Стены

      На гиге Ваня пьяно орёт мимо нот, попадает в сладкое междутональе (чужие скривятся, свои калечно улыбнутся), бросает пустую бутылку воды в расходящуюся толпу, чтобы она, неиндивидуальная такая, не втыкала. Выступление окончено, и не страшно, всё когда-то кончается, всё когда-то повторяется, а хорошее — обязательно. Нет, страшно. Выступления Еже, несомненно, хорошие, только вот в случае с ними такой Ницшеанской уверенности нет, ведь, ну, мишаслававаня совсем не сахар (а соль, фить-ха!), тяга к творчеству превалирует над тягой к дружбе, а за творчество можно и изругаться вдоволь, и умереть. Тот факт, что никто из тройки смерти не боится (боится думать о ней), уверенности в будущем не прибавляет. Нет, Миша, пожалуй, боится, когда влюблен. Только он сейчас ни в кого не влюблен. И Ваня не влюблен, что досадно. Пьяные, раскрасневшиеся от водки, перезрелые школьники в примерном количестве двадцати штук просят выйти на бис. Это круто, это можно. Грязнющие стены Ионки отражают эмпэтри Барбисайза, молча, по-неодушевленному охреневше впитывают пот и, кажется, впервые в жизни выполняют своё истинное предназначение. Не говнорокеров же слушать камню лиговских подвалов, то ли дело — Давид, он говнарь поболее будет. Тем более, как трушный панк, ушел в попс. Ну и сука ты, Господь.       Сейчас было бы неплохо с кем-нибудь пососаться, если хватит сил стоять на ногах. Депутатская забрала последнее, после неё Ваня, кажется, просто доживает день назло. Останавливаться нельзя, вперёд, кричать до одури, отдать всё людям, плюнуть в усталость, эгегей, посмотрите на меня, я живу лучший отрезок жизни и даже слез со всяких неприятных вещей, о которых в приличном обществе не упоминают, а в неприличном — упоминают только их. Да все пятьдесят два альбома Еже представляются одним большим упоминанием спидов до, в моменте, после и так по кругу. Везде циклы. Сейчас было бы неплохо с кем-нибудь пососаться, ага.       Гримёрка встречает таким же бодрящимся, но всё же усталым улюлюканьем, шутеечками, абсолютным отсутствием алкоголя (Слава не пьет, а Миша не хочет, он ведь ни в кого не влюблен). Новая отметка, зарубка в мозгу, очередной гиг выполнен, чекмарк, хочется глотнуть ещё алко и ещё воздуха, желательно одновременно. В голову лезут совершенно рандомные идеи о том, чтобы выпить на Эвересте, а потом уснуть в сугробе.       Быстренько записать строчку в заметки, похлопать Славу по плечу, минутный таймскип через закрытие глаз, вынырнуть из пустоты, забирая пиво, рекордно быстро осушить банку, пожать руку какой-то малолетке. Та благодарит его за куплет в Ласточках.       Быстро отвязывается, идёт к выходу. Резкое желание взять шавермы настигает сразу же, как Ионотека выпускает из своего удушливого плена. И правильно, он, вообще-то, устал. Надо было что-то попросить на баре, его косяк, но обратно Ваня уже не вернется, ощущение прохладной свободы важнее. Единственная шава есть у входа во дворы. Это исключительная шава — говно говном, даже хуже, чем в Хабаровске, просто невыносима, но сейчас в таком пищевом мазохизме ощущается даже некоторая еже-претензия, способность идти наперекор животному. Решено, будет травиться. Вперёд. По пути предлагают ещё один таймскип в виде бутылки сидра с невыговариваемым названием. Бах, он почти у входа в клоаку. Непривычно тяжелая дверь, Ваня, ты перепил, не в ту сторону, да, вот так. Обдаёт запахом солёного мяса, жаром никогда не убавляемого отопления, издевательски вглядываются в голодные глаза жирные капли соуса. Тошнота поднимается непривычно, не из живота, с предплечий, хочется как можно быстрее заказать пожрать, ведь мутит, мутит, мутит. Нет, очередь в виде одного здорового чувака, который, небось, ещё и две закажет, несведущий. Светло опирается о стену. Стены не плывут, стены молодцы. Голос у будущей жертвы питерской гастрономии какой-то знакомый, смешной такой, но глубокий. Ване такие голоса нравятся, он вслушивается, появляется ещё один источник опоры помимо зассаных стен (нет, ну как они могут быть грязнее, чем в Ионке?), Светло мысленно цепляется за усталую хрипотцу двумя руками, ноги оставляет, чтобы забавно ими дрыгать. Тут жертва оборачивается, кажется, Ваня слишком громко прыснул от представленного. Ого, да это ж Рудбой. Забавно, занимательно, изумительно циклично, но, впрочем, совсем неудивительно. — …Привет. Быстрота отведенного взгляда сильнее разжигает желание ткнуть. — О, на гиг пришел? Извини, он уже закончился. А жаль, я бы тебя даже в гримерочку пустил. Не пустил бы он его, скорее, бутылкой бы метнул прямо в красивую харю, но слова вылетают быстрее, отскакивают от стен, поедаются ужасной акустикой. Ну и поделом, они того не стоят, толковой опоры из них всё равно не выйдет. Не может Ваня жить ненавистью, как ни старайся. — Гиг? Вау, так он не знал. Закуси губу, дурашка. — Ага. Мощный концерт группы Ежемесячные. Плотнейшие куплеты, лютые фристайлы, всё, как ты любишь. Обижаешь, Ваня, обижаешь, мог бы зайти, поздороваться. Налили бы тебе чаю с Алтайского края. — Перестань зубоскалить, а. Ого, да он прямо заёбан. Сейчас идеальный момент для панчика, разгон шикарный, оплеуха смачная бы вышла. Да только рука не поднимается ни бить, ни обнимать, ни фак показывать. С ужасом Ванечка осознаёт, что ему вообще ничего через два месяца после расставания не хочется. Вот в гипотетической ситуации, пока этот человек не стоит рядом, не дышит простуженно на ушко, хотелось, а сейчас осталась только пустота. Нет, правильно они сделали, что не стали тянуть. Было хорошо — кайфовали. Стало плохо — разбежались. Сейчас никак, и делать, в общем-то, нечего. Впрочем, заканчивать диалог не стоит, недописанная песня хуже не начатой. — Как скажешь. Только шаверму бы ты не брал. Говёная тут шаверма, знаешь. — Знаю. — А почему берешь? Вопрос повисает в воздухе, ответа на него не дают, Ваня смутно понимает, что причина у Рудбоя примерно та же, что и у него. Они постоянно переживают одно и то же, постоянно находятся в одном эмоциональном поле, будто связаны невидимой нитью из книжек Пелевина. Ему не нужно спрашивать, как у Евстигнеева дела, достаточно в зеркало посмотреть да к себе прислушаться. Спокойно, но устало. И славно. В их взаимодействии некому ранить, некому спасать, они просто тонут вместе. Или по отдельности. Идеальная статика. Собеседник поворачивает к нервному, но скучающему (нервному, потому что скучающему) адыгу за лавкой. — Здравствуйте. Мне две в сы… тебе брать? Вот это вопрос из какого-то другого мира, мира двухмесячной, нет, трехмесячной давности. Поднимается волна, воздуха и стен начинает не хватать. Рудбой, кажется, задал его машинально и уже стесняется, господи, весело, господи, гиг, оказывается, продолжается. — Возьми. — Две в сырном и одну с халапеньо, пожалуйста. Такая забота как бы обрубает разговор в самом зачатке, является логичным его завершением, которое почему-то произошло сразу. Они примерно так и расстались, немногословно, почти что нежно. Это потом, в одиночку, накрадывается понимание, некоторая обида, вспоминаются пьяные, глупые обещания, какие-то нереализованные планы (концерт Хасочки), образуется гной. Вместе же уже ничего не образовывается. Грустненько. Грустненько съедает пять минут ожидания, но таймскип в этот раз какой-то болезненный. Выходят из тошниловки, заворачивают глубже, ведь расходиться пока не хочется, хочется поесть с ностальгией. Нет, нужно что-то сделать, иначе концерт завершится. Сейчас был лиричный момент, где деды пытаются танцевать медляк и падают на красивых барышень. Теперь нужен рейв, где этим дедам разобьют ебло. У Вани есть пара идей. — Так, ну что, когда будем сосаться? Рудбой, кажется, в шоке. Неплохо. — Чего? — Сосаться, говорю, когда будем? — С чего вдруг? — Ну, ты купил мне шаверму. Денег у меня нет, я рэпер. Дать не могу, я вонючий после концерта. Остаётся сосаться в благодарность. Устроит? Смешок, а потом откровенный хохот. Заражающий, заряжающий на подвиги, практически родной. Этот хохот можно смешать с листвой, зарыться с ним в землю и впасть в спячку очень усталым медведем. Нет, скорее, очень усталый медведь — Рудбой, а Ваня тот охотник из тупого анекдота. «Я же знал, что тебе понравится», ага. «Почему бы и нет» висит висит в воздухе словесным нагромождением, а, как говорил Паша Техник, слова в этом деле ни к чему. И вправду, ничего не меняется, желания сойтись не следует, следует желание ещё раз побороться языками, мягко покусать грубоватые губы, ощутить чужую слюну. Ощущается не вкусно, но правильно, Евстигнеев наседает, вжимает в стену, Ваня поддаётся, но в любой момент готов перехватить инициативу. Хорошее завершение вечера, родное. В целом, можно пойти и на бис. Интересно, как Его в этот раз перекосит? Ванечка вырывается из поцелуя и шепчет такое, что впитать, не покраснев, могут только невыносимо спокойные Питерские стены. Стены закрыли бы ушки, если бы могли, вот только они не могут. Впрочем, здания никому ничего не расскажут. Светло плохо обошелся с ними. Светло нужно ценить их сильнее, здания не любят, когда люди лгут. Особенно от и до.       Рудбой улыбается и качает головой.