Ничего не происходит

Красота... Что же люди могут понимать в красоте, когда сами её не видели никогда? Что представляют они под этим словом? "Вы красивы". Джозеф хочет ответить: "Спасибо, вы тоже прелестны". Хочется пригласить на очередную фотосессию такую же очередную девицу, но настроение сегодня в хлам, а потому он лишь сдавленно улыбается, дёргает бровью и уходит. Ему уже говорили, что он красив, спасибо. Да, конечно, у него очень красивые волосы и невероятные голубые глаза. Да, конечно, у него изящные черты лица. Да, конечно, он похож на Афродиту. "Спасибо". Спасибо, спасибо, спасибо... Как же хочется просто провалиться под землю! Всё было бы проще, имей он чуть менее "красивую" внешность. Или если бы люди видели хоть что-то дальше своего носа. Если бы они могли увидеть, что такое красота на самом деле... Что такое радость, а что есть печаль. Что красота кроется во всём для тех, кто счастлив... Что красота — это не просто слово, а чувство. И чувство не для него. Умный человек никогда бы не назвал Джозефа красивым, как называли того другие. И Джозеф бы сам подобное не признал. Где тот он, который был раньше? "Он" умер вместе с Клодом. "Он" — это то, что Джозеф забыл уже очень давно. "Забыл бы, если бы мог". *** Он снова приходит и сразу же замечает примечательную личность. Парень. Молодой. Его ровесник. Спина прямая, а глаза ледяные. Руки, будто у убийцы, а спина прямее, чем у Джозефа. Половина лица под маской. Брови резкие, словно стрелы. В общем, непримечательный. Но не для него. Дезольнье оставляет любой шум и проходит вглубь, по пути здороваясь с кем-то знакомым. Свежий воздух окутывает его, будто выводя из транса, а луна светит ярче любых ослепительных нарядов. — Вы что-то хотели? — голос низкий и пугающе спокойный. Словно говорит призрак. — Да, разумеется, — Джозеф отвечает беззаботно. Под пристальным взглядом он всё же вспоминает о приличиях и покашливает. — Луна прекрасна. Ему в ответ даже не кивают, а лишь смотрят ещё несколько секунд и только после этого отворачиваются. Неловко. Очень неловко. — Да, прекрасна, — отвечает незнакомец спустя несколько минут, когда собеседник уже планирует уходить. — Вестник всего сущего... — Всего сущего? — Джозеф усмехается. — Не будь луны, мы бы и не знали, что такое тьма. Дезольнье хотел было посмеяться, но губы не дёрнулись, и он лишь медленно кивнул. Да, конечно. *** Они встречаются то тут, то там. У них нет никакого повода делать это, но и отказать трудно. — Не хотите ли вы съездить на природу? У меня есть небольшое поместье... — как-то предлагает граф, тоскливо смотря на почти ставший родным вид. Они оба всё ещё ходят на эти празднества, и оба всё ещё стоят на этом проклятом балконе. — Хорошо. "Хорошо". Это было большим, чем просто хорошо. Это было большим, чем любые пошлые романы, чем бесконечная любовь, чем нескончаемое счастье. Они не знакомы, просто говорят. Они не знакомы, но Джозефа тянет целоваться, и он готов выдать себе тысячу пощёчин. Он был готов к ним, что если не он, то Карл сделает это, но ничего не происходит. Как же прекрасно, черт, ничего не происходит. Ничего не происходит, и они ходят на бесконечные пикники. Ничего не происходит, и Джозеф вылакивает все запасы вина вместе с ним. Ничего не происходит, но Дезольнье просыпается в идеально уложенной постели, прикрытый одеялом, а он сидит рядом. *** Джозеф удосуживается расспросить его о нём самом же, только когда дамы начинают травить свои сплетни. Одна примечательней другой, но Джозеф давно не верит в сказки. — Мне кажется, это прекрасно. — Что? Смерть? — Джозеф почти отскакивает, будто отряхиваясь от грязи, от чего-то абсолютно мёртвого. В какой-то мере, такого же, как он сам, но абсолютно другого. — Предначертанность. — Вы хотите умереть? — было бы логично прикоснуться, заглянуть в чужие, как и всегда чёрные, словно бездна, но такие же спокойные, словно колючий холод, глаза, быть таким, как все. Но ничего не происходит. Ничего не происходит, и Джозеф лишь отворачивается, не зная, куда себя деть. — Ты ведь тоже запутался, — говорит Карл, и Джозеф хватает ртом воздух. Он чувствует себя натянутой струной, по которой "нежно" проводят ножом. — Когда человек носит с собой фотографию, то логично, что он скорбит, — спокойный тон кажется настоящим штормом, и Джозеф заставляет себя повернуться. — Не любоваться ведь собой же. — Так вот, как ты... Дьявол, — гром, и вот знойный вечер уже оказывается грозой. Громкой, беспощадной, противной и страшной. Она гремит в ушах, дёргает руки и затмевает взгляд. Ничего не происходит, и Джозеф чувствует, как чужие руки оказываются на собственных плечах. Ничего не происходит. *** Тогда происходит всё и сразу. Джозеф почти ничего не помнит, помимо щемящего счастья, сдавленных вздохов и чужих губ. Он не помнит ссоры и не помнит своих же стонов. Они были. Наверное. Происходит всё и сразу, но словно не происходит совсем ничего. Чтобы что-то произошло, надо, чтобы что-то было, а он даже не знал чужой профессии. "У каждого есть свой путь, а ты его пытаешься обесценить". Он прав. "Ты безумец". Он, блять, прав. И сам ведь безумец, и сам ведь с жаром шептал о том, как прекрасны мертвецы. "Ты уже давно мёртв, так к чему всё это?" Ты шептал это на ухо. С жаром, как никогда не говорил о живом. Как никогда не хотел говорить о ком-то ещё. Ты говорил о мёртвом, держа его в своих руках, вонзая в него слова. "Нет, я жив". Я жив. Джозеф жив. Джозеф — живой. Живой Джозеф. Жизнь — Джозеф. *** — Уходи, просто уходи, ублюдок, — Дезольнье говорит тихо, отрывисто, словно и не ругается. Но это страшнее, чем просто ругань. Это страшнее, чем оскорбления. — Хорошо. — И ты всё ещё спокоен? — он поднимает взгляд, но не встречает чужой. — Да. — Почему? — Ты всё равно всё так же мёртв, и он всё так же мёртв. Тебе ничего не изменить. — Ты решил окончательно меня довести? Чтобы я накричал?! Ты этого хочешь?! — Дезольнье просто не может позволить себе сорваться. — Нет. Просто говорю, что думаю. У всех нас один конец, и отрицать его глупо. Но в этом и прелесть. Ведь что бы ты ни делал, всё равно ничего не происходит, так? Да, конечно. Ничего не происходит.