Queen of peace

      На кухне пахло свежей древесиной и солнцем.              Мягко припекало, и ему впервые за долгое время не было холодно. Свет, проникая сквозь пыльное окно, растекался по полу ровным прямоугольником, внутри которого оказались чьи-то босые ступни.              «Ноги ведь наколет», — подумал Череп, но почему-то промолчал.              На столе стояла только простая глиняная ваза с букетом сухоцветов, в воздухе витал аромат свежей выпечки. Женщина слегка потрепала Черепа по макушке. Он не мог разглядеть ее, но точно, будто это всегда было на подкорке, знал: у нее были мягкие и сухие ладони с мозолями, жесткие длинные волосы, которые даже с помощью гребня было невозможно собрать полностью, и большие зеленые глаза. Парень зажмурился от удовольствия. Ладонь плавно опустилась на плечо и слегка сжала его. Череп все еще не решался поднимать на нее взгляд — боялся, что спугнет видение.              За окном послышался серебристый смех. Был виден кусочек луга, на котором островками росла лаванда. Такой звонкий и чистый смех мог быть только у одного человека. Череп встал из-за стола, зная, что ее лицо сейчас выглядит озадаченным, и направился в сторону двери. Рука потянулась к дверной ручке, и она в тот же момент передвинулась немного выше. Смех за дверью стал громче, словно она подошла к домику еще ближе. Следующая попытка открыть дверь обернулась тем, что ручка внезапно обратилась щеколдой. Смех стал напоминать какой-то истерический хохот. Щеколда переместилась вниз по двери, и теперь стала большим блестящим серебряным замком, к счастью, не закрытым. Черепу осточертели эти игры, и он со всей силы толкнул дверь плечом.              Когда он вышел, то солнце уже не светило так ослепительно, а на лугу вместо лаванды были обросшие мхом и плющом человеческие кости.

***

      Просыпаться было неприятно: будто пытаешься выбраться из болота. Дюлак вечно мерзла, и из-за этого в комнатах царила постоянная духота. А в купе с лавандой и спертым воздухом, находиться в доме иногда было просто невыносимо. Череп уселся в кровати, медленно выходя из сонного состояния. По спине струился липкий пот. Непонятно только от чего: от того, что ему приснился очередной дурной сон или от жары. Резким движением он развернулся и распахнул окно, которое, из-за небольших размеров комнаты, было аккурат около кровати.              Легкие белые ситцевые занавески сразу же заколыхались, стало намного легче дышать. Запах лаванды медленно рассеивался, теперь в комнате лишь слегка отдавало дымом от куртки, которая висела на ржавом гвозде у двери. Медленно светало, и утренняя морось пробиралась через щели в полу, дымоход, и стелилась по деревянным доскам осенним холодом.              Проскользнула мысль, что его может продуть. Хотя, учитывая, что горло саднило всю ночь, он, наверное, уже простыл. Но лучше, он будет мерзнуть и ходить с сиплым голосом, чем греться в лучах фантомного солнца и объятьях матери, которую не помнил. Сон уже почти выветрился из головы, как и едкий запах лаванды из комнаты. Лишь в ушах переливчато звенел смех. Там он был уверен, что это был смех Люси. Однако припоминая вчерашнюю прогулку, он с уверенностью мог сказать, что смех у нее скорее напоминает лай, чем перезвон серебряных колокольчиков. С началом того момента, когда Бикерстафф стал брать его с собой на раскопки и — как он это называл. — «дела» такие сны все чаще и чаще посещали его. Ветхие коридоры, которые он никогда не видел; выстрелы вперемешку с скользким страхом; невнятный и непонятный шепот, он был таким приглушенным, будто человек с ним пытался разговаривать, предварительно завернувшись в сотню одеял и отойдя на несколько десятков шагов. Иногда он видел во снах людей, чьи лица были высечены на могильных плитах на Кенсал Грин.              Черепу редко перепадала возможность пообщаться с ровесниками, но в один из немногих случаев, он узнал, что остальным мальчикам такое не снится. Им снились девочки из булочных напротив или из соседского дома. Тогда получалось, что нормальным мальчикам снились девочки, а Черепу — мертвецы.              Часов в комнате не было, но Череп знал, что сейчас примерно половина шестого утра. Тело еще плохо его слушалось, наверное, стоило поспать еще час-другой. Тем более, после позднего возвращения домой. Однако если бы он сейчас остался спать, то рисковал в следующий раз увидеть Люси только завтра. Потому что — он хорошо это запомнил. — завтра у нее должен был быть выходной.              Мысль о том, что завтра они, наверное, опять встретятся, и не как раньше: случайными — или просто хорошо подстроенными? — урывками, немного пугала Черепа. Он говорил себе, что это было случайностью, или максимум совпадением. Однако, что-то ему подсказывало — даже Дюлак, пребывающая большую часть времени в сомнамбулическом состоянии, разглядела бы в этом закономерность.              «Отлично, раньше ты боялся брать ночью лопату и идти в самую глубь кладбища, а теперь боишься, что эта дохлая курица заметит, что ты уходишь куда-то по утрам. Что дальше? Испугаешься венчика для яиц?».              Очень некстати Череп вспомнил, что недавно на кухне он вздрогнул от того, что ему почудилось, будто в лезвии ножа отражается призрак. Хотя это было невозможно: едва перейдя порог дома Бикерстафф попросил Мэри найти ближайшую цветочную лавку, где бы продавалась лаванда, а Черепа отправил на поиски остролиста. Сам Бикерстафф расчистил угол у восточного окна и положил туда маленький и потрепанный том Библии. Эдмунд не верил в Бога, но, когда речь заходила о его личной безопасности, то он готов был в него поверить и даже помолиться. Воспоминания о переезде заставили Черепа поморщиться.              У него был один давно выверенный способ уйти от пугающих мыслей.              Перед уходом, предварительно нацарапав записку о том, что вернется ближе к обеду, он захватил с кухни вчерашнюю булку и сигарету из портсигара Бикерстаффа. Даже если Эдмунд и подозревал, что Череп берет у него сигареты, то все равно продолжал делать вид, что ничего не замечает — как делал с завидной периодичностью, когда дело касалось мальчика. У него все равно была целая коробка с ними, и порой он дымил так, что запах разносился на весь первый этаж. Так что одной больше или одной меньше — значения не имело ровно до тех пор, пока сигареты не заканчивались. Потому что когда они заканчивались, то посуды на кухне становилось на порядок меньше, а синяков у обитателей дома на порядок больше.              Уже направляясь к выходу, Череп вернулся на кухню за еще одной булкой.       

***

      Люси переминалась с ноги на ногу. Все утро она была до ужаса рассеянной, даже мать это заметила и, как оплеуху дала, сказала: «Неужто ты вчера весь вечер прошаталась с каким-нибудь мальчишкой, а не была на этом пепелище, что устроил Якобс?». Молчание Люси на этот комментарий она восприняла как немое подтверждение. Куртка, пропахшая дымом, тоже не стала аргументом в пользу дочери для мисси Карлайл. Поэтому она в два широких шага подлетела к ней через всю кухню и схватила ее за мокрый и скользкий, после умывания, подбородок:              — Если вдруг окажется, что ты вынашиваешь какого-нибудь паршивца, то учти, можешь сразу собирать вещи и проваливать отсюда, вместе со своим…              Наверное, она хотела сказать «выродок» или что-то в этом роде, но ее словесный поток прервала Милли, которая спросонья врезалась в них.              После очередного пустого обвинения, Люси даже не стала допивать свой чай, и вышла из дома раньше, чем обычно. Теперь она стояла на пороге, пытаясь обуздать ярость, которая у нее разве что не шла паром из ушей. Все в ней кипело и бурлило от злости.              Хотелось ей ответить. Хотелось сказать что-то в духе: «Тебя почему-то никто из дома не выгонял, когда ты, притащила в дом отца вместе с новостью о том, что ждешь от него ребенка». Чем старше становилась Люси, чем чаще такие нападки совершались. И это выводило ее из себя мгновенно. Она делала все для того, чтобы помочь семье, в которой было восемь ртов, и вместо благодарности или хотя бы нейтралитета получала только угрозы: «Если узнаю, что ты беременна — вылетишь из дома»; «Если увижу, что ты отдала мне только часть с зарплаты — будешь есть воду с хлебом всю неделю»; «Если пожелаешь выскочить замуж пораньше — не смей тащить его к нам домой, и без того проблем хватает». И, кажется, за все эти годы можно было уже научиться абстрагироваться от этого — закрываться плотным занавесом, и ждать пока очередной спектакль не закончится. Однако почти после каждой такой стычки, Люси разве что посуду не начинала бить, и останавливал ее только тот факт, что мать заставит покупать новую.              В планы Люси не входило раннее замужество, но ей упорно читали нотации о будущем муже и о том, как надо себя с ним вести. В ее планы не входило брать все заработанные деньги себе. По крайней мере, не всю сумму. Она каждый месяц откладывала немного, лезвием подтирая неплотную бумагу и меняя одну цифру на конце. Просто на всякий случай. У Люси не было каких-то больших планов и мечт, но немного рассудив, она решила, что ей не помешает иметь некоторую сумму собственных денег на случай чего-то непредвиденного. Иногда ей казалось, что мать ее выгонит просто из-за того, что устанет по утрам мыть еще одну тарелку или подштопывать еще одну наволочку. А еще, Люси не признавалась в этом даже самой себе, она откладывала эти деньги наперекор матери. И, наверное, это было вполне справедливо. Эта женщина решила, что может все детство благополучно забывать про еще одну дочь, а как только та станет настолько взрослой, чтобы самостоятельно добираться до места своей работы, то сможет требовать и вымещать на ней — как и на остальных своих детях. — всю злость и обиду за то, во что превратилась ее жизнь к пятидесяти годам. Что же, с их семейного бюджета не убудет с пары фунтов, а у Люси появится хотя какая-то зыбкая почва под ногами.              Как только девушка вышла из дома, в легкие сразу же ворвался ледяной воздух, сбивая дыхание. Аж глаза защипало. Злость и обида — вот из чего, казалось, она состоит сейчас. И самым досадным было то, что в последние дни в ее жизни все шло спокойно. Шаткая стабильность была таким приятным ощущением, что Люси почти забыла какого это — в стылое осеннее утро выбегать из дома и убегать от очередного обвинения. Еще пару лет назад, Люси твердо для себя решила — она будет идти на уступки, будет наступать на горло своей упрямости, если на то пойдет, но никогда не будет тем, кто начинает конфликт. Будет полной противоположностью того, что видела всю жизнь в своем доме: ругань, нападки со стороны тех, кто старше и отвратительные сырые поцелуи от матери в щеку на каждое Рождество — Люси из-за этого ненавидела, когда кто-то вторгался в ее личное пространство. Продышавшись, девушка хотела свернуть в сторону мельницы.              А потом она поняла, что так и не позавтракала.              Однако злость быстро сменилась узнаванием зеленой куртки, которая замаячила с противоположной стороны улицы. Люси, не оборачиваясь в сторону дома, чьи окна пустыми глазницами смотрели на улицу, быстрым шагом направилась в сторону Черепа.              Чтобы отвлечься, конечно же, а не потому, что она была рада его видеть. Тем более, после вчерашней прогулки у нее было очень много вопросов.       

***

      Едва бархатная ночь опустилась на деревушку после сизых сумерек, и из-за холма выплыла желтая, как масло, и сытая луна. Одинокие фонарные столбы тянулись кривой линией вдоль главной улицы, в то время как остальная часть деревни утопала в чернильной ночи. Люси достала из кармана своей большой стеганой куртки маленький фонарик. Люди уже разошлись, явно разочарованные тем, что Якобс устроил недостаточно красочное зрелище. Аккуратно спускаясь по холму, она слышала, как парень позади нее несколько раз поскальзывался на траве, но никак не падал.              — Ты не привык еще, да? — все же решила начать разговор Люси.              — К внезапным вопросам?              — К траве под ногами. Ты явно из большого города.              — Из Лондона.              Люси ждала, что он продолжит. Однако Череп молчал, вглядываясь в темноту под ногами.              «Ладно, возможно, он не хочет об этом говорить. Главное — не давить на него. Иначе будет как с Локвудом», — подумала про себя девушка и включила фонарик.              Слабый молочный свет освещал тропинку, на которую они теперь вышли. Остальные, включая преподобного Якобса, уже подходили к деревне. Шепотки и гомон почти совсем растворились в темноте. Улетучились, как запах костра, от которого теперь чернели только угольки на обрыве. Когда толпа вышла на главную дорогу, — Череп все это время специально замедлял шаг. — то он, наконец, продолжил.              — Лондон — ужасный город. Он тесный и очень людный. Магазины на каждом углу, не разойтись и не раздышаться. Бикерстафф говорит, что послевоенный Лондон скорее напоминает муравейник, чем столицу, и, думаю, он прав.              Люси ловила каждое слово — за всю жизнь она была только в Дареме, и то недолго. В воспоминаниях остались только собор, который теперь смазанным угольным рисунком расположился на пожелтевших страницах блокнота, и река Уир, масляная гладь которой была такой непривычно спокойной после бушевавших вод моря.              — Мне здесь нравится, — продолжил Череп. — здесь намного тише. И еще трава вместо асфальта. И земля по-другому пахнет.              — В смысле?              Череп прикусил язык. Рассказывать Люси о том, что запах раскопанной могильной земли отличается от запаха сырой травы и гумуса после дождя у них во дворе еще рано. Мозг начал хаотично перебирать все возможные варианты. Он ляпнул первое, что более или менее походило на правду.              — В приюте на заднем дворе росли желтые и белые нарциссы. Они почти всегда распускались к Пасхе. Нас часто просили их поливать.              Череп плохо помнил, как выглядели сами цветы. Помнил только боль в спине после того, как он таскал тяжелые ведра с водой. На заднем дворе всегда нещадно палило солнце и пахло промокшими каменными тропинками. Это был один из немногих случаев, когда Черепу хотелось зайти в церковь, чтобы спрятаться от слепящих лучей под цветастыми разводами стеклянных витражей.              Идущие перед ними люди замедлили шаг. Люси не хотела пробираться сквозь толпу и еще раз пересекаться со стариканом Якобсом. Едва они дошли до развилки, Люси взяла Черепа под локоть и резко развернула в другую сторону. Заметив недоумение в зеленых глазах, девушка буркнула:              — Сделаем небольшой крюк.              Череп повернул голову, заметил толпу, которая теперь совсем остановилась около высокого фонарного столба, и понимающе изрек:              — Как скажешь.              — Так зачем вы сюда приехали? И кто те люди, с которыми ты был? Они не похожи на твоих родителей.              Череп все-таки поскользнулся. И если бы не Люси, которая еще не успела отпустить его локоть, то он бы точно распластался на грязной дороге. Карлайл вспомнила, что при первом знакомстве он напоминал ртуть. Что же, это сравнение оказалось очень кстати, потому что по-другому объяснить причину его непадения у нее не получалось. Фонарик выпал из рук и теперь валялся где-то в траве. Люси моментально бросилась его искать, чем очень огорчила Черепа, потому что ему очень хотелось хотя бы еще немного подержать ее за руку. Пока девушка искала в невысокой траве слабые электрические отблески, Череп боковым зрением что-то заметил. Насторожился и встал ближе к краю дороги, где была Люси.              (Как будто готовился ее защищать в случае опасности).              Когда девушка все же нашла фонарик, то Череп еще больше насторожился.              — Что в той стороне? — он указал вглубь небольшой долины, между двумя холмами.              — Мельница, — и немного погодя, Люси добавила. — где я работаю. А что?              — Там сейчас кто-нибудь есть?              — Нет. Охранник умер пару месяцев назад.              На этих словах Люси хотела прибавить яркость фонарика, но как только она пальцами нащупала кнопку, то почувствовала, как холодная ладонь накрыла ее. Вместо того, чтобы прибавить яркость, Череп выключил фонарик.              — Ты что творишь? — Люси всячески пыталась не выдать ужаса, который сковал ее. Потому что в этот момент в голове пронеслись сотни вариантов того, как симпатичный вихрастый парень вырубит ее посреди поля и… Что могло произойти дальше думать было еще страшнее. Как и о том, почему она его считает симпатичным.              — Тише, — еле слышно прошелестел голос где-то над ухом. Череп нехотя убрал руку с фонарика и встал позади Люси. — вот, — и он вытянул руку в сторону мельницы. — присмотрись хорошенько.              Люси бы солгала, если сказала бы, что это было просто. Ветер неспеша проходился вдоль холмов. Позади нее стоял Череп. Стоял слишком близко, потому что теперь она не чувствовала ветра, до этого свободно проходившего между ними. Странно, но чувствовать тепло, исходящее от Черепа оказалось удивительно правильным, и даже приятным. Не хотелось никуда всматриваться, а только стоять так, пока луна не спрячется за холмами. Но всматриваться все же пришлось, иначе — подсказывал Люси внутренний голос. — он бы от нее не отстал.              Девушка прищурилась. Взгляд постепенно привыкал к темноте и теперь она могла различать огромные деревянные крылья мельницы и небольшую будку около нее.              — Попробуй боковым зрением, — опять прошелестело над ухом. Как шорох сухих листьев по брусчатке на центральной площади.              Люси начинали раздражать эти игры в слепого. Почему нельзя было просто сказать в чем дело? Она повернула голову в сторону побережья. И теперь увидела.              Увидела, взвизгнула и чуть было не отскочила, как затянутая пружина, в сторону. Если бы не крепкие руки с теплыми ладонями, которые мягко легли на предплечья, тем самым удерживая Люси.              Между будкой и лестницей стояла фигура. Будто сотканная из тумана и впитавшая в себя весь лунный свет. Скрюченная и сгорбленная, с неправильными пропорциями тела: одно плечо было значительно выше другого, длинные руки свисали чуть ли не до колен, а голова была повернута под неестественным углом. Лица было не разглядеть, но Люси не сильно удручалась по этому поводу.              — Вот поэтому мы и уехали. — Череп сказал это на выдохе. Слова сразу же потерялись в гуле ветра, но Люси все равно услышала их. —Ты спрашивала кто те люди, с которыми я приехал. Так вот, Дюлак просто съехавшая с катушек тетка после экспериментов — Череп слегка задумался, думая, как лучше назвать Бикерстаффа. — дяди. Он изучал реакции мозга на определенные… М-м-м…— он опять замялся, подбирая слова, чтобы еще раз не напугать Люси. — вещи. Следил за тем, как меняется психика человека, если…              — Так твой дядя психиатр?              — Почти. Он псих.              Больше Люси ничего не спрашивала. Теперь вглядываясь в фигуру, ее стали волновать совсем другие вопросы.              Череп тяжело вздохнул, нехотя отошел от Люси. Поднял фонарик, который незаметно для обоих выпал из рук Люси, и стал шариться по многочисленным карманам зеленой куртки. Вытащив пару сигарет и спички, он протянул одну из них Люси. Та поворотом головы отказалась, все еще не отводя взгляда от мельницы. С третьей попытки подпалив сигарету, он все же закурил. Сигарета шипела, краснела угольком и пеплом осыпалась на сырую после дождя дорогу.              — Что это? — спросила Люси, когда сигарета почти дотлела.              — Бикерстафф говорит, что началась новая эра. Виток в области парапсихологии. — затянувшись последний раз, он бросил окурок на землю. — Он говорит, что грядут большие изменения, и, знаешь, я привык ему верить.