Цвет крови и цвет моря

Арлекино хорошо помнила тот день, когда мир стал для неё цветным. – Привет, – голос за спиной кажется дружелюбным, хоть и звучит с детским застенчивым вопросом. – Мать говорила, что у нас новенькие. Я Клерви! Перуэр оборачивается – и мир меняется для неё навсегда. Оказывается, ветви дерева, которое она сегодня выбрала своим убежищем, уже едва-едва тронуты осенней желтизной. Оказывается, трава под ногами, на которую не страшно будет прыгать – ярко-зелёная, а ясное небо – голубое, с лёгкой белой дымкой. Оказывается, девочка, которая шустро забралась рядом с ней на ветку, рыжеволосая и зеленоглазая, у неё широкая улыбка и разбитые коленки. Оказывается, кровь – красная, и этот цвет завораживает Перуэр. – Привет, – помедлив, соглашается она, смущённо переводя взгляд на игрушку в своих руках – зайца с оборванным ухом и красными глазами; глаза вряд ли задумывались красными, просто кто-то пришил ему вместо глаз пуговицы. Ей нравится красный цвет – цвет крови на разбитых коленках, цвет глаз у зайца; но, пожалуй, больше ей нравится мягкий рыжий цвет волос девочки, которая с интересом её рассматривает. – Я Перуэр. – У меня тоже есть зайка, вот, смотри, – она бесцеремонно суёт Перуэр в руки свою игрушку; длинноухое животное напоминает зайца только издалека; но оно такого же рыжего цвета, как волосы Клерви, и вместо глаз у него не пуговицы, а настоящие белые бусинки. – Давай они будут друзьями? А от кого ты здесь прячешься? – Просто так, – Перуэр смотрит вниз, на траву, на которую будет мягко спрыгнуть; на зелёную траву и ярко-жёлтые, мелкие цветы, пробившиеся из-под земли. Мир кажется ей невозможно красивым, и она ещё толком не понимает, но почему-то чувствует, что всему виной эта смешная девчонка с разбитыми коленками и рыжим зайцем в руках. – Хочешь… это будет наше место? Память редко подводила Арлекино даже в мелочах – пусть и не была идеальной. За прошедшие годы она успела забыть многое – что-то стиралось, наслаивалось друг на друга; что-то она вытравливала сама, пользуясь пламенем, что полыхало внутри. Что-то она не хотела отдавать этому пламени до последнего, но позже безжалостно швыряла в огонь; что-то исчезало в нём само, прежде чем она успевала обернуться. Арлекино ни о чём не жалела. Если её путь был создан для того, чтобы позади оставалось только пожарище – значит, будет так. Она принесёт пепел старого мира к трону Крио Архонта, она оставит от прежнего порядка только выжженную землю. Она будет гореть – но не сгорать, до поры запечатывая своё пламя внутри себя. Так гораздо проще. Так – правильнее, чем гореть, подобно лесному пожару, поражая и врагов, и союзников. Но два воспоминания она бережно защищала от собственного огня, чтобы всегда помнить, чем приходится платить даже за кратковременное, даже за непрошенное счастье. Арлекино навсегда запомнила день, когда впервые увидела цвета. Арлекино никогда не забудет день, когда цвета для неё вновь померкли. Пожар битвы – красного и чёрного цветов; любимых цветов Перуэр. Чёрный дым, багровый закат и красная кровь, безжалостно уходящая в землю. Детская страшная сказка сходит со страниц, и в этой детской сказке нет места для слабых. Нет места для нерешительных, для некрепких духом, для тех, кто едва-едва может поднять меч на вытянутой руке. Детская сказка, в которой каждый из них воображал себя главным героем. – Ты станешь… отличным королём. Иллюстрации в этой сказке – любимых цветов Перуэр, вот только почему перед глазами такая странная дымка, и не разглядеть толком ничего? Не разглядеть ярко-рыжих волос Клерви, подобных пожару, не разглядеть крови, уходящей в землю, не разглядеть закатное небо? – Прости… И спасибо тебе. Её кровь тоже ярко-красная, как смешные глаза-пуговицы у давно выброшенного зайца, как закат, как нестрашные ссадины на коленках. Её кровь тоже ярко-красная, и впервые в жизни Перуэр не хочется больше видеть этот цвет. Клерви успевает в последний раз ей улыбнуться – так же широко, как в детстве, когда она распахивала окна, чтобы