Адмирал

Вода расстояние съедает. Орлами, крестами — на кителе белом. И флаг наш всегда побеждает, И время срывается в пену… Под небом Великой Империи — Он Адмиралъ! И последним Корабль покидает.

— Как ты тут вообще? Крыша еще не едет? — весело и безысходно. Вопрос повис в воздухе остро-заточенным лезвием. По линии берега шли двое. Тяжёлые свинцовые облака громоздятся над головами, серое небо накрывает всепоглощающим бесцветным куполом, лишь где-то в высоте — белый диск блеклого солнца. Вот низко полетела пара ласточек, быстро-быстро перебирая крыльями, они пикируют близ морской глади. Ласточки? — Да потихоньку-помаленьку, — лезвие опускается, режет по живому: Этот фальшивый тон. Мужчина забыл, как он звучит за последнюю пятилетку. Хаск чувствует, как в челюсти напряженно ходят жиловки. — Ну, знаешь, воображаемых друзей пока не наблюдается, я всё еще не наложил на себя руки — считается успехом? Мужчина замер, отстал на пару шагов, всматриваясь в худой костлявый силуэт, заточённый в мешковатые тряпки: заношенные в слюни спортивки, большой терракотовый кардиган с растянутыми рукавами и подолом, всклоченные волнистые волосы, собранные в неаккуратный пучок на затылке. Хаску больно смотреть на такого Энтони почти физически: прячет руки в карманы, нервно перебирает пальцами, подёргивает. Нагнав его, Хаск заглянул в осунувшееся лицо. Фактурное, не так давно — красивое: вечно сияющие лисьи глазки, ехидная улыбочка, живые брови, какими одними засранец мог говорить — без лишних слов. Осталась лишь пыль, тень, выжженное пепелище: острые скулы, впалые щёки, глубокие серые тени, залегшие под безжизненным рыбьим взглядом ныне вечно красных опухших глаз. Хаск видит, как упорно Энтони пытается прикрыть разбитый фасад идиотскими шутками и деланой бравадой. — Эй, это не смешно, — раздражённо произносит мужчина и взглядом цепляет нагие грязные ступни, ступающие по мокрому песку. Энтони нервно как-то, судорожно дёрнул руку к лицо, прихватил подсохшую кутикулу зубами, потянул — показалась крупная капля крови. Его руки похожи на месиво — болезненно красные, потрескавшиеся, изгрызенные, будто он бился не на жизнь, а на смерть с очень злобным хорьком или крысой. — Эй, Энж, прекрати, — мужчина легко прихватывает за запястье, тянет в сторону, отнимая от лица. — А? Ой, сорри, я просто немного нервничаю, ха-ха, забыл, как звучит человеческая речь или типа того, — шутливо отзывается парень, поджимает к ладоням пальцы, вновь прячет в карманы жалкого полу-мёртвого кардигана. Если бы Хаску показали его фото сейчас и полугодовой давности, сказали бы, что это один и тот же человек, он рассмеялся бы наглецу в лицо и послал бы нахуй. — Ты просто над собой издеваешься, — мужчина набрал в лёгкие воздуха, ещё не время. Сейчас нельзя сболтнуть лишнего. Нельзя, ибо один неверный ход и тонкая ниточка контакта разорвётся к чертям собачьим. Они медленно поднялись на холм, вверх, туда, к потрёпанному старому маяку. Энтони замер, устремил взгляд в горизонт, закутался в кардиган, натянув его на всего себя, подмял под пальцы растянутые рукава, ткнулся в один из них носом. -…У нас все, как всегда. Банни и Фокс, как всегда грызутся за смены, Лиам работает пятнадцать подряд — как ещё только живой. Этот чёрт прикарманил твоего постоянника, кстати, — фыркает мужчина, сунув руки в карманы брюк, останавливается подле Энтони, искоса глядит на него. — Это какого? — почти возмущённо интересуется юноша. — Смысле, блять? Ну то есть, то что я уволился даёт право этим козлам меня не ждать? Пиздец. Куда мир катится? — парень бурчит, выдавливает эмоции — отголоски того, кого Хаск знает почти целую вечность. — Помнишь, мужичок под тридцать, у которого никак ни с кем не клеится? — А, который заблевал тебе счастливую рубашку в две тысячи третьем? — Энтони слабо прыснул, покачал головой. — Пусть катится. Не больно-то и