красиво. — А Леня? — спрашивает Марк. — В курсе, чем он сейчас занимается? — Леня писал мне недавно, — хмыкает Рома. — С социологическим опросом. — О боже, — выдыхает Марго. — Спрашивал, какие советские мультики меня пугали. По его статистике, лидирует робозаяц из «Ну, Погоди», но это для нормисов. Для андеров — «Потец». Судя по всему, у него, как и всегда, все более-менее хорошо. Тоже, собственно, странно. С Леней ведь мы тоже много тусили вместе. — А Ян, боже упаси? — вздергивает брови Марго. — Я же, ну… тоже дофига времени с ним провела. Мы почти постоянно были рядом. А потом раз — и все. — Бог уберег, — морщится Марк, и Рома смеется. — Ты до сих пор злишься? — спрашивает он, качая головой. — А он что-нибудь сделал, чтобы я не злился? — В пизду пидора, — отмахивается Марго. — Не скучаю. Я вообще считаю, что человеческие отношения переоценены. Ну, не в целом, а в том плане, что нужно страдать по человеку, которого давно рядом нет. На кой мне этот лишний стресс? — Да я не про стресс, — говорит Рома. — Это просто странно. Что вы можете быть близки, а в итоге, когда пути разошлись, даже не скучать по тому времени. — Значит, время на самом-то деле было хуевое, — выдыхает Марго. — Не думаешь? Рома бросает короткий взгляд ей в тихие-тихие глаза. И думает, что нет. Дело не во времени. Для человека дело всегда в другом человеке. Потому что и Марго, и Марк, и Саша с Катей — все они пришли в его жизнь, ступив на раскол. Они никогда не видели его целым. Просто умудрились сохранить баланс, перепрыгнуть через пропасть. Остаться. И оказаться здесь, в его двадцать четыре. На берегу нагретого остатками лета карьера, рядом с ветряными прорезями воды. Клетчатый плед, запах пиццы и привкус вина, дающего в голову так же активно, как в подростковом. И рядом с Ромой, громкость которого понизили до удовлетворительного. — Нет, не думаю, — качает головой Рома. — Гляньте на него, — фыркает Марго. — Нитакуся, блин. — Я согласен с Ромой, — говорит Марк. — Дело не во времени. — Нитакуси, — закатывая глаза. — Ладно. Возможно, спиздела херню. — Просто жизнь, — пожимает плечами Марк, поднимая лицо к небу, щурясь от солнца. — Иногда так случается. И даже близких людей можно отпустить без особой трагедии. А иногда близкие люди становятся трагедией. — Фелосаф, — дразнится Марго, и Марк беззлобно закатывает глаза. — Отцепись от меня, — бросает с улыбкой. — Да вы тут как два этих… два деда, блин, за стопками на кухне в пять утра. Надо слушать свой организм. Не скучается — ну и похуй. Скучаешься — поскучай. Че бубнеть-то? Рома улыбается, чувствуя, как солнце лижет пряди волос. Момент не кажется особенным — просто хорошим, спокойным. Стоящим того, чтобы вспомнить его посреди хреновой недели, в конце дерьмового дня. В конце концов, его День Рождения в две тысячи двадцать четвертом вышел куда лучше, чем в родном две тысячи восемнадцатом. У этой жизни все еще есть шансы. — Это да, — кивает Рома. — И вообще, — и Марго берет в руку бумажный стаканчик с вином, выравнивая спину как перед тостом. — Сегодня День Рождения Ромы, так что похуй на всех, кого здесь нет. Им не повезло, пусть идут в сраку. Не похуй на нас, которые здесь есть. И вспоминается Мишин тост на Дне Рождения Жени. Выебистый, громкий. Смешной до одури, беззаботный в идеальной концентрации. Момент тогда казался особенным — возможно, так и было. Главное, что в итоге он оказался достойным того, чтобы однажды вспомниться. — Замечательный тост, — кивает Марк, поднимая свой печальный гранатовый сок. — Да, спасибо, — и они вытягивают руки со стаканчиками друг к другу. — Так что будь счастлив, котя, — нежно говорит Марго. — Похуй на всех. Рома искренне улыбается ей в ответ. четверг, 29 августа Утро. По пути на работу картина светлее взгляда на солнце: девочка лет пяти с размаху падает в лужу, и бабуля, стоящая рядом, охает-ахает, машинально прикрывая рот руками. А девочка боязливо смотрит, вскидывая бровки, но не сдерживается — смеется визгливо и громко. На ее красивом розовом комбинезоне остаются грязные мокрые пятна, похожие на акварельные разводы. День и вечер. пятница, 5 сентября Утро. Яйцо на сковородке растекается в форму звезды с волнообразными пиками, и Марго в ответ на его фотографию записывает голосовое с шутливым «нихуя себе ты художник, классно видишь». Рома улыбается и проигрывает его два раза подряд, едва не упуская момент, когда звездное яйцо начинает подгорать. День. Без очков и линз драный черный пакет, стекающий по слабым порывам ветра и дрейфующий по асфальту, восхитительно похож на уличного кота, и Рома начинает идти в его сторону, чтобы погладить. Додумывается поздновато. Проходящий мимо мужик непонимающе смотрит на его обратный разворот, следя взглядом за пакетом, и нужно успеть пройти мимо, прежде чем тихонько самому себе засмеяться. Вечер. Тревога стискивает грудину, раскалывает хлипкий череп сигналом к бегству. День уборки — суббота, но и вечер пятницы подойдет. Двух зайцев: и отпидоренная хата, и не сойти с ума в ожидании действия нейролептика. Иногда кажется, что бесполезно пытаться убить тревогу — приходится находить ей применение. И завтра, в субботу, совсем не придется напрягаться, когда после тяжелой