посмотреть на звёзды; когда безошибочно находила Перуэр во всех её укрытиях; когда они вместе устраивали ночные набеги на кухню; когда она впервые забралась на дерево, чтобы познакомиться с новенькой замкнутой девочкой. Эта улыбка, мелькнувшая в зелёных глазах всего на секунду – последняя вспышка цвета, которую видела Перуэр. Мир стал безжалостно маленьким, навсегда скрывая от неё багряный закат, и капли крови, и всполохи пламени, и чёрный дым, и зелёный лес, и синие горы за горизонтом. Мир снова стал тусклым, чёрно-белым, одинаковым и бессмысленным. Но так, подумала Перуэр, едва ли не падая под тяжестью своей новой короны – тяжестью, рухнувшей ей на плечи в один момент – так будет лучше. И Арлекино никогда не забудет холод этой мысли. *** За пять столетий Фурина привыкла жить в чёрно-белом мире. Привыкла думать, что это – часть проклятия, дарованного ей Отражением; а возможно, глупая шутка; а возможно, Отражение и вовсе не знала, что бывает иначе. За пять столетий Фурина уже успела узнать, что мир на самом деле имеет цвета; что её любимый торт, например, состоит из красного, жёлтого и зеленоватого; что чай на самом деле – красновато-рыжий; что вода – прозрачная, а в свете солнца голубая. Об этом ей рассказывали люди, рассказывали всегда коротко, обрывисто – Фурина не могла позволить себе признаться, что она не видит ничего подобного, и на помощь приходилось призывать лучшее актёрское мастерство. Никто не должен догадаться, что она не знает о мире самого главного; ведь если так, то что она за Архонт? Ведь если так – люди усомнятся, что она способна их спасти; ведь если так – ничего не получится… Фурина находила прелесть в том, чтобы подбирать цвета, основываясь на оттенках серого. Кто посмел бы осудить Гидро Архонта за слишком смелый наряд?.. Кто посмел бы сделать замечание интерьерам Дворца Мермония или смелым украшениям оперного театра? Иногда ей становилось жаль, что она никогда не увидит настоящих цветов. Но ведь её задача совсем не в этом, правда? – Четвёртая предвестница Фатуи запрашивает аудиенцию у Гидро Архонта, – месье Нёвиллет склоняет голову чуть набок, словно извиняясь за это предположение. В его нарядах всегда приглушённый, неяркий серый; интересно, как он выглядит на самом деле? – Она просит об этом уже не в первый раз. Формально я могу ей отказать, учитывая график… – Нет-нет, – Фурина машет руками в перчатках, которые она из озорства подобрала по наиболее отличающимся оттенкам. Она старается улыбаться и выглядеть совершенно спокойной, но в сердце поднимается волна страха – что Фатуи от неё нужно? почему именно от Гидро Архонта? чего она вообще должна ждать? – Мы не можем отказывать важным дипломатическим фигурам, правда ведь, месье Нёвиллет? К тому же… – Разумеется, я буду вас сопровождать, леди Фурина. На его бесстрастном лице – ни улыбки, ни сожаления. Фурина встряхивает кудряшками, едва заметно хлопает в ладошки и кивает так, словно бы ждала только этого ответа. Где-то внутри себя она сбивается в комочек и пытается укрыться от мира руками, словно бы может так глупо, по-детски защититься от всего на свете. – Вот и прекрасно! Гидро Архонт никогда не откажет в аудиенции жителям Фонтейна, – заключает она. – Месье Нёвиллет, назначьте ей день, опираясь на своё расписание. Это всего лишь аудиенция с очередным человеком. Пусть она Предвестница Фатуи, пусть одно её существование пугает Фурину до дрожи в коленках – она должна быть милостива и добра ко всем уроженцам Фонтейна. Она должна выглядеть справедливым божеством, и уж точно не должна бояться ни одного человека. – Леди Фурина, – Нёвиллет останавливает её на полпути. – Вам очень идёт синий цвет. Фурина на мгновение замирает в дверях, оборачивается, склонив голову – это что, шутка? Но Нёвиллет смотрит на неё с вполне серьёзным лицом, на котором только она и может прочитать лёгкое смущение. – А, спасибо, – небрежно благодарит она. – Рада, что моему дорогому юдексу нравится мой новый наряд! Уже покинув кабинет Верховного Судьи, уже направляясь в свою