Dämmerung in den Armen

За окном рассвет укутывал промерзший за ночь Петербург. Плавно поднимаясь из-за горизонта, тёрся о крыши и мосты, играл на воде бликами. Дима всегда больше любил рассветы. Людей и суматохи совсем не видать, а подъем солнца символизирует новое начало, тьма отступает, дальше только свет. Засидевшись на балконе до утра с блокнотом, он устало протер глаза, снова опуская уставший взгляд на бумагу. Там вырисовывался очередной теплый пейзаж родного города. Дополняя штрихами композицию Дима не заметил, как скрипнула половица и приоткрылась балконная дверь. Абсолютно бесшумным шагами к нему приблизился Хольт, утыкаясь носом в макушку и пуская мурашки совсем небольшим разрядом тока. Дубин даже не вздрогнул, только облокотился спиной на горячую после сна грудь, поднимая голову к верху. Смотрел с неописуемой нежностью, повторяя взглядом острую линию челюсти, точёные скулы и будто высеченный из мрамора нос. Вглядывался так, будто не видит эти черты каждый день, будто не зацеловывает до чужих родных румяных от смущения щек, не ловит в ответном взгляде такую же нежность. – Ты снова засиделся до утра, mein Schatz? – хриплым, заспанным голосом, пробурчал ему Август куда-то в макушку, елозя носом по пшеничным волосам, вдыхая любимый аромат. Он говорил на русском слишком очаровательно, проглатывая некоторые буквы, перекатывая на языке "р", запинался иногда, подбирая верное спряжение или вспоминая слово. Стоило ему заговорить, Дубин застывал, очарованный, не всегда улавливая смысл слов. Слушал любимый голос, смущался от прозвищ, произнесенных на немецком, французском или нидерландском языках. Возможно он понимал не все, но часто повторяющиеся и запавшие в душу им обоим точно знал. – Никак не могу уснуть, снова бессонница. – виновато улыбнулся, словно извиняясь за это. – Тебе пора налаживать режим, meine Liebe. – улыбается совсем тепло, пряча сухой поцелуй в копне светлых волос. Они совсем отрасли и давно следовало бы сходить постричься, но однажды Август сказал, что ему нравятся такая димина прическа, и он отбросил поход к парикмахеру, теперь и сам находя такой образ достаточно неплохим. Хольт вообще часто говорил комплименты, чем безумно смущал Дубина. Особенно когда шептал их на покрасневшее ухо, не обращая внимание на скопление людей. Или в порыве страсти, накрывая Диму сильным, словно высеченным из камня, телом. Говорил их мимолётно, хваля за успешное дело или вскользь упоминая, как идёт лейтенанту та водолазка. Он будто не придавал этому особого значения, а Дима каждый хранил под сердцем, пряча за ребрами. Такие приятные слова согревали, окрыляли. С ними он был ещё сильней и целеустремленней в поиске преступников или улик. Дубин зевнул, а на его талию опустились сильные руки, притягивая ближе и покачивая из стороны в сторону. Из-за этих простых действий сонливость навалилась приятным грузом на плечи, укутывая со всех сторон. Прикрыв глаза Дима ощутил, как на его щеку упал первый солнечный луч. Совсем несмелый, он огладил скулу, медленно поднимаясь вверх. – Du solltest dich ausruhen, Lieber. Пойдем в кровать. – опустив голову ниже, прошептал чуть слышно Август. Диме сил хватило лишь на то, чтобы кивнуть и добраться до кровати. Хольт опустился рядом, обнимая одной рукой, пуская едва уловимые разряды тока по неприкрытой одеждой коже. Его имплант излучал спокойное голубое свечение, мерцая огоньками. Дубин повернулся набок и уткнулся Хольту в шею, вдыхая успокаивающий запах. – Люблю тебя. – прошептал куда-то в ключицу, но Хольт услышал и на его лице расползлась теплая улыбка, а вокруг глаз собрались лучики-морщинки. – И я тебя, mein Schatz, и я тебя. – коснулся в поцелуе диминого виска. Пока город медленно просыпался, в одной квартире в унисон бились два сердца, трепетно прижавшись друг к другу.