Ну почему ты такой?

Сатору, если откровенно говорить, даже не знал, где бывает чаще — в магическом колледже или у Гето в квартире, в которой ровно половину пространства занимал идеальный порядок и столько же — идеальный бардак вперемешку с цветастой посудой из гипоаллергенного пластика для чайных церемоний с плюшевыми медведями. — Дай посмотреть, — Сугуру, кажется, вообще никогда не просит, только утверждает. За последние пару лет Сатору к этому даже почти привык: в конце концов, им всем пришлось учиться жить заново. Девочкам — привыкать доверять людям, Сугуру — взвалить на себя бремя отступника и предателя, вставшего костью поперек горла всему магическому миру, Сатору — метаться меж двух огней без возможности сделать правильный выбор. Это было не просто. Очень, очень не просто. Сатору протянул руку, замечая, что старый бинт, наспех завязанный самостоятельно, уже весь покрылся просочившейся и запёкшейся кровью. Он специально не использовал обратную технику, которая ускоряла бы процесс регенерации. Не хотел. Сугуру развязал узелок, особо не нежничая, вызывая тщательно сдерживаемое шипение сквозь сжатые зубы. Сатору инстинктивно попытался выдернуть ладонь, но хват Гето был крепкий, будто тиски. — Неужели особый уровень? Сдаёшь позиции, Сатору, почему бесконечность отключил? — вопрос риторический, и оба понимают почему. Наклонившись, внимательно осмотрел пробитую насквозь ладонь. Раздраженно цыкнул и уже гораздо осторожнее отпустил. Поднялся с места и развернулся на пятках, бросив без выражения: — Я сейчас, — вышел в ванную, загремел склянками, шумно перебирая аптечку. Сатору усмехнулся. Сюр, не иначе. Раньше сообщать, что уходит, Сугуру нужным не считал. Вернулся, в руках у него — пузырёк со спиртом и свежий бинт. Сатору от одного только вида сморщился, будто лизнул кислющий лимон. Хоть он и сильнейший маг современности, но болевой порог имел достаточно низкий. — А без спирта никак? Может, просто перебинтуешь? — сама наивность, состроил жалостливый взгляд, как будто на Гето это подействует. Ага, как же, а залупу за воротник не хочешь? Сугуру сложил принесённое на стол, раскладывая опять же в идеальной, только ему известной последовательности, и только после этого ответил: — Не веди себя, как ребенок, Сатору, — фраза прозвучала до смешного по-домашнему, как от строгого родителя, который вот-вот скажет: «я тебе говорил, а ты опять…». О. Кому домашнего Гето Сугуру? Совсем недорого. Сатору усмехнулся. Сугуру вопросительно приподнял бровь, зависая на доли секунды с канюлей в руках. Годжо отрицательно покачал головой, мол, ничего, не обращай внимания. — Руку, — требовательно, безапелляционно. Сатору послушно протянул ладонь обратно и, не выдерживая, отвернулся, разглядывая кафель под ногами. Можно было просто зайти к Сёко, она быстренько бы его подлатала, или включить эту чёртову бесконечность, читы доставшиеся ему по наследству, и не получать травму вовсе, но это же лишний повод увидеться. Почти единственный весомый в сложившейся ситуации. Они оба это знают. Почему-то Сугуру за его напускной сухостью и отстранённостью невероятно нравилось, когда бывший лучший друг любовник приходил к нему залечивать раны… С тех самых пор, как он, прихватив девочек, сбежал из мертвой деревни, в которой собственноручно устроил бойню, стал персоной нон грата, а после, у KFC, Сатору отпустил его, так и не выстрелив красным в затылок, лишь обессиленно спросив: «ты думаешь, будет легко противостоять всему миру в одиночку?» — у них появилась традиция в сложные моменты помогать друг другу, хоть официально они и находились по разные стороны баррикад. Сугуру не хотел, чтобы было легко, он хотел, чтобы это того стоило. Всё это. В свою идеологию он верил и отступать не собирался. Как и Сатору не собирался примыкать к культу. Вот и получается, что топтались они на одной точке без возможности сдвинуться. Значит, так тому и быть. Методы лечения у Сугуру правда средневековые. Чего стоило одно поливание чистым спиртом свежесодранной кожи. Нет, медик из него был, как ни странно, неплохой: заживало всё быстро, шрамы, если и оставались, то почти незаметные. Которые, к слову, Сатору