недели хочется простого человеческого пожить. Хочется пожить. суббота, 14 сентября Этот город его не помнит. Разговаривает с ним как с дальним родственником, которого никто — ни малыши-новостройки, ни старички-панельки, ни двоюродные ларьки или ворчливые тетки-клумбы — не хочет видеть рядом, но и не находит смелости прогнать. Прогулка — как одолжение. Ходи, смотри, но не трогай. Часть продуктов ко Дню Рождения Игоря тяжелит рюкзак, и Рома даже рад, что у мамы всегда все системно: лучшее мясо для шашлыка — в небольшой лавке возле набережной, самые дешевые овощи — в Санте, а алкоголь — конечно, Семь Пятниц. Нужно обойти полгорода, чтобы собрать достойный стол. Асфальт и тропинки дворов скользят под кедами, и все вокруг вызывает больше дежавю, чем воспоминаний. Как будто однажды вот здесь, на облупленной лавке грязного желтого цвета, они с Женьком слушали Нойза прямо с динамиков. А вот на то перекошенное дерево однажды кто-то словно бы закинул его рюкзак. Это вроде как было с Ромой. Наверное, по-настоящему. — А ты что пить будешь? — спрашивает мама, сдувая со лба прядь волос. Она совсем другая. Рома впервые видит перед собой привлекательную женщину, дышащую жизнью, а не вечно замученную уставшую маму. В этом нет ничего от внешнего вида. Обычные джинсы, безымянные кроссовки, футболка с дурацким принтом и заколотые крабом волосы, а все равно так красиво — так красива. Красота, вернувшаяся спустя столько лет от начала ее трагедии. Оксана скинула ненавистную материнскую шкуру. — Легкое что-нибудь, — пожимает плечами Рома. — Шампанское. — Да что ты. Что, на это ваше винище уже не тянет? — Винище? — вздергивая бровь. — Ну эта, как ее… — неопределенно ведет она рукой. — Виния Арт? А, нет, господи, Келья. — Да никогда и не тянуло, — усмехается Рома. — Ага, поболтай еще. Упивались же как черти в подростковом возрасте. Рома улыбается, вспоминая вкус Старой Кельи, сейчас сравнимый с кружкой блевотины. И пиво с Антоном, и вино у Лени, и отвертка у Яна — все это было куда выше и качественнее, чем ее гадкий вязкий привкус и окрашенные в бордовый язык и губы. Старая Келья тоже осталась здесь, в этом городе. Она вряд ли помнит Ромку Адамицкого. — Да не особо-то мы и упивались, — отмахивается Рома. — Нормально. — Ну да, да. Так, еще нужно будет зайти в Евроопт, там у них хлеб всегда хороший и свежий. Собираюсь с рыбой красной наделать бутербродов. А я рыбу вообще записывала? Напомни, а то я уже замоталась, ей-богу. Маленькому мальчику, до сих пор хныкающему внутри, обидно, что она вот так бегает ради Игоря, чего никогда не делала для него самого. Ее подруги и его друзья со своими семьями, сам Рома — все собираются на бабушкиной даче, чтобы отметить. Шашлыки и салаты, хорошие часы в подарок, все приготовь, и пригласи, и проконтролируй. Рома маленького мальчика не слушает. Детское нытье вообще тяжело выносить слишком долго. Громкость мира — ровно середина, эмоций — чуть ниже. И сейчас, под укутывающим ранним сентябрем, ему просто приятно ходить по городу, который его не помнит, рядом с мамой, которая всю жизнь ждала, когда он вырастет. Которая тоже терпеть не могла хныканье маленьких детей — в этом они с ней похожи по крови. Нет в этом ничего плохого. Разве что плечи уже болят от тяжелого рюкзака. — Кстати, ты с тем мальчиком, как его… Миша, точно. С Мишей общаешься? — спрашивает вдруг мама, кивая на панельку через пару домов. — Это ж его дом, да? Рома моментально находит взглядом его балкон. На корне языка всплывает привкус Ротманса, а в носу — фантомный химозный аромат Винстона. И замирание сердца, и смех битом по барабанным перепонкам, и холодные ладони, внезапно заползающие под футболку. Шанс того, что сейчас из подъезда может внезапно выйти Миша, слишком высокий. В их крохотном городке негде спрятаться, каждый поворот ведет в тупик. Он может появиться вот так, прямо перед ним. Повзрослевший и, может быть, совсем-совсем другой. Может, он больше не пьет и не курит, не шутит и не дурачится. Рома не в курсе. Рома помнит Мишу дольше, чем знал. — Нет, — отвечает. — Давно уже. — Я так и не поняла, это ваши встречи выпускников совсем не устраивают? Или просто ты на них не ходишь? — спрашивает мама, доставая из сумки листок со списком продуктов, чтобы перепроверить наличие красной рыбы. — Устраивали вроде на пятилетие, — наобум и не зная. — У меня не было времени. — Ты сходи, если будет. Это кажется, что фигня, а оно очень приятно. Повидаться со всеми, поболтать, повспоминать. Вот увидишь. Рома молча кивает, цепляя взглядом балконное окно. Пробует на вкус мысль о том, наверняка ли разобьешься, если спрыгнуть, или есть шанс остаться живым. Там, внутри, на подоконнике наверняка остались въевшиеся разводы сигаретного пепла. Этот старенький панельный дом тоже помнит Рому дольше, чем знал. воскресенье, 22 сентября Утро. День. Между пустотой и тревогой сложно найти баланс. На работе хочется пустоты — в ней тихо, молча и без лишних истерик. Сосредоточиться тяжело, потому что не хочется, но можно, если себя заставить. Наткнуться бы еще на точку, где пустое время бежит так, что не успеваешь моргать, а не растягивается, как полоска меда, что все никак не отлипнет от ложки. А