хотелось, — машет рукой юноша, судорожно тянет воздух носом, закрыв ладонью рот — медленно выдыхает. — Эй, Энжел, — мужчина тактично, насколько вообще способен при его дурном нраве, кашлянул. — Все по тебе скучают и беспокоятся, может… — О, я не показал тебе мои апартаменты! — резко перебил Энтони. — Давай, пойдём, старый говнюк, надеюсь, выдержишь винтовую лестницу и не рассыпешься по дороге, — поманил рукой к маяку. Громко скрипнула тяжелая железная дверь. Энтони быстро скрылся в проёме. Виток за витком, медленно тащатся наверх. Энтони поминутно оглядывается на Хаска, колко поддевает, хохочет, глядя на то, как бывший коллега борется с гравитацией и высокими ступеньками. Поднялись в комнату тех.обслуживания. Здесь неподалёку — домик. Вполне себе приличный, предназначенный смотрителю. Но очевидно, Энтони им не пользуется. Об этом свидетельствуют печальные горы мусора, банок, бутылок, обёрток. Пахнет каким-то дешёвым алкоголем и сырными чипсами. Хаск тревожно покосился на товарища. Тот всегда побухивал — это не секрет, но чипсы? В силу профессии и щепетильности Энтони всегда был привередлив в том, что ест, в периоды заскоков даже считал калории и не позволял себе фастфуда и прочей вредной дряни — фигура, кожа, волосы. — Да, не букемгенский дворец, но мне норм, — широко протопал к панели управления, где валялись несуразные фантики, обёртки перемежённые с морскими картами, записками, непонятными бумажками, кнопками и датчиками — старыми, родом должно быть из пятидесятых-сороковых. Парень плюхнулся на стул, закинул на панель ноги, сложил руки на грудь, вновь потянул руку к себе, прикусил заусенец, оторвал и тут же прижал к губам палец — пошла кровь. Энтони застыл, отвернув голову к окнам. Глаза буравят горизонт. Должно быть, его чувства способен понять какой-нибудь жалкий белый карлик, печальный, угасающий, одинокий — останки сверх-новой, еще недавно сиявшей ярче десяти солнц — ныне остывающее ничтожное космическое тело.

₣

— Хей, красавчик, — юный голосок у барной стойки — игривый и заискивающий. — У меня нет бабок, возьмёшь натурой? Очень хочется разбадяженной водочки с дешёвым соком, — локти — в стойку, острые ноготки барабанят по дереву. Хаск закатил глаза, натирая тёплое — после посудомойки — стекло. — Даже если отсосёшь мне трижды, не потянешь и жалкую отвёртку, Даст, — скептично произносит он и смотрит в фисташковые рощи глаз перед собой. — Ты когда в последний раз заглядывал в меню? Эти уёбки подняли цены третий раз за полгода. — А знаешь, почему? Потому что кое-кто охуенно вертит жопой. Подсказка, — юноша заносчиво указал пальцем на себя. — Бля, Хаск, ну по-братски, плесни чего-нибудь, мне очень хуёво, — выражение лица сменяется на жалостливое, расстроенное, даже блёстки вокруг глаз и на скулах не привносят больше радости. — А нехуй столько жрать, Энж, — злопакостно хмыкает бармен. — Только за последнюю неделю тебя чуть не избили трижды. Трижды блять, за твой бескостный язык. Или напомнить, как ты потащил нас в клуб на открытый микрофон, посрался с охраной, полез на сцену, чуть не подрался с выступающим парнем, после чего нас погнали ссаными тряпками? — Хаск скептично приподнял бровь, а Энтони мягко заправил за ухо прядь белокурых подвитых волос, переступил с ноги на ногу, упёрся носками сапог-стрипов в пол, покачивая бёдрами. — Нашёл, что вспомнить. Да там по-любому было несмешно, я просто оживил обстановку, — отмахивается юноша, невинно улыбаясь напомаженным розовым ртом. — Это — самое безобидное из того, что было. А может тебе на встречи анонимных алкоголиков походить или типа того? Кажется, всё это дерьмо становится проблемой. — Сходи нахуй, лапуля, — юноша оттопырил средний палец, но беззлобно, привычно. — Моя единственная проблема заключается в том, что я все еще не выпил ни капли. И даже несмотря на то, что засранец за баром невероятно хорош и выглядит, как