трепетно, про себя, называл отметками их встреч. Он бы, в принципе, был не прочь всю спину пятью перечёркнутыми линиями шрамировать, лишь бы их Сугуру наносил. Ногтями. Годжо сжал зубы от прикосновения холодного бинта к ране: спирт жёг нещадно, несмотря даже на то, что кровь успела запечься. Потом Сугуру отрезал закругленными хирургическими ножницами лоскут марли и принялся перевязывать. О, перевязка вообще была особым ритуалом. Раненную руку он держал осторожно, с такой аккуратностью и трепетом, словно сам Фаберже точил её на заказ императорской семьи. Касался едва ощутимо, порхал пальцами по коже, почти не дотрагиваясь. Бинт прокладывал как-то по-особому. Так, что получалось ровно, симметрично, даже с геометрическим рисунком. Сатору думалось, что такой способ перевязки Сугуру придумал сам. Запатентовать бы. Пока он зачарованно витал в облаках, Гето уже спрятал куда-то в складки бинтов тонкие кончики, и теперь стыка перевязки было совсем не видно. Сатору не знал, что Сугуру в этом находит. Как будто внутри него столько нерастраченной заботы, в переизбытке находящейся, что даже через края льётся. Да и сам он не мог не признаться себе, что ему это нравится — наверное, именно поэтому и терпел его «садистские» акты лечения, даже специально на рожон лез, чтобы побольше досталось. — Всё, — Сугуру закончил обрабатывать рану, но отпускать его руку не спешил. Подержал некоторое время в своих, осторожно провернул, разглядывая. — Сатору, будь, пожалуйста, аккуратнее. И включай свою бесконечность уже, хватит играть в русскую рулетку на собственную жизнь. Приходи вечером после заката, когда я девочек спать уложу. Сатору кивнул. Оба без слов понимали, что обещает принести с собой вечер. — Сейчас иди, они ждут тебя. И к Сёко загляни, она обезболит. Он возвращается с заходом солнца. Скинув обувь, вешает куртку на крючок в прихожей, поверх джинсовки с Минни Маус. Заходит на кухню, из которой в коридор падает широкая полоса искусственного света. Кухня небольшая. С тёмно-коричневыми мрачноватыми обоями и люстрой в виде деревянного купола в одну лампочку на потолке. Сугуру, не отрывая от книги взгляда, произносит: — Слава ками, на этот раз целый, без бинтов даже, — перелистывает страницу, плавая зрачками по буквам. — Тебе от Иейри привет, — Сатору устало опускается на стул, взъерошивая отросшие волосы, и думает, что, в общем-то, давно надо бы подстричься, но вскоре ловит неожиданно внимательный взгляд Гето. — Не надо, — говорит, и Сатору всё никак не может отделаться от мысли, что Сугуру предугадывает всё, что он хочет сказать или сделать. Никакой интриги. — Мне нравится, оставь их. Волосы — это их совместный кинк. Они у них в принципе все на двоих поделены, кинки эти. Как и они сами. Инь и Ян, две половины одного целого. Сугуру встаёт, откладывает книгу в сторону, по-варварски заламывая страницу. Обходит стол и достаёт с полки деревянный гребень с резным узором журавлей. Останавливается прямо перед ним. — Поможешь мне? — тихо просит, усаживаясь на пол у босых ног. Согласия ему не требуется. Он и так в нём уверен. Сатору касается волос — сначала руками. Гладит, пропуская тёмные пряди сквозь пальцы, массирует виски. Для Годжо его волосы давно превратились в какой-то фетиш, он их постоянно трогает при любой возможности: украдкой или совсем открыто зарывается носом, накручивает на палец выбившуюся из общей массы чёлку во время разговора. Потом начинает расчесывать — медленно, от кончиков и выше, придерживая, чтобы не сделать больно. Это всё вызывает странное умиротворение. Не сонливость, нет, просто становится очень легко и хорошо. Сакрально. Останавливается. Собирает руками волосы, заправляет за плечо, оголяя шею. Пальцы у Сатору ледяные, и от этого по всему телу бегут мурашки. Удивительно, особенно при том, что сам он горячий, как батарея. Кончиком языка прикасается к выступающему позвонку. Сугуру инстинктивно вздрагивает, отзывчиво ведясь на ласку. Руки ложатся на плечи, а губы прихватывают мочку уха. — Я скучал, — мурчаще выводит каждый звук, щекочет дыханием у виска. Берёт пальцами за подбородок, ненавязчиво поворачивает голову на бок. Целует — со