Маленький отец

Я знаю абсолютно все их секреты. У кого какое расписание, даже если расписания он не ведёт вовсе. Кто чем занимается, даже если не видел его ни разу за день. Это странно, но каждый из моих мальчиков давно об этом знает. Знает, но совершенно не против. Ведь так проще. Каждый из них может прийти ко мне и ничего не объяснив обнять, разряжаться мне в плечо, ведь я итак уже всё знаю. Реджи приходит, потому что очередной ходок столкнул его с кресла. Обругав его последними словами он снова залезет в него и поедет дольше с гордым видом по своим делам, но ему было больно. Больно и до слёз обидно каждый раз, как в первый. Вот только слёз его не видно за очками, а трясущиеся руки тут же впиваются в колёса ржавеющей кареты. След остаётся и происходит он обычно по вечерам. Оттолкнувшись он снова повиснет на мне, каждый раз одинаково. Схватится за плечи своими цепкими руками, чтобы не быть ниже, совершенно не волнуясь о том, что я могу не удержаться и упасть, но ведь не упаду. Прижму его хилое тело к себе, пока колясник не успокоится. Не смотря на всю свою напускную ярость по отношению к здоровым, Реджи очень ранимый, но гордый. На самом деле, он не так давно научился не рыдать прямо на месте, во время перепалки. Всего пару лет назад он бы, попутно ползя в драку обливался слезами. Это выглядело нелепо и порой до ужаса смешно, но пора рыданий всё же прошла. Теперь он терпит до вечера. И я горжусь им. Горжусь, как своим сыном, коим он и является лично для меня. Рон за утешениями приходит редко. В основном только чтобы посплетничать. В своих выдуманных рассказах он не задумываясь выдаёт всё то, что накипело. Стоит ему добавить лишнее оскорбление в описании героя своего повествования, как всё становится ясно, что случилось и кто обидел. Он никогда не признаёт, что плохо, но всегда оставляет мне что-то из своих вещей, когда я собираюсь для того, чтобы с обидчиком переговорить. От кошмаров он не мучается давно, но часто засыпает в неправильной позе. Порой, я сижу часами, пока сам не усну, поправляя его спящую тушу, чтобы на утро у него ничего не болело на утро. Лирим вообще не приходит. Мальчик вырос ещё задолго до моего прихода, скорее считая меня равным себе, но опыта ему всё равно не хватает. Он слишком задрал нос и часто из-за этого влипает в неприятности, а то и в драки. Парадоксально, но ему не хватает смелости вступить в сражение словом, ведь кулаки могут заткнуть любого. Когда же он поймёт, что вне дома это хорошим не кончится? Как будто уходить он отсюда вовсе не собирается, оставшись ребенком на веки вечные. Какая глупость. Но всё равно мальчик он мой и каждый раз, когда он приходит побитый первым делом я даю ему подзатыльник, а потом наливаю из термоса чай, чтобы снова ему объяснить, до чего доведёт его стремление, пока он совершенно меня не слушает. Но терять надежду рано. Ему ведь всего лишь шестнадцать. Целых два года ещё впереди и научить его манерам далеко не поздно. Новенький почти не приходит. Но когда приходит, то лишь для того, чтобы я обработал его бесконечные укусы собственного тела. "Опять прокусил", говорит он мне, с шипением закатывая рукав свитера и показывая обливающийся кровью глубокий след зубов на собственном предплечье и просит у меня перекись, пока глаза его красные, а руки дрожат от боли и нервов. Я же в этот момент понимаю, что давно его что-то тревожит. Стыдно ему ходить ко мне за утешением. А виноват то в этом я сам. Целых пол года, которых он здесь не могу дать ему поводов доверять полностью, отчего бедолага и не может раскрыться. Только я заканчиваю обрабатывать его раны, мальчик тут же вскакивает, благодарит и поспешно уходит. Даже не даёт ничего сказать. А я остаюсь в комнате, не понимая, почему же он так осторожничает. Может, рожа ему моя не нравится.