человек, которого я бы заездил до комы, он сейчас огребёт, если не исправит ситуацию, — воркует Энжел и ловит раздражённый смущённый взгляд мужчины. Хаск закатил глаза, отвернулся, поколдовал минуты две и пустил по стойке красивый бокал со льдом и розовым блестящим содержимым. — Ну всё, снимай штаны, киса, я уже готов, — продолжает хохмить Энжел, смеется, когда глаза мужчины снова закатились. У Хаска невероятно-дерьмовый характер. Тяжёлый, брюзгливый. Он — кот, гуляющий сам по себе. Только два человека в заведении выдерживают и могут более-менее нормально сосуществовать рядом с этим сгустком агрессии. Шеф-повар — зеркальное отражение мужчины, только по другую сторону бара, и Энжел Даст, не имеющий инстинкта самосохранения. Прожжённый бармен слишком давно работает в сфере общепита, чтобы кусать руку с едой и ругаться с кухней, но что касается сменщика Хаска, официантов, танцовщиков и танцовщиц — все опасались и старались лишний раз не приближаться к вечно недовольному злобному старожилу. Хаск наслаждался своим положением, без сомнения, но отчего-то не может относиться к конкретно этому блондинистому недоразумению плохо. Мужчина покосился на юношу, тот посасывал коктейль, устроившись на высоком барном стуле, уже готовый к грядущему вечеру: густо подведенные глаза, блёстки, россыпью украшающие лицо, волны светлых волос, ловящих отблески неона, этот его блядский розовый полушубок на плечах. Белый боди, разрез которого маняще обнажает смуглую поясницу, розовый корсет, слабо затянут на талии — для удобства. Белые колготки в крупную сетку и фуксийные сапоги-стрипы, в которых прячутся бесконечно-длинные ноги по самое бедро. Сходу и не поймёшь — то ли ангел, то ли шлюха на охоте. — Ты мой спаситель, кисунь, — Энжел перегнулся через стойку, неожиданно-быстро чмокнул бармена в щёку, ловя в свою сторону трехэтажные проклятия, махнул ручкой на прощание и утопал в зал к своим друзьям-подружкам, что лениво выползали с бэка клуба, готовясь к смене. Энтони явно ожил после ленивого коктейля в начале вечера. Он поболтал с коллегами по цеху, помурлыкал диджею около пульта, поцапался с администратором клуба — рутина работы, за которой в пространство очаровательного притона потихоньку стали вплывать люди. Энжел узнал нескольких постоянников, выпил за чужой счет. Снова посплетничал. Снова выпил. Снова поцапался с админом. Он обожает эту работу! В какой-то момент вечера молодой человек приметил незнакомые лица. Клуб — очень междусобойное место, обычно здесь собираются знакомые, знакомые знакомых и далее по списку, а эти трое — какие-то странные. Женщина и двое мужчин. Энжел разглядывал их с интересом. Женщина выглядит очень милой и дружелюбной: русые волосы, обрезанные в каре, дорогой брючный костюм, красная помада. Первый мужчина — низкого роста, светлокожий, светловолосый с яркой живой мимикой. Даже издалека Энтони понял, что он на кураже пытается что-то объяснить третьему в компании. Юноша скользнул взглядом по медно-каштановым кудрям волос, по улыбающемуся лицу, сложенному в прохладном снисхождении. Этот третий сидел со скучающим видом в закрытой позе, закинув ногу на ногу, поглядывал искоса на блондинистую мелкую фурию, порой его губы шевелились, а слова, кажется, доводили гнома до бешенства. Энтонии хлопнул по барной стойке около которой замер в позе наблюдателя. — Кис-кис, — позвал Хаска, занятого работой. — Смотри туда, — он кивнул в сторону столика. — Вон того хочу с ехидной рожей, — довольно произносит парень и опрокидывает в себя остатки мартини, заедает оливкой и скалится. — Какого из? И где ты увидел не ехидную рожу? — раздраженно спрашивает Хаск, косится краем глаза туда, куда указывает Энжел. — О? Нет. Даже не думай, — хмыкает он и хмурит тёмные брови. — Ебать, знаешь, если тебя найдут задушенным собственными колготками за ближайшим углом — это сделает он, — У