вкусом, медленно, глубоко, подстраиваясь под чужой ритм, замедляясь. Тягуче — Сугуру вообще весь такой плавный, без острых углов, затягивающий, как паутина или психоделическая песня с вроде как вечно повторяющимся, но неуловимо нагнетающим напряжение мотивом. Гето разворачивается и облизывает у основания челюсти, одновременно расстёгивая по одной пуговицы на чужой рубашке. Смотрит. Ох, как он смотрит. Изучающий. Собственнический. После всего, что было у них, Сатору всё ещё испытывает какое-то идиотское смущение под этим его взглядом. Сугуру, любуясь, спускает с одного его плеча белую ткань, оголяя острый угол голого тела. Кусает, облизывает. — Са-то-ру, — шепчет, прикрывая глаза, эта манера называть его по имени, да ещё так — по слогам, будто пробуя на вкус каждый из них. Сатору быстро поднимается со стула, разворачивается, отодвигает его подальше в сторону. Сугуру улыбается своей лисьей ухмылкой, вот этой самой, на которую только посмотришь — и алкотестер уже полтора промилле покажет. Поднимается следом и раскидывает руки в стороны, будто приглашая. Сатору обнимает его, как в первый или последний раз в жизни, прижимает к себе, целует сам. Вцепляется в ткань полуспущенной рубашки на спине, притирается всем телом, будто прикипев намертво. Пальцы в волосы запускает, то оттягивая, то притягивая обратно. Немного грубо отталкивает к столу до упора, сдергивает рубашку, и так на одном честном слове державшуюся, следом отправляет свою водолазку, обнажая грудь. Ох, какая это грудь: ей, как ледоколом, айсберги в Антарктиде таранить можно. Сатору любуется и даже не пытается отвести взгляд. Длинно облизывает подставленную шею кончиком языка, подтягивается ближе, держась за широкие плечи. Берет ладонями за голову, смотрит шальными лазурными глазами в его аметистовые. Шепчет в губы: — Хочу тебя. Здесь. — Завесу поставь, дети спят. — Теряешь хватку, — прикусывает нижнюю губу больно, следом зализывает сразу. Его можно было и не просить. Сатору поставил её, ещё когда вошёл, сузив до размеров одной маленькой кухни в восемь квадратов. Сугуру подхватывает его под бёдра, усаживает на стол — какой же он лёгкий, чёрт возьми, а ведь рост одинаковый. Потом целует вздымающуюся грудь, поочерёдно лижет соски — от этого Сатору всегда ведёт, он дышит глубже, дуреет взглядом, подставляется, тянется навстречу и каким-то потрясающе-непристойным жестом раздвигает руками колени. Вызывающе улыбается. Сугуру дёргает головой, фыркает: — Да почему ты такой… Сатору облокачивается спиной об стену, подняв ноги и поставив пятки на стол. — Какой? — ядовито-лукаво осведомляется. Сугуру наклоняется к нему, укладывая подбородок на грудь. — Я бы тебе сказал… — тянется поцеловать, недоговаривая. Блядски крышесносный, горячий, невозможный. Личный сорт опиума, как бы сопливо это ни звучало. Нахуй микродозинг, он готов обдолбаться по полной, ведь он уже подсел. Буквально с первого курса, когда во время очередной игры в бутылочку на попойке у Сёко им, краснея, пришлось целоваться у всех на виду, а после они неловко коснулись губами вновь уже на прощание у комнат. Тогда он и подсел, осталось словить передоз, утонуть в засасывающей бездне. Да он и не против. Сугуру, несмотря на его монашеское облачение, был атеистом, но Сатору — святое. И в буквы никак не сложить всё это, и ртом не выговорить, поэтому он просто затыкается, как всегда. Расстёгивает на нём брюки, стягивает с босых ног, выпрямляясь. — О. Посмотрите на него, он бы сказал!.. — Сатору усмехается, глядя на него из-под опущенных ресниц, облизывается. Знает всё и без слов: сам такой же, но чёрта с два он признается в слух. — Су-гу-ру… Это звучит так… Ласково-снисходительно. Сугуру в который раз ловит себя на мысли, что если физически тут сверху он, то морально Сатору его имеет однозначно. Дразнит. Знает, за какие ниточки подёргать, чтобы сорвало предохранители. Тянется наверх наощупь, не глядя достаёт какой-то крем с полки, вроде, для рук. Сойдёт. Хорошо бы презервативы найти, но под рукой их точно нет, а Сатору говниться будет потом, если придётся из себя его сперму вычищать. А Сатору ждёт. Водит ладонью по собственному члену в предвкушении. Красная