иногда удобнее тревога. Лучше в субботу, перед плановой уборкой. Или в воскресенье — маленьком кусочке свободы в череде трудовых выебудней, где нужно поделать дела. И вот бы несильно, без ощущения паники. Без желания взобраться под потолок, или пробежать марафон, или раскрошить сжатием челюстей зубы. Плохо, когда наоборот. Если нужно сосредоточиться на рутинной работе — невозможно унять физическую потребность тела к движению. Если нужно заняться своими делами — нереально заставить себя отлепить ебало от подушки. Иногда роли путаются, штекеры втискиваются в неверные разъемы. Бывает. Так, наверное, неправильно, но так есть. Вечер. понедельник, 30 сентября Утроденьвечер. вторник, 8 октября И утро, и день, и вечер. среда, 16 октября — Мне хочется поныть тебе, но я боюсь. Рома отрывает взгляд от ноутбука, смотрит на лежащую лицом в потолок Марго, лениво перебирающую короткую волнистую прядь волос. Даже двигаться тяжко, так они вдвоем обожрались чипсами и пирожными, которые она захватила после работы. — Что? — лениво бросает Рома, сглатывая зевок. — Ну, тема такая, — ежится. — Триггерная. Боюсь тебя триггернуть. — Чего нахуй? — усмехаясь. — Какие триггеры? — Ладно, — закатывает Марго глаза. — У меня просто отпуск с понедельника, знаешь. И вот эту неделю работать просто невыносимо. Правда, я вот в рот ебала все вокруг. Время тянется, брэин из нот брэйнинг, просто уже мечтаю об отпуске. — База, — пожимает плечами Рома. — В чем триггер? — Это же никогда не закончится, — и ее голос звучит очень тихо. Рома выдыхает, отодвигая ноутбук в сторону и ложась на спину рядом с ней. Взгляд утыкается в белый потолок его новой съемной квартиры — хорошей и просторной, с настолько свежим ремонтом, что в воздухе до сих пор пахнет мебельным магазином. Им с Марго не нужно смотреть друг другу в глаза при разговоре. Они вполне умеют друг друга слышать. — Понимаешь? — почти шепчет Марго. — Ваще никогда. Все свои возможности в духе «заниматься любимым делом, сделать хобби работой» мы проебали, наверное, уже вконец. — Что за пессимизм? Вдруг я еще могу стать самым высокооплачиваемым в мире волейболистом, а ты откроешь какую-нибудь кафешку. Я буду мячики забивать, ты — платить официантам два рубля за смену. И все шикарно. — Ага, станем мы, блять, — отмахивается Марго. — Не, Ром. Мне кажется, мы все проебали. Рома мягко улыбается, потому что не может перенести на себя этот шаблон. Нельзя что-то проебать, если ничего не было. Он как будто всегда по-настоящему находился здесь, даже если пытался убедить себя, что может дотронуться до неба. Никаких мечтаний о прекрасной волейбольной карьере, никаких бесконечных путешествий, развлечений и знакомств. Эта сахарная выдуманная жизнь всегда находилась за экраном телевизора или телефона с открытым Инстаграмом, а в его маленьком белорусском мирке была мама, работающая пять-через-два, коммуналка и безэмоциональные лица в автобусах, похожие на маски утопленников. Никаких начальных капиталов, великих стартапов и «из грязи в князи». Все как у людей. — Как и большинство, — отвечает он, глядя в потолок. — Поэтому мы просто будем работать. И работать. И работать. И как только это перестанет быть тяжело, возникнет ебучий отпуск, который ты ждешь больше всего. А потом опять привыкать. А потом опять блядский отпуск. И так по кругу. Вот прям до пенсии, где можно уже на лавке Яна обсирать. Жизнь становится хуже, когда долго думаешь, что могло бы быть лучше. Да, могло бы. И лучше, и хуже, и никак — жизнь вообще человеку ничего не должна. Рома чувствует лишь пожирающий поток времени, непрерывную линию с подъемами и спадами — все в итоге похоже на кардиограмму. Ритм человеческого сердца всегда бьется в две стороны. — Ты только сейчас это поняла? — хмыкает Рома. — Нет. Я просто обычно об этом забываю, чтобы жилось легче. — Не беги от этой мысли, — спокойно и мягко. — Это реальность. Вот и все. — А нужна ли тогда нахуй такая реальность? — Может, нужна. Может, нет, — пожимает плечами Рома. — Меня устраивает то, что выбор всегда за мной. Или за случаем, если меня завтра вдруг ебнет какой-нибудь Форд на переходе. — Ты так втыкаешь на переходах, что я удивлена, как тебя все еще не удавили. — Не удавили же. Значит, выбор остается моим, — и улыбается. — Так и что мы, блять, — выдыхает Марго, перекатываясь на бок и уныло подпирая голову рукой. — Выбираем работать, работать и работать, чтобы потом ждать, ждать и ждать блядского отпуска? Тишина в ней с каждым годом все более отчетливая, осязаемая, к ней практически можно прикоснуться пальцами. Наверное, это и имел в виду Леня, говоря про соулмейтов. И соулментов тоже. Марго смотрит на него уставшим, но живым взглядом, и от ее рук пахнет Лэйсом с зеленью. В детстве хотелось зарабатывать деньги, чтобы покупать сколько захочется чипсов. Оказывается, это действительно так круто, как и казалось. — Видимо, да, — мягко отвечает Рома. — И чтобы в отпуске сходить на картинг. Мы хотели, помнишь? — Ну мы и долбоебы, — морщится Марго, и он смеется. — А кто сказал, что мы не можем быть долбоебами? Марго усмехается и, придвигаясь ближе, кладет голову Роме на грудь, прямо на сердце. А тот, утыкаясь носом ей в макушку, задумывается, как же это все-таки удивительно: его период в квартире у Яна был ударом вниз, а нашедшаяся там же Марго — вверх сквозь потолок. Возможно, именно так он все-таки смог прикоснуться к небу. Для этого не нужны ни карьера, ни стартапы, ни капитал. четверг, 24 октября В череде договоров и документов давно тесно и нечем дышать, даже если теперь приходится руководить такими же малолетними МГЛУ-шниками, скидывая на них всю рутину. И поэтому сердце бьется быстрее, а глотка разжимается, когда начальник сухим гадким тоном говорит, что они готовы перевести его в дочернюю СМИ-компанию. Никаких больше строгих писем и выученных наизусть бланков — это все остается в знакомой коробке его первого офиса. Здесь есть все: развлекательные и научные статьи, английский и китайский, новые стили письма и новые скрипты. Повышение не первое, но приятное. И неважно, что шаг вперед все равно ощущается шагом вбок. Главное, что ощущается. пятница, 1 ноября Корешок учебника истрепанный и шершавый. — Марк, — говорит Рома, оборачиваясь через плечо и поднимая книгу. — Это что? Марк, сидящий на диване, щурится из-за заметно просевшего в последние годы зрения, и по лицу его мгновенно, всего на миллисекунду, проносится странное выражение. Словно бы напуганное. Или виноватое. — Учебник по польскому, — отвечает Марк, зачем-то кивая. — Ты учишь польский? — фыркает Рома, разворачиваясь и открывая книжку. Страницы у нее серо-желтые, пахнущие старым замученным шкафом. Дурацкие картинки, как и в любых учебниках английского, кое-где выделенные вручную слова и много заметок на полях неизвестным почерком. Взгляд бежит по тексту — вроде и понятно, а вроде и хуй там. — Учу — это пока что громко сказано. Скорее, прощупываю, — отвечает Марк. — Пока что? — глядя исподлобья и чувствуя нарастающую тревогу. — Да. — Почему именно польский? Он знает ответ. Марк уже говорил, говорил не один раз — и в университете, и после. Рома просто решил не запоминать, чтобы не смотреть так далеко в будущее. В то самое, где Марк планировал переезжать в Польшу, чтобы оттуда рвануть дальше в Европу. Ему всегда было тесно в душном монолитном Минске и крошечных границах Беларуси. — Тебе бы тоже пригодился, — вместо прямого ответа говорит Марк. — Мозг развивает отлично. Один алфавит чего стоит. Если честно, немецкий учить мне было легче, чем даже просто щупать польский. — Мозги не молодеют, — наполовину искусственно улыбается Рома, нервно бегая взглядом по странице. — Я думал, что белорусам должно быть легко с польским. Они созвучны, похожи в грамматике и построении. — Думаю, ты бы выучил быстро и без таких вводных данных. В грудине становится тяжело, словно гравитация тянет ребра вниз. Рома ведь тоже мечтал уехать. Пойти по протоптанному белорусскому пути: Литва, Латвия или Польша, а дальше — безвиз, лоукосты, улицы и памятники. Как Мишина тетка, магнитиками которой был усыпан холодильник на их кухне. Эта мечта слишком яркая, чтобы стухнуть под толстым слоем земли, но слишком маленькая, чтобы ослепить привычную безопасную рутину. А у Марка все внутри — яркое и громадное. Марк может уехать, и Рома плохо представляет, что с этим делать. — Ром, — тянет тот, и в башке мигает красная лампа. Он обещал себе так не делать. Не переводить тем, которые однажды всплывут, и не сжигать пути, на которые стремно ступать. Но это — про Марка. А все, что связано с Марком, может ударить больнее, чем способны заглушить антидепрессанты, нейролептики и нормотимики. — Пойдем, — мягко говорит Рома, аккуратно глядя на него. — Марго ждет. Спустя столько лет тоска в его глазах переливается за границы радужки, ее больше не способен сдержать даже темный барьер окантовки. На неозвученный вопрос невозможно получить вменяемый ответ. Нет ничего сложного в природе их отношений с Мишей — они никогда не были цельными. Но это — про Марка. Марк — целое, просто сшитое из лоскутов металла, ткани, пластика и бумаги. — Да, пойдем, — кивает Марк, вставая с дивана, и мягко улыбается. Рома давно не спрашивает самого себя, зачем он сдался Марку, потому что у того всегда был и есть выбор. Не спрашивает, зачем тот рядом, потому что благодарен этому простому факту. И зачем Марк ждет, и чего ждет, и ждет ли вообще, и почему не двигается по-настоящему дальше, за череду бесперспективных знакомств, подальше от центра. Лишь иногда задается вопросом, что же все-таки делать, если это однажды закончится. суббота, 9 ноября Ничего не выбешивает больше хрустящей упаковочной бумаги. Гнется куда не надо, а куда надо — отворачивается жопой. Двусторонний скотч хрен отдерешь от пальцев, ножницы тупые, и надо было позвать Марка, чтобы он помог упаковать эту маленькую коробочку. Лучше, конечно, Марго, у нее всегда отлично получалось что-то делать руками. Но, наверное, просить Марго упаковать подарок на свой же День Рождения — уже слишком даже для Ромы. Зато к скорому Дню Рождения Марка ее вполне можно будет припахать. — Боже, спаси и сохрани, блять, — шипит Рома себе под нос, сидя на полу и перематывая видос-инструкцию в самое начало уже в пятый раз. Еще минут десять мучений, разобраться с красивой красной лентой. Рома облегченно улыбается, крутя укутанную в строгую крафтовую бумагу коробку, внутри которой лежит новенькая электронная книжка, за которую Марго даст ему лютой пизды, потому что ты-что-совсем-с-ума-сошел-столько-денег-тратить-господи-ты-что. И невольно вспоминает бутылку водки вместе с парой учебников по английскому. И чуть раньше его свободное: можешь себя бантиком обвязать. воскресенье, 17 ноября Утро. Проснуться, зубы. А после кофе, как и всегда, дико рубит. И спать неровными урывками, в которых тонет день и захлебывается вечер. понедельник, 25 ноября Утро, день, вечер. Нельзя выдвигать к осени слишком много требований. вторник, 3 декабря И он ведет пальцем по белым полосам на рукаве. Иногда эта режущая память становится невыносимой. Рома помнит, как однажды, совсем-совсем пьяный, залез шутки ради на форумы по вопросу, как можно забыть свою первую любовь. Сообщений, ссылок и обсуждений было столько, что стало легче. Стоять по пояс в грязи всегда приятнее с кем-то рядом. Он не один такой. Не первый и не последний. Сначала легче, а потом — страшно, когда среди сообщений начали попадаться цифры. Десять лет, пятнадцать, двадцать. Вышла замуж или женился, дети, дом, собака, а там, в башке, все еще сидит она. Свободолюбивая и бесстыдная, бессовестная и беззаботная. Первая влюбленность — ядерный взрыв. Бабахнет всего один раз, сметет полконтинента. Пепел осядет, пожары задохнутся, а последствий — на десятки лет вперед. Последствия могут длиться дольше, чем живут люди, которым канцерогенами разъело нутро. Его помнить надоело, но иначе не получается. Иногда Роме становится легче, потому что эмоция эта стала родной. А иногда — совсем-совсем страшно, что он пронесет ее сквозь всю свою жизнь. Страшно, что каждый угол окажется тупиком. среда, 11 декабря — Пиздец ебаный. Рома с Марком вдвоем дергаются от ее резкого возгласа, оба, как сторожевые псы, ведут головы и напрягаются всем телом, хотя бить тут, в ее квартире, объективно некого. Разве что нового крыса Паланика, который шуршит в клетке какой-то маленькой розовой тряпочкой. — Что случилось? — хмурится Рома, глядя на Марго в упор. — Мне Инста Яна в реках подкинула, — морщится та в телефон. — Господи, — выдыхает Марк, прикрывая глаза. — А пугать зачем было? — Потому что это страшно! Зашла посмотреть мемасы, а тут это чувырло вылезло. Рома облегченно выдыхает, покачивая головой. Ян был настолько давно, что уже практически перестал существовать. В памяти остались лишь урывками скрежет его зубов из-за мефа, гадкие укусы в шею, собачья кличка. И как он, паленка под Мишу из Фикс-Прайса, говорит, что Миша — его дешевая копия. Идиот. — Дай посмотреть, — и Марк наклоняется к ней со своего кресла, протягивая руку. — Не дам, — дергается Марго и прижимает телефон к груди. — То есть. Э-э. Зачем? — Ты же его не видел никогда, да? — хмыкает Рома, глядя на серьезное лицо Марка. — Бог уберегал, — кивает он. — Дай, пожалуйста. Мне правда интересно. Лицо у Марго такое, будто она, мешкая и не решаясь, протягивает тому не телефон, а гранату с вырванной чекой. Рома вспоминает злость Марка: чистое до белизны бешенство в сжатых зубах, в поднятом к потолку голодном взгляде. И как тогда, на его кухне, впервые было по-настоящему страшно находиться рядом с человеком. Марк матерится — всем пиздец. Марк злится — пиздец всему. Лицо его практически не меняется, пока он листает профиль Яна с телефона Марго, но микроизменения Рома замечает. Чуть нахмурены брови, верхняя губа быстро, как от короткого заряда тока, дергается. Отвращение. Марку противно смотреть на этого человека даже через экран и обработанные тысячью олдскульных фильтров фотки. — У тебя на лице написано «фу, блять», — фыркает Рома, и Марк кивает. — Фу, блять, — отдает ей телефон, и у Ромы в такт смеху вскидываются брови. — Не, ну, справедливости ради, так-то пацан он симпатичный, — язвит Марго. — Нет, — строго и серьезно говорит Марк. — И то верно. Туда-а-а-а его. Рома упустил момент, когда Ян стал их локальным мемом. Вроде еще не бабки с дедками и не на лавке, а обхуесосить пидора — за милую душу. В основном, конечно, из-за Марка. Есть что-то абсолютно прекрасное в том, как он не может Яна терпеть. — Хорошо, что я не веду Инстаграм, — говорит Марк, возвращаясь на кресло. — Ты дурень, — бросает Марго. — С твоим-то лицом. — Что не так с моим лицом? — Маркович, с ним настолько все так, что даже страшно. С этим невозможно не согласиться. Спустя столько лет к лицу Марка можно было привыкнуть уже сотню и один раз, но в нем постоянно открывается что-то новое. Отражающее нутро, интерпретирующее характер. В мягкости улыбки, в горбинке на носу. В широко раскрытом, как распахнутая настежь грудная клетка, взгляде. Марк кажется Роме красивее с каждым годом. — Сочту за комплимент, — кивает Марк. — Я, кстати, недавно зашел в ВК в одну старую переписку, и он мне сразу выдал рекомендации моих бывших одноклассников. Я уже и забыл их имена. — Иногда эта функция вполне в тему. Интересно посмотреть, как изменились люди, которых ты когда-то знал, — говорит Рома, краем мозга осознавая, что понятия не имеет, что там стало с его бывшими одноклассниками. За исключением одного. И то — давным-давно, в пьяном угаре. — Да все они додиками стали, — отмахивается Марго. — Да, — усмехается и кивает. — То ли дело мы. Три Д’Артяньяна. — Йес. И позже, когда они одним глазом смотрят фильм, Рома думает: почему нет? Правда ведь интересно. Вдруг у одноклассников уже есть по паре тугосерь. И поэтому он проходит четыре круга ада, восстанавливая старую страницу в ВК, где до сих пор сохранены школьные чаты и безликие переписки, почищенный плейлист, по-подростковому претенциозные картинки в сохраненках. И первым Рома сталкивается с сообщением Кристины. Двухнедельной давности, в предпросмотре — вопрос, собирается ли Рома прийти на встречу выпускников в феврале двадцать пятого. Мол, человек собирается немного, но все-таки. Точно будет она, Дима Красович, Юля с Алиной, Егор и… Миша. Если да, то она добавит его в чат. В ушах становится громко. На языке всплывает привычный кровавый вкус от исполосованного стеклом горла. И сердце-предатель сбивается сразу, шумит в ушах, наращивает тревогу. Иногда кажется, что все не так уж и плохо. И наткнуться на Мишу случайно нестрашно, и посмотреть в лицо прошлому — как нехуй делать. А оно страшно. Страшнее, чем любой подкроватный монстр. На словах все — Львы Толстые, а на деле от «нехуй» остается только «хуй». Ха. Оказывается, семи лет все еще недостаточно. Рома сглатывает, воровато поглядывая на Марго и Марка. И аккуратно отпускает окно предпросмотра диалога, оставляя сообщение непрочитанным. Прикрывает глаза и представляет, сколько понадобится времени, чтобы мозг забыл про эту информацию. Мозгу не привыкать бегать, даже если ему обещали, что карьера закончена. Нет. Все. Как-нибудь потом. Из беседы класса улетела пара человек, но в основном все остались просто быть и молчать. Рома первым тычет на профиль Жени, где с фотки на него смотрит уже совсем-совсем взрослый парень с какой-то ретро-тачкой на фоне. Все такая же короткая стрижка, кривая горделивая улыбка. Профиль пустой, без ссылок на другие сетки. Женя совсем другой. Жени словно и не существовало. А вот у Кристины есть ссылка на Инстаграм. Больше десяти тысяч подписчиков, красиво оформленный профиль с миллионом публикаций, куча актуальных. Она уже тоже совсем-совсем не девочка-подросток, но губы все такие же бордовые, а карешка — такая же ровная. Рома мотает профиль вниз, стараясь долистать до дома. И дом — две тысячи восемнадцатый и семнадцатый — встречает его розовым фильтром, надписями-цитатами, нелепыми постироничными мемами поверх красивых фотографий. Закатами. Вином в бокале, рваными на коленях черными джинсами. Он все это видел. Некоторые из фоток делал Женя. И щемящее чувство, будто что-то безвозвратно потерял. В башке шипит знакомыми голосами: Миша, Миша, Миша. И шепот о том, как это было бы — увидеть его на встрече выпускников. Рома бездумно листает актуальные Кристины, стараясь не поддаться. Истории про спорт, и про жизнь, и про какие-то проблемы со здоровьем. Все, лишь бы не смотреть еще и его профиль, потому что и так не вытравить, не выбросить. Не убежать — бегает Рома действительно хреново, если не от себя. Вдох-выдох. В двадцать четыре стыдно бояться призраков. Будет круто, если однажды получится обогнать Мишу. четверг, 19 декабря Утро. День. А вечером Юрий Витальевич, его улыбчивый добродушный психиатр, снова повышает дозировки. Снова говорит, что улучшения есть, и улучшения хорошие, и динамика положительная, хоть и бывают дни-пустышки, дни-ловушки, недели-просрочки. Рома с ним согласен. Роме пока что достаточно чувствовать себя живым. вторник, 31 декабря 2024 — среда, 1 января 2025 Красивое серебряное ожерелье для мамы и навороченный мультитул для Игоря лежат в оформленных Марго коробках под маленькой елкой, в груди кусается инородное ощущение празднования Нового Года дома, а две тысячи тридцатый ближе, чем две тысячи семнадцатый. И снова все как перед восемнадцатым: мама и ее подруги, широкий стол-книжка с тонной еды, бесконечные искры шампанского в бокалах и десятки интонаций под шум песен из нового плазменного телека. Нет только бабули. А еще не нужно отпрашиваться, чтобы после нуля куда-то пойти. Даже жаль, что идти некуда. Хочется нажраться. В говнину, мясо и сопли. Не потому, что грустно или тоскливо, а просто так — с психофармой особо не выдавалось возможности и безрассудства наебениваться все это долгое неровное время. А еще, возможно, потому, что так заглушилось бы ощущение, будто он только в гостях у знакомых, а не дома у мамы. Но оно, это ощущение, даже приятное. Ни к чему не обязывающее. Так лучше. Так спокойнее, правильнее и справедливее. Мама пышет жизнью и улыбается ярче, чем за все восемнадцать лет до этого, а Игорь — просто абсолютно нормальный мужик без лишней припезди. Домовитый, рукастый, добродушный и смешной. Они тепло смотрятся вместе, согретые уходящей молодостью, и Рома рад, что оказался на достаточной дистанции, чтобы никак им не помешать. Никто ни в чем не виноват. И мамина подруга насильно сует ему обрывок салфетки с ручкой, чтобы написать желание. Звук бокалов в такт громкой долбежке курантов с телика, суматоха последних десяти секунд двадцать четвертого года, огонь зажигалок и спичек с тянущимися к потолку язычками пахучего дыма. Рома улыбается, чокается. И выпивает бокал шампанского со спаленной дотла бумажкой, оставшейся пустой. февраль В детстве хочется вырасти, чтобы иметь свой дом, и машину, и деньги. Когда вырастаешь, оказывается, что купить квартиру — это что-то на инопланетном, да и не то чтобы на съемке плохо жилось. Содержать машину тяжелее, чем заказать такси или сесть в метро, а деньги стоят по восемь часов пять дней в неделю минимум. В детстве кажется, что мир огромный, и места в нем хватит на всех. март Рома думает, что это дети просто маленькие. Мир не сужается, когда вырастаешь. Ты просто становишься с ним вровень, а на равных все уже не кажется таким сложным. Думает, что люди любят поиграть в училок литературы, старающихся найти глубину там, где автор на самом деле просто описал сапог. Мирок простенький. Из сложного в нем только человек. апрель Сложный настолько, что не подобрать механизмов на замену бракованных. Забавно: до дрожи в челюстях бояться врача и его белоснежных таблеток, ступить в его синтетический кабинет — почти как подвиг, переломная точка. А потом тихонько и молча недоумевать, что эти круглые-квадратные-прямоугольные детальки из спрессованной химии не справляются с тем, чтобы просто сделать из него нормального человека. май На их смену приходят товарищи посерьезнее — и не справляются, просто помогают не делать выбор. Взрослый человек автоматизируется. Уже не думает о домах, машинах и круглосуточных развлечениях, мыслит категориями понедельник-воскресенье, аванс-зарплата, спать-проснуться, работа-отдых. Или тревога, или пустота, или более-менее. Все эти детальки слишком простые, чтобы помочь сложному человеку. Они способны только его спасти. И спасать, и спасать, и спасать. июнь Чем лучше жизнь, тем она хуже. Потребности всегда растут прямо пропорционально. Того, что всего полгода назад казалось несбыточной мечтой, оказывается недостаточно. Вставать по утрам, и делать уборку, и видеться с людьми, и не пробираться сквозь терновые ветви. Не делать выбор каждый день, потому что слой с нужной стороной заблокирован. Все становится нормой, даже если однажды казалось утерянным. июль Сложному человеку всегда и всего мало. Ему кажется, что где-то там, на закрытом приватном мероприятии для «нормальных», люди тусуются лучше и веселее. Живут на полную катушку, получают удовольствие от каждого мгновенья, никогда не грустят. И у них все хорошо — не «более-менее», не «и-так-сойдет», а заветное бесценное «хорошо». Что у них, «нормальных», есть что-то большее, чем просто жить. Что-то, чем они совсем не хотят делиться. август Повышение на работе. В коллективе — свой среди своих. И больше нет страха, что сделаешь что-то не так. Работа отточенная, скучная и интересная в идеальной концентрации. В ней все понятно, как в устройстве Презент Симпла. Нет планов на грандиозные покупки — и деньги всегда в наличии. Идеальный ворк-лайф-баланс. Волейбол строго по настроению, прогулки по свежему воздуху, даже если он душный или морозный. И чтение, и фильмы, и этот наполненный до краев узкий круг друзей. Не стыдно потратить день, чтобы воткнуться в сериал, и нет ощущения, будто хочется закрыться в сплетении квадратов квартиры. Люди перестают быть врагами, когда ничего от них не требуешь. И по пивку с Игорем, и в Майнкрафт с Сашкой, и посидеть на кухне с Катей. Послушать рассказы папы о волейболе, посмотреть маме в виновато-живые глаза. Быть вплотную к Марго. И чтобы Марк — рядом. Уровень понимания друг друга — семьдесят процентов. Человеческая норма. Смесь тревоги, пустоты и более-менее. Без расписания. В этой всей нормальной жизни Рома не находит только этого их заветного «счастья». сентябрь Сложно понять: таблетки, или смирение, или взросление. Миру отчаянно не хватает громкости. Яркости, словно его поместили внутрь видео от «бежевых мам» в бесконечной ленте. Оттенки притупленные и стеснительные, жмутся по углам. Память, как вирус, портит все моменты, которые должны были запомниться во всех красках. Летняя поездка в горы Тянь-Шань с Марго и Марком. Первое Сентября Сашки в седьмом классе, на которое удалось попасть. Концерт Коржа в Минске — больше по приколу, чем всерьез, хотя под «Малый Повзрослел» раскачаться получается по-настоящему. Раздолбиться о стену, чтобы совпало три отпуска, и отправиться в поездку по всей Беларуси. Все становится пастельным. Вспоминать приятно, но тихо. Просто «нормально». Воспоминания о цвете — где-то внутри, хрипло дышат и затухают, их уже совсем нельзя потрогать. Можно только помнить. Как было ярко, и звучно, и полной грудью. Каким был, конечно же, он. Рома помнит Мишу в цвете и на максимальной громкости. октябрь Спасение утопающих. Научился бегать — пора учиться плавать. Достаточно распахнуть глаза и оглядеться вокруг. Посмотреть на лица людей в метро и магазинах, глаза коллег, на перманентно сведенные брови хамоватого начальника. Усталый взгляд Марго после работы и ее спокойную улыбку, пропитанную рутиной. Послушать, как Игорь радостно говорит об отпуске, и как Сашка рассказывает про физкультуру, и как Катька пересказывает очередной тяжелый школьный день. Вслушаться в сердцебиение Марка. Ровное, ритмичное и спокойное, как обычная нормальная жизнь. ноябрь И у взрослого человека тяжким грузом падают стандарты. Процесс постепенный, медленный и болезненный. Механизмы скрепят, стопорят друг друга, а потом потихоньку отмирают, охваченные некрозом. Не остается больше жадности. Не остается тяги к бегству вперед, ноги самостоятельно переходят на шаг. Мир простенький, но широкий, и его невозможно оббежать. Остается только гулять на его свежем воздухе. декабрь Наплевать: таблетки, или смирение, или взросление. Планы перестают казаться заоблачными и становятся просто-напросто выполнимыми. Главное — чтобы они были. Жизнь рано или поздно превращается в чек-поинты, от одного выбивающего из рутины события к другому. Нужно просто перестать выебываться. 2026, январь — апрель Перестать выебываться и все-таки сдать на права. Рома не просит, но они — Игорь, папа и Марк — учат его в три лица. Первый, узнав от мамы, звонит и ровно час рассказывает о том, что в автошколе учат долбоящеров, а настоящие водители рождаются в опыте. Второй катает их с Сашей по Молодечно, треща о перекрестках, параллельных парковках и заковыристых углах. А Марк увозит его за город и усаживает за руль, словно совершенно не боится, что Рома может расхуярить его китайца самым отчаянным образом. Поддерживает за предплечье, когда рука уводит руль вбок, и учит чувствовать габариты машины. И это все в тысячу раз эффективнее, чем четыре месяца автошколы. Рома смеется с нахмуренного лица Марка, когда после первого проваленного экзамена Марго предлагает просто купить права, потому что так делают во всех цивилизованных, хоть и не совсем честных странах. И перед пересдачей волнуется больше, чем перед защитой диплома. А потом Марго напивается, громче всех отмечая полученную Ромой карточку, потому что теперь у них есть возможность брать каршеринг и вдвоем сбегать из города, когда в нем становится невыносимо душно. Задача выполнена. Сохранение. И необходим новый указатель на карте. май — август Перестать выебываться и сделать визу. Еще раз разъебаться о стену, чтобы совпали три отпуска, и наконец самостоятельно выехать за пределы кленового листочка. Посмотреть на все те места простуженной Прибалтики, о которых любит рассказывать Марк, иногда приезжающий туда к Диме. Примерно сутки охуевать, почему не сделал этого раньше, и осознавать эту причину, простояв мучительно жаркие три часа на границе с Литвой — первой точкой их маленького тура на мягко урчащем китайце. А потом еще раз охуеть, впервые увидев Диму, выкроившего время для небольшой экскурсии. Пялиться на его татуировки, практически отличая, какие из них изначально были Мотиными эскизами. Что-то в нем, в Диме, кажется Роме восхитительно похожим, знакомым-знакомым. Ярким и громким. И видеть, видеть, видеть. Литву, Латвию, Эстонию и Польшу. Цеплять различия и замечать сходства, вслушиваться в речь и вглядываясь в улицы. Читать граффити, вдыхать пропитанный едой, парфюмом и летом воздух главных улиц старых городов. Следить за траекторией взгляда Марго, замечающей каждую уличную кошку, и сдерживаться от желания поправить растрепанные ветром волосы Марка. Отдыхать. Не думать, сколько денег сожрет этот наполненный до краев передвижениями отпуск, и не зацикливаться на том, какой пастельный оттенок приобретут эти воспоминания спустя пару месяцев. Смеяться, пить-есть и размыто планировать будущие поездки. Задача выполнена. Сохранение. И необходим новый указатель на карте. сентябрь — декабрь Перестать выебываться — и купить тот понтовый пылесос с подсветкой, стоящий столько, что Игоря — и Катю — хватил бы инфаркт. А еще хорошие блэк-аут шторы, чтобы по выходным спокойно спать до десяти. И увлажнитель воздуха. Перестать выебываться — и делегировать часть своей работы на сотрудника-новичка, чтобы учился быстрее и самому меньше париться. Не забывать психовать, когда в сотне файлов теряется нужный, и облегченно выдыхать каждый раз, когда в пятницу пробивает пять вечера. Перестать выебываться — и прекратить отслеживать каждый кардио-скачок настроения в течение дня. Забить на четкие границы между пустотой, тревогой и более-менее, вспоминая то мутное мазутное время, когда Марго и Марку пришлось убираться в его квартире. Лишь отряхивать голову, когда кажется, что все возвращается. Не самоубиться — уже нихуя себе. «Счастье» пусть остается под ключом у «нормальных». Рома уверен, что этот сейф пустой. Перестать выебываться — и заставить себя в качестве профилактики надеть винтажную олимпийку от Адидас, чтобы сходить в магазин. И говорить себе, говорить себе, говорить себе, что того Ромы, зрение которого было калейдоскопом из разноцветных стекляшек, давным-давно не существует. В конце концов, того Миши тоже давным-давно не существует. Перестать выебываться — и попробовать бросить курить. Или хотя бы заменить сигареты на электронные, чтобы наконец отвязаться от въевшегося гадкого запаха, постепенно становящегося чужим. Раскрыть рецепторы, привыкшие к мандарину, всем ассортиментом существующих в мире фруктов, запечатанным в глицерин и пропиленгликоль. Перестать выебываться и ждать от жизни большего, чем она способна дать. Не сбивать ровный ритм кардиомонитора. Перестать выебываться — и просто шагать. И написать на новогодней бумажке пару несложных желаний.