меня от этого типа мурашки по коже. Он выглядит, как сраный маньяк, даже не думай, Энж. Энжел? Да блять. Парень прямой наводкой шёл к троице, не глядя по сторонам. — Красавчики и красавица, — молодой человек бессовестно возник напротив столика, возвышаясь на своих огромных каблуках. Полушубок сполз в сгибы локтей, обнажил тонкие изгибы плеч. Юноша игриво дует губы, заводит руки за спину, смотрит на рыжего мужчину, напротив которого остановился намеренно, хлопает глазами. — Разрешите скрасить вечер? — интересуется медово, чуть прикусывает нижнюю губу. Вдруг память проворачивает цыганский фокус. Энтони ощутил нечто очень… Странное и чуть склонил голову. — Ха-ха, извините, но ваше лицо почему-то кажется мне очень знакомым. Мы не могли встречаться раньше? — спрашивает парень, присаживается на край стола, упираясь ладонью рядом с собой, слегка вздергивает одно плечико вверх. — Хм, — рыжий хмыкнул, пригладил усы и бородку, подался корпусом вперед, задумчиво склонил голову. — Не возьмусь утверждать, но вы, милочка, очень похожи на омерзительное пьяное чудовище, испортившее мне вечер на прошлой неделе. Открытый микрофон, Клуб «Джекки Браун», припоминаете? — Энтони мысленно выругался. Чёртов Хаск! Это он припомнил и подстегнул вселенную кинуть кармический бумеранг! Парень хлопает глазами, выдумывая на ходу, как бы выкрутиться. Может сказать, что гость путает и не было вообще такого? — О, брось, дорогуша, не обижай мальчика, посмотри, ты ставишь его в неловкое положение, — женщина сделала неторопливый глоток Лонг-айленда, покосилась на рыжего мужчину. Вынула пачку сигарет, поднесла одну к губам. Энтони в миг вынул из кармана полушубка зажигалку, с улыбкой прикурил защитнице в порыве острой благодарности. — Тем более, что портить там было нечего, Ал, — раздражённо выдал низкий блондин, почему-то сделав сильное ударение на имя товарища. — Учитывая твоё чувство юмора, там бы стрекотали сверчки, а так все хотя бы посмеялись с того, как уморительно вы пытались спарадировать сцену из «Рокки». — Разве я спрашивал мнения «Ворчуна»? Люций, дорогой, пора бы перестать прятаться за юбку нашей очаровательной Белоснежки, — бросил мужчина свысока. — Вы двое можете хотя бы на час прекратить играть престарелую пару женатиков, ненавидящую друг друга и насладиться вечером? — цокнув языком, поинтересовалась женщина и расплылась в снисходительной улыбке. — Рози, передай этому кульку с говном, что шутя про чужой рост на протяжении двух лет, карьеру великого комика не построишь, — блондин откинулся спиной в кресло, поджал губы, закатив глаза. — Теперь вы оба меня раздражаете, — улыбаясь, пропел рыжий мужчина. — Послушайте, дорогие друзья, в следующий раз, когда решите позвать меня «развеяться», напомните о полном отсутствии вкуса у вас к проведению досуга и об этом вечере, потому как я с куда большим удовольствием обмажусь сырой куриной грудкой и зайду в вольер к крокодилам, нежели вновь так бездарно потрачу время. Энтони вдруг тихонько хохотнул, прикрыв рукой рот. Он неторопливо обошел столик, присел на подлокотник кресла, в котором сидел рыжий мужчина и произнёс: — Блин, такой ты смешной, — парень мягко накручивает на острый ноготь медное кольцо волос. — Мне теперь ужасно стыдно за мою невинную шалость, — воркует ласково, флиртливо. Трое оторопело уставились на юношу. — Приятно знать, что хоть у кого-то здесь есть вкус, — хмыкнул мужчина и хлёстко шлёпнул Энжела по руке, отстранив её от себя. — Хочу загладить вину. Могу я подарить тебе танец? — предлагает юноша и сталкивается взглядом с крупными карими глазами, ощущает холодок по спине от странного какого-то чувства, будто есть в них какая-то придурь, бесноватость — что-то тёмное, опасное, интригующее. — Я, польщён, милочка, но не испытываю ни малейшего уважения к вашей братии. Без негатива, разумеется, но всё в этих стенах — пошло, вульгарно