головка то и дело пропадает и появляется между длинных пальцев. Сугуру, расправляясь с колпачком, выдавливает немного на руку, разогревая на ладонях. Пристально смотрит глаза в глаза, проводит по сжатому кольцу мышц, хорошенько смазывая. Сатору хмурится, морщится, когда его начинают растягивать: у них давно не было, от этого шипит что-то вроде «аккуратнее», запрокидывает голову, шумно выдыхает в попытке расслабиться. Гето расстёгивает собственные джинсы, просовывает руки под острые саторовы колени, задирая их ещё выше, размещает ноги на своих плечах. Сатору двигает бёдрами, насаживаясь глубже на пальцы, сколько их там? Два? Три? Стонет на выдохе, показывая всем телом: «ну же, давай, я готов». Сугуру тянет, водит головкой мясистого члена по раскрытой дырке, дразнит, считывая реакцию: щёки такие красные на контрасте с естественной бледнотой кожи, волосы нещадно растрепались, ногти в нетерпении терзают столешницу. Хочется помучить ещё чуть-чуть, чтобы попросил словами через рот. Обхватывает оба члена ладонью, ведёт пару раз, сильно сжимая кулак. Взгляд не отнимает, игра у них такая, кто первый сдастся: он, в своём нетерпении, или Сатору, которому стоит лишь попросить. И Годжо, не в силах больше терпеть эту вязкую муку, наконец просит. Речь потоком льётся из покусанных губ. Он говорит, что если Сугуру не трахнет его прямо сейчас, в это мгновение, то он получит прицельным красным прямо в висок; говорит, как хочет его, как нуждается, насаживается сам сквозь сжатые зубы, потому что терпеть и ждать ну совсем мочи нет. Ощущение горячего члена внутри было болезненным, но как же Сатору нравилось это чувство заполненности. Как будто именно в этот момент он становился целым. И Сугуру срывается, тут невозможно устоять, просто ноль шансов из десяти. Вдалбливает в столешницу, заходя с размаху по самые яйца, выходит почти полностью, так что кромка мышц натягивается по очертаниям крупной головки. Засматривается, как загипнотизированный, на это зрелище. Как член скользит, зажатый в узкой дырке, как Сатору стонет под ним, забыв все свои выебоны и принципы, как приподнимается на лопатках, пытаясь впустить ещё глубже, закидывает голову, оголяя кадык. Сугуру кладёт ладонь поверх открытой шеи, пальцами чувствует зашкаливающий пульс на сонной артерии, сдавливает чуть сильнее: знает, какой эффект это произведёт на Сатору. Веки мелко подрагивают, а взгляд теряется в пространстве, он машинально задерживает дыхание, сжимается весь, срывая с губ Сугуру низкий стон. Вторую руку кладёт поверх текущего предэякулятом члена, зная, что он уже близко, вот-вот кончит: буквально пальцы у основания сожми и дважды передёрни. — С-с-сугуру, — хрипит осипшим от рези в горле голосом, содрогаясь в оргазме, выгибается дугой, упирается затылком в стол. Тугая струя выстреливает вверх и приземляется ему на грудь, остальные выплёскиваются в ласкающую руку и на живот, а Сугуру всё двигается, продолжает трахать через оргазм, додрачивая, выжимает до капли, растягивает отголоски удовольствия. — Сатору, можно мне? — не договаривает, потому что мысли путаются, вся вселенная вот-вот схлопнется до одной маленькой точки в пространстве размером с эту душную кухню, до краёв заполненную запахом секса. — Можно. Смотри на меня. Давай же. Оглушительной волной, проходящей по телу, распространяя приятное тепло до самых отдалённых уголков истерзанной воздержанием плоти, добивая резкими фрикциями и не разрывая зрительного контакта, Сугуру изливается внутрь, сжимая узкие бёдра до алых отметин. Опускает затёкшие ноги, но не выходит: хочется подольше остаться единым пышущим жаром организмом, потому что стоит разъединиться — и вся магия исчезнет. Тяжесть забот реального мира вернётся назад. А сейчас Сатору чувствует только тяжесть чужого, но такого родного, тела сверху, дыхание загнанное, куда-то в изгиб шеи, и ни единой мысли. В голове тишина. — Сатору, — поднимает голову, вылавливая расфокусированный взгляд, бегает зрачками, словно решаясь на что-то. — М-м? — Я тебя... — Сатору резко припечатывает его поцелуем, обрывая огрызок фразы, так и не высказанной вслух за долгие годы. — Заткнись. Я знаю. Я тоже.