жилую часть Дворца Мермония, Фурина вдруг понимает, что никогда раньше Нёвиллет не говорил о цветах чего бы то ни было. Прежде он не раз делал ей дежурные комплименты, особенно когда она спрашивала его мнения; пусть и спрашивала чисто для получения одобрения, ведь что ещё он мог ей сказать? Но ни разу он не говорил о цветах – ни в комплиментах, ни в шутку, ни в обычном разговоре. У себя в покоях она долго крутится перед зеркалом, рассматривая свой новый пиджак, и честно пытаясь вообразить себе синий цвет. Синий – это как вода в фонтане Люсин; как небо перед закатом; как глубины океанов; как ламповые колокольчики и ромарины. Она представляет синий, как безбрежное спокойствие, как шёлковую лёгкость, как прохладу и тишину. Жаль, что она никогда не сможет этого увидеть. Интересно, думает Фурина, Нёвиллет всегда знал эти цвета?.. *** – Я рада, что госпожа Гидро Архонт не отказала мне в скромной просьбе. Фурина стоит спиной к залу, рассматривая капли дождя на оконном стекле. Дождь уже закончился, и, кажется, выглянуло солнце – серый мир за окном немного посветлел, и люди снова высыпали на площадь, перестав прятаться под зонтами и крышами. Она слышит, как встаёт со своего места месье Нёвиллет, чтобы поприветствовать гостью, у неё есть буквально доля секунды, чтобы собраться и вернуть на лицо уверенную улыбку, которой Архонт и должна встречать гостей. – Добро пожаловать… Она оборачивается – и осекается. Её глаза и глаза Предвестницы сталкиваются на короткое мгновение – но этого мгновения хватает, чтобы мир вокруг взорвался, словно бы кто-то проткнул воздушный шар. Всего в одно мгновение мир наполняется невиданной прежде яркостью – лучи солнца, пролегшие тенью на пол кабинета; светящаяся яркость кремово-белых стен; бирюзовые диванчики и ковры; сине-белые одежды Нёвиллета, который смотрит на неё с тревогой – и, среди всего этого, кроваво-красный росчерк, совершенно неуместный и неподходящий. Фурине хочется зажмуриться, она чувствует себя оглушённой, дезориентированной, она не успевает вобрать в себя всё то, что пятьсот лет было от неё сокрыто. Яркость цветов кажется ей почти осязаемой, она ощущает её иглами, впивающимися в виски, ощущает калёным железом, что выжигает ей глаза. Но у неё есть роль – и этой роли она будет придерживаться, даже если ей придётся ходить по раскалённым углям. Глаза Предвестницы очень похожи на эти угольки; одно неверное движение – и разгорится пламя. Значит, нужно постараться не допускать неверных движений. *** Арлекино прекрасно помнила момент, когда цвета навсегда угасли. Но она никогда не думала, что они вспыхнут вновь, на мгновение дезориентировав её перед аудиенцией с Гидро Архонтом. Как-то смешно, подумала она, на мгновение прикрывая глаза, чтобы не ослепнуть от снова приобретённой яркости. Столько готовиться, собирать разведданные о леди Фурине, предполагать, что скоро придётся предстать перед божеством – и оказаться в столь нелепой ситуации именно сейчас, именно тогда, когда она обернулась, чтобы приветствовать свою гостью. У леди Фурины глаза – точно капли воды из разных источников; тёмно-синий и ярко голубой. Эти цвета так далеки от привычного, любимого ей красного, но Арлекино почему-то не может отвести взгляд. Этот синий – словно из никогда не существовавших времён, словно из какого-то далёкого детского сна, когда именно таким было небо, в жаркий полдень и на закате, перед тем, как наполниться звёздами. Этот синий совершенно не похож на мягкий рыжий, цвет огня; совсем не похож на озорной зелёный; он совершенно не подходит к кроваво-красному – но он всё же красив, думает Арлекино, совладав с собой и вежливо кивнув юдексу Нёвиллету. Она пьёт эти цвета, будто припав к живительному источнику; будто, умирая от жажды, совершенно случайно наткнулась на холодный ручей. – Добро пожаловать, Слуга, – леди Фурина изящно кивает ей и устраивается на диванчике, как фарфоровая куколка. Арлекино ловит в её глазах отражение собственного изумления. – Я всегда готова уделить время моим дорогим людям Фонтейна. – О, разумеется, – Арлекино усаживается напротив. – Значит, думаю, наша беседа станет приятной для обоих сторон. Леди Фурина задумчиво встряхивает светлыми кудряшками, и снова вскидывает на Предвестницу свои синие-синие глаза. Арлекино с изумлением чувствует, как сердце пропускает удар. Ей почти неважно, о чём разговор пойдёт дальше. Неважно – хотя бы на одно мгновение. *** – Отражение… что это такое? Фурина сидит, прижавшись лбом к прохладной зеркальной глади. В её личных покоях никто её не услышит; в её личных покоях она может ненадолго побыть самой собой. Изматывающая аудиенция с Предвестницей, которая словно специально пошла на всё, чтобы её запугать; вопросы, на которые Фурина сама бы хотела знать ответ; ещё и неожиданно вспыхнувшие перед глазами цвета. Следующие полдня, после разговора со Слугой, Фурина потратила на то, чтобы с детским любопытством исследовать мир. Синий цвет действительно оказался цветом воды и неба – а ещё цветом формы Сумеречного Двора, цветом большей части обстановки в Дворце Мермония, тем самым чуть приглушённым оттенком серого, который она так любила. Жёлтый оказался цветом солнца; розовый – нарядом знатных дам; белый получил множество различных оттенков и тонов… А красный был цветом глаз Предвестницы Фатуи. Красный пугал её – и одновременно притягивал, словно бы именно с него всё началось, словно бы именно в нём она и нашла то, что уже не собиралась искать. – Если это часть моего проклятия… тогда почему оно исчезает? У меня осталось мало времени? Фурина знает, что там, по ту сторону зеркала, её никто не слышит; Фурина уже знает, что там нет Отражения, что она не ответит, что она не придёт – она появилась один раз, на короткое мгновение, чтобы исчезнуть и оставить Фурину одну. Фурина продолжает спрашивать. – Месье Нёвиллет, – бросает она на следующий день, непринуждённо заходя в кабинет Верховного Судьи. Фурина знает, что он оторвётся от любых дел, если она желает поговорить с ним; Фурине очень хочется сказать, что она недостойна ничего подобного. – Скажите… вы различаете цвета? Удивится ли он этому вопросу? Посмеётся ли над ней? Окажется ли она в совершенно нелепом положении из-за своего любопытства? – Странно, что вы спрашиваете, леди Фурина, – отмечает Нёвиллет. – Я действительно стал видеть цвета совсем недавно. Сердце Фурины предательски сжимается. Одновременно она чувствует облегчение и страх, тот самый, почти иррациональный, что затапливал её при встрече с Предвестницей Фатуи. Ей кажется, что Нёвиллет сейчас скажет ей что-то, чего она совершенно точно не захочет слышать. – Многие люди рождаются, не различая цветов, – мягко продолжает юдекс. – Это значит, что где-то в мире существует человек, предназначенный ему судьбой. Я всегда полагал, что это лишь выдумки, а цветовая слепота – не более, чем болезнь, однако… – … вы встретили человека? – не раздумывая, угадывает Фурина, и её сердце падает с огромной высоты, куда выше, чем крыша Дворца Мермония. Ведь если всё в самом деле так, значит… – Да, – ей кажется, или на лице юдекса мелькает почти мальчишеское смущение?! – Я встретил мисс Навию. Я понял это, когда наши взгляды встретились. Фурина нервно сглатывает комок в горле. Ей нужно присесть – и она, как подкошенная, падает на диванчик. Нёвиллет обеспокоенно следит за ней взглядом. – Всё в порядке? Почему вы вдруг спросили? Фурина часто-часто кивает, сжимая кулачки от волнения. Ладони кажутся холодными и неприятно влажными, сердце стучит где-то в горле. Она не может себе позволить ничего лишнего! Она не должна рассказать!.. – Ох, я заметила, что вы в последнее время ведёте себя иначе, – Фурина натянуто смеётся, но этого, к счастью, хватает, чтобы провести не слишком сведущего в эмоциях Нёвиллета. – И вы стали замечать цвета моих нарядов… Как Архонт, я беспокоюсь о каждом своём поданном! Кажется, этой отговорки Нёвиллету хватает. Если бы ещё её хватило самой Фурине… Когда наши взгляды встретились?! Неужели моя судьба – это Предвестница Фатуи? Этого не может быть, просто потому что… Потому что этого не может быть! Она пугает меня одним своим появлением, я больше никогда не хочу её видеть! От меня зависит судьба Фонтейна, а она только и делает, что пытается всё испортить! Отражение, ну почему ты не можешь дать мне совет?! *** Арлекино следит за Фуриной тайком, осторожно, чтобы не привлекать внимание. Следит со странной одержимостью, словно бы прикасается к чему-то запретному, к чему-то, что нельзя растревожить лишний раз. Ей просто нужен гнозис – не более того. Гнозис не требует случайно прогуливаться мимо любимого кафе леди Фурины; гнозис не требует посещать неинтересные прежде представления в оперном театре, чтобы бросить хотя бы пару взглядов вверх, на ложу Гидро Архонта. Гнозис она может заполучить легко, из темноты, как голодный хищник легко получает беззащитную добычу, Арлекино знает это – и всё равно тянет до последнего. До недвусмысленного письма из Снежной, где Её Величество выражает своё нетерпение и требует исполнения своего приказа как можно быстрее. – Отец, – Лини возникает за спиной бесшумно, словно соткался из воздуха. – Вы уходите? Арлекино бросает через плечо досадливый взгляд. Ей не хотелось бы, чтобы кто-то из детей – пусть даже Лини! – видел её в плаще Фатуи; ей не хотелось никого посвящать в сложную, запутанную игру, которую ей приходилось вести с Фонтейном. Не потому, что она им не доверяла – просто Арлекино с самого детства запомнила, что задача со множеством переменных усложняется в разы. Не сказать, что у неё и так была простая задача. Но вместо того, чтобы отправить Лини к себе, чтобы бросить ему короткое «да», Арлекино неожиданно замирает и оборачивается, разглядывая своего воспитанника так, словно только что его увидела. Тот заметно смущается такому вниманию. – Лини, мальчик мой, – задумчиво произносит Арлекино, – ты что, носишь чулки? Пожалуй, эта фраза была последним, что Лини ожидал услышать от Отца. На его обычно насмешливом лице мелькает изумление, даже ужас; на мгновение Арлекино даже становится смешно от такой реакции на простой вопрос. – Да? – то ли спрашивает, то ли отвечает Лини. – А раньше… ты не замечала? Арлекино пожимает одним плечом, прежде чем отвернуться и направиться по своим делам. – Я думала, это цвет твоих ног, – бросает она через плечо, оставляя Лини наедине с ворохом вопросов, среди которых – она надеется! – не будет вопроса, куда же это Отец уходит посреди ночи. Арлекино и сама не знает, куда именно она собирается. Она выслеживает Фурину без особенной цели; просто – потому что рядом с ней, кажется, цвета становятся ещё ярче, потому что ей не хватает этой синевы, просто потому, что она так долго прожила в чёрно-белом мире, что не верит в новообретённое счастье. Пламя надёжно выжгло из неё и любовь, и сострадание – но не сумело выжечь тягу к красоте. Даже вечная тьма будет всегда стремиться к свету, даже пустыня страдает без живительного дождя; поймать бы, запечатать, изломать это своё непостоянное счастье, запереть надёжно, не оставляя ни одной возможности ускользнуть сквозь пальцы. Где-то внутри себя Арлекино понимает – это путь в никуда. И потому наблюдает за Фуриной из-за угла, неслышно, из темноты. Но Фурина сегодня совершенно одна, беспечно идёт по полутёмным улицам, создавая столько шума, что не услышал бы и ленивый. Играет с бродячими кошками, болтает ногами, сидя на лавочке. В груди Арлекино поднимается пожар – интересно, знала ли она, что такое прожить в мире без цвета? Знала ли она, что именно хранила в своих глазах, расплёскивая, раздавая этот дар кому ни попадя?.. Приказ Её Величества превыше всего. Именно поэтому Арлекино атакует. Синие глаза Фурины распахнуты в безмолвной мольбе. Именно поэтому Арлекино совсем немного, едва заметно медлит. *** – Что же вы, великая Гидро Архонт, делаете для спасения Фонтейна? В голосе Предвестницы звенит сталь. Фурина вжимается в спинку дивана, надеясь, что она хотя бы сейчас не выглядит жалко. У неё нет ответа на этот вопрос, у неё нет ответа ни на один вопрос, которые Арлекино на самом деле вправе задавать как уроженка Фонтейна. И всё же – она не может отвести взгляда, как бы ей ни хотелось. Именно рядом с ней цвета в мире приобретают свою глубину. Кажется, они становятся осязаемыми, почти живыми, словно бы их только что омыл дождь. Фурина совершенно не хочет себе в этом признаваться, но ей хочется остаться рядом с Арлекино ещё на мгновение. Ей хочется, чтобы та исчезла навсегда, пусть даже забрав с собой все краски, которые так щедро ей подарила. Противоречивые желания сталкиваются в её сердце с оглушительным звоном, пока Предвестница продолжает бросать ей в лицо обвинения. – Исполнение пророчества – больше не легенда. Каждый в Фонтейне продолжает работать во имя спасения – кроме вас, леди Фурина. Что вы делаете, кроме как сидите здесь и едите пирожные? Арлекино смотрит в синие глаза уверенно, бесстрашно, с нужным градусом злости. Так нужно. Нужно – узнать у этой девочки в маске Гидро Архонта всё, что требуется; нужно – защитить собственных детей; нужно – исполнить волю Царицы. Это затянувшаяся детская сказка, в которой она уже давно не главный герой, она – злодей, а потом будет незначительным персонажем, а потом станет декорацией… Всё, что потребуется для достижения цели. И всё же, любуясь синевой в глазах леди Фурины, Арлекино невольно вспоминает один из немногих моментов, что она тщательно берегла в памяти. Момент, когда цвета для неё погасли навсегда; и её почему-то преследует странное чувство дежавю, горчащее на губах, как кровь и чёрный дым. Фурина, вскидывающая голову, чтобы защитить себя, в очередной раз сталкивается взглядом с чёрно-красными глазами Предвестницы; глазами, которые являются ей в кошмарах, глазами, в которых почти ничего не отражается. Интересно, почему выражение этих глаз ей так знакомо?.. Почему у неё ощущение, что они обе играют роли, повинуясь сценарию, который написан совсем не ими? Если бы только мы могли встретиться совсем в других обстоятельствах. Я рассказала бы тебе, как прекрасен синий цвет; его глубина, прохлада и шёлковая мягкость. Если бы только мы могли жить другие жизни. Я показала бы тебе, сколько красивого есть в красном; интересно, ты ещё помнишь, что это не только цвет крови? Если бы только… *** Дождь, пролившийся на Фонтейн, застаёт Арлекино на полпути к Дому Очага. На секунду он парализует её – она не ожидала, что всё начнётся именно так; она не ожидала, что всё случится так скоро, она должна быть с детьми!.. Но секунды падают, как капли, и мир не спешит рушится, не исчезает, не забирает с собой живых людей. Дождь, пролившийся на Фонтейн – просто дождь, и Арлекино закрывает глаза, позволяя каплям падать на лицо, на волосы; глубоко вдыхает запах мокрой земли и совершенно не беспокоится о промокшей насквозь одежде. Отныне и навсегда это будет просто дождь. А когда Арлекино открывает глаза, она видит боязливые солнечные лучи, пробившиеся из-за туч, и то, как они окрашивают мир из серого в синеватый, в золотой, в красный, в рыжий, в зелёный, во все цвета, которые чуть было не исчезли навсегда. И Фурина, выбежавшая из оперного театра после окончательного представления, последнего представления в её жизни, видит абсолютно то же самое. Они обе удивились бы, узнав, насколько одинаковыми могут быть их мысли. Спустя пару недель о подвиге леди Фурины знал весь Фонтейн. То, что на троне Гидро Архонта пятьсот лет просидел человек, ошеломило каждого. То, что этот человек положил всю свою бесконечную жизнь на единственное представление; то, что Гидро Архонт пожертвовала собой ради горячо любимого народа – всё это обсуждалось раз за разом. Фурину же всё это не трогало. Казалось, люди Фонтейна забыли о её существовании раз и навсегда, убедившись, что она никогда не была их божеством. Спустя пару месяцев Арлекино, купившая билет на «Маленькую океаниду» с изумлением – как и вся публика – смотрела на появившийся невесть откуда Глаз Бога. Опыт не позволял ей обмануться, ни одна декорация не может быть столь же убедительна. Ярко-синяя вспышка, подобно волне в ветреный день, резанула её по глазам. За прошедшее время Арлекино уже успела отвыкнуть от того, как ярко она видит цвета, когда Фурина рядом. И всё же она не подошла к сцене, не дождалась труппу у дверей – она покинула зал раньше толпы, бросив последний взгляд на опустевшую сцену. У них всё же есть другая жизнь, та, которая не написана по чьему-то сценарию, та, в которой им больше не придётся играть роли друг с другом. Но возможно ли вытравить, выжечь, исправить всё то, что уже было сказано и сделано? Фурина и сама не поняла, почему цвета, ставшие столь живыми и яркими во время представления, потускнели, когда занавес снова поднялся. *** – Леди Фурина. Тук. Тук. Тук. – Леди Фурина, я знаю, что вы дома. Арлекино переступает с ноги на ногу. Она привлекает излишне много внимания, стоя здесь, перед домом мисс Фурины, обожаемой звезды всего Фонтейна. Ещё немного – и её заметят жандармы, которые вряд ли поверят в благие намерения Предвестницы Фатуи. – Вы уже две минуты топчетесь за дверью, – уведомляет она деревянную дверь. – Я слышу ваши шаги. Дверь осторожно приоткрывается. Фурина даже не выходит – выглядывает, с неподдельным страхом глядя на Арлекино. Та вдыхает полной грудью, когда ловит синий-синий взгляд. Как небо над Фонтейном, как дождь, пролившийся посреди ясного дня, как ручей высоко в горах. – В чём ещё вы явились меня обвинить, Слуга? – голос звучит громко, с надрывом, и в этом надрыве был не только страх. Арлекино вздыхает. Казалось бы, что проще – рвануть дверь на себя, заставить подчиниться, украсть, запереть навек в клетке, наслаждаться тогда, когда захочется… Секундное молчание Фурина принимает за вполне определённый ответ. – Ухо… – начинает было она, пытаясь закрыть дверь, но ладонь Арлекино ложится на ручку и тянет на себя. – Обвинить вас? – её голос звучит ровно. – Возможно, в том, что до встречи с вами я уже забыла, какого красивого цвета огонь. В том, что мне стоило бы поучить некоторых моих детей одеваться. В том, что я совсем не помнила, сколько красоты есть в совершенно обычном мире. И больше всего, леди Фурина, я хочу обвинить вас в том, что ваши глаза – невероятно прекрасного синего цвета, и даже если вы сейчас прогоните меня… Я бы не вынесла, если бы так и не узнала, как прекрасен этот цвет на самом деле. Молчание дробится на секунды, как капли дождя, того самого, обычного дождя, который уже никогда не будет угрожать Фонтейну. Арлекино убирает руку, и теперь, если Фурина захлопнет дверь – продолжения этого разговора больше никогда не будет. Но Фурина открывает дверь и выходит на порог. У неё светлые кудряшки, и домашнее платье, поверх которого она наспех повязала фартук, испачканный в красках; у неё настороженный, но не испуганный взгляд, и она склоняет голову, чтобы рассмотреть Арлекино. – Так что… если вы хотите оспорить эти обвинения, – продолжает Арлекино, – могу я пригласить вас на кофе? Фурина вдруг прикрывает рот ладошкой и смущённо хихикает, словно услышала комплимент. Арлекино приподнимает бровь. – Точно нет, – заявляет она, даже не раздумывая. Арлекино уже открывает рот, чтобы сказать что-то в ответ, но Фурина коротко усмехается, – по крайней мере, пока я не переоденусь. Надеюсь, у вас много свободного времени. – Для вас, леди Фурина – целая вечность. Пусть они никогда уже не смогут встретиться в других обстоятельствах. Зато страшная сказка наконец закончилась; и сценарий для бесконечно долгой пьесы тоже – закончился, и жизнь робко перелистнула страницу, чтобы явить чисто-белый лист, вручив им обеим кисти и краски. Все краски мира. Но лучше всех среди них – синий, как вода в горном ручье, как небо в летний день, как сама жизнь. Лучше всех среди них – красный, как огонь в очаге, как яркий закат, как робость первой любви. Арлекино навсегда запомнит, как мир обрёл свои краски; никогда не забудет, как мир потерял каждую каплю своего цвета. Арлекино ни за что не позволит своему пламени поглотить новое воспоминание; воспоминание о том, как чёрно-белый мир снова расцвёл во всей своей красоте.