и абсолютно не стоит своих денег, — ядовито выплёвывает говнюк. Энтони щурится. Ох, сука! Он заставит рыжего ублюдка подавиться этими словами. Энтони резко выкинул руку вперед, повернул лицо мужчины к себе, прихватив за свод челюсти. — В таком случае, это будет самый целомудренный танец за всю историю стриптиза, красавчик. Что скажешь? — интересуется юноша с абсолютно сучьим выражением лица. Ал прищурился, оскал его сделался шире. — Стриптиз и целомудрие… — протянул он и вновь стукнул Энжела по запястью. — Звучит сомнительно. Хочу на это посмотреть, — выносит вердикт мужчина. Энтони прихватывает Ала за руки, поднимает из кресла, уверенно тащит за собой под абсолютно обескураженный взгляд Люцифера и заинтересованный масленый — Рози. Двое продвигаются по малонаполненному клубу, лавируя меж гостями и работниками — в уголок, к випам. Энтони провёл мужчину к подиуму с пилоном, стоящим близко-близко — на расстоянии вытянутой руки. — Разве не нужен браслет другого цвета? — интересуется мужчина, указав на своё запястье, он все еще выглядит насмешливым, скептичным, но словно раззадоренным. — Нужен, — воркует Энтони. Парень выкорчевал изо стола кресло, развернул почти вплотную к подиуму. — Но мой уход обойдётся этой богадельне в неплохую клиентскую базу и денюжку, — он кивнул мужчине на кресло, вытянул руку, настырно подтянул ближе к себе и промурлыкал, — Я стою очень дорого, папаша, — Энтони закусил губу, пихнул мужчину в плечи, усадив в кресло и наклонился: — Смотри на меня и только на меня. Очень внимательно. Договорились? — спрашивает молодой человек, легонько стукнув подушечкой пальца по кончику носа гостя. Энжел порывисто выпрямился, стащил с себя полушубок, швыряя его на пол. — О, не упущу ни единого момента, — саркастично хмыкнул Ал, упёр локти в подлокотники, положил ногу на ногу. — Чтобы доказать вам после, милочка, как я был прав, — ухмыльнулся вновь, оскалился. — Посмотрим, красавчик, посмотрим, — пропел Энжел, мягко присел на подиум, закинул на него ноги, поднялся во весь рост. Он повернул голову в сторону диджея-световика в одном лице. Жестами и мимикой пояснил, что музыку нужно помедленнее и свет поглуше. Вот в чем плюс иметь со всеми хорошие отношения. Бодрые басы плавно перетекли в чувственное, острое, неторопливое. Энтони гибко прихватил рукой пилон, плавно обошел его, стоя полубоком — пустил волну к пилону спиной. Его тело — продолжение мелодии, движущееся в унисон с ритмом. Энжел прикрывает глаза, делает первый виток по прохладному железу, поднимается выше-выше-выше, под потолок. Зажав бёдрами пилон, глубоко прогибает спину дугой, медленно спускается, вращаясь луною по земной орбите. Энжел чувствует себя космическим телом, чувствует себя гарцующим китайским драконом. Руки — гибкие кипарисы, ноги — точёный бамбук, шелестящий порывами летнего ветра. Распахивает глаза, томно взирая на единственного зрителя вверх тормашками, отталкивается от пилона, от воздуха, переворачивается, упираясь носками стрипов в подиум, мягко касается тёплого железа ладонями, прижимается к нему спиной, плечи, предплечья, кисти — лебединые крылья, гипнотически движущиеся в веренице геометрических фигур. Юноша вновь замирает архитектурным произведением во славу гуттаперчевости — плавно вращающимся. Балеринка в шкатулке, застывшая в пируэте, только здесь, сейчас — так близко и так чарующе. Никакой спешки, никакой «пошлости», лишь безупречный баланс, сила, красота, к которой способно человеческое тело. Аластор смотрит. Аластор не отрывает взгляда ни на секунду. Энтони чувствует это, но боле не дарит ни единого своего взгляда. Он играет, показывает театр теней, силуэтов — послеобеденный отдых фавна. Чувственно, интимно, тонко и остро, как бритва, случайно ранящая щёку, как игла, описывающая очередной крестик в вышивке. Энжел может коснуться потолка. Нечеловечески выгнувшись, переворачивается, приникает к шесту грудью, перехватывает обеими руками, шагает по воздуху и внезапно застывает, зажимает пилон бёдрами, стискивает ладонями ниже головы, делает глубокий вдох и резко отпускает. Ал вздрогнул. Секунда — сломанная шея и смерть. Но нет. Энтони застывает на миг у основания шеста. Открывает глаза, выкидывает руки вперёд, поджав пальцы — пантера перед прыжком, кровожадное чудовище с ангельским ликом. Гибкой змеёй Энтони отстраняется от пилона, упершись в край подиума, смотрит на мужчину, откидывает волосы с лица и спешно скользит языком по губам. Садится на край. — Я всё читаю в твоих глазах, красавчик, — победоносно ухмыляется он. — Знаю этот взгляд. Можешь ничего не говорить. Ты в экстазе, — ноготками Энтони поддел светлые пряди, завёл за ухо, борзо упёр носки стрипов мужчине в колено. — Браво, — Аластор улыбается и медленно смыкает ладони в хлопке. Один, другой, третий. — Вот, что значит фраза «внешность бывает обманчивой», верно? Приношу извинения. Со стороны, хо-хо, вы очень походите на одного из этих хищниц, но кажется, пердо мной профессионал. Примите восхищения, — мужчина развёл руками, красиво принимая поражение. — Хм? Хищниц? — Энтони ухмыляется, глупо хлопает глазками. — О чём это ты? — Как бы сгладить углы? — задумчиво тянет мужчина. — Эскорт? — Ха-а-а-ха-ха! О, сэр, обижаете. Только по велению души и сердца, — отмахивается юноша. — Вообще, я таким не занимаюсь обычно, но… Хочешь угощу? Тем временем Люцифер и Рози, оставшись за столом вдвоём уставились на своего стервца и молодого человека, что так нагло его украл. Кажется, женщину вся ситуация невероятно развлекает. Она попивает свой напиток, поглядывает то на одного товарища, то на другого и мерзотненько улыбается. — У-у, мне кажется, у кого-то сейчас что-то сгорит в районе кресла, — пропела Рози и подперла голову рукой, устремив взгляд карих, почти чёрных глаз на блондина. — Что? Я? Ты издеваешься? Пф! Ты, должно быть шутишь! Я слишком хорошо знаю нашего «мистера совершенство». Он на эмоциональном уровне пятилетки. Даже если этот… Эта… — мужчина напряжённо подбирает слова. — Даже если этот мотылёк запрыгнет на Ала с понятными намерениями, старый кретин распсихуется, что его драгоценное личное пространство нарушили. Типа, ам, я намекаю ему на то, что было, бы как бы неплохо позвать меня на свидание два года. Думаешь, что сейчас вот этот анорексичный твинк повертится перед ним на шесте и вуаля? Не смеши, Ро, — хмыкает Люцифер и делает пару глотков джина. — Вот увидишь, Ал его погонит поганой метлой, а сперва будет минут пять доказывать, как сильно он был прав. — Мотылёк? О, как ты боишься слова «шлюха», Люци. Очаровательно, — воркует Рози, медленно ведя головой куда-то. — Нашла, к чему придраться, — почти смущённо цыкает мужчина и поджимает губы. — Но тут скорее, не мотылёк, — смешливо выдаёт женщина, умастив голову на мостик из ладоней. — Паук. — О чём ты? — скучно тянет мужчина и косится на вип, где минуту назад сидели двое. Пусто. Рози кивнула головой в сторону бара. — Либо у тебя плохо с намёками, душечка, либо не так уж и хорошо ты знаешь нашего денди. Кажется мне, у них всё вполне неплохо, — медово поёт женщина, наблюдая за тем, как Аластор и незнакомый мальчик сели на углу барной стойки.

Ʀ

— Так… Ты нормально себя чувствуешь или вроде того? — Хаск примостил зад на краешке стола, не усыпанном мусором. — Да, всё хорошо, правда, — Энтони сложил пальцы в «окей», улыбнулся одними лишь губами, коротко мазнув взглядом по лицу мужчины. — Здесь спокойно, тихо, работа непыльная. В целом, мне просто нужно немного привести мысли в порядок. Считай, бессрочный отпуск с зарплатой, — поясняет молодой человек, ярко жестикулируя одной рукой. — Мне даже нравится. Знаешь, такой детокс после города. — Кажется, у тебя не слишком получается почистить голову, Энж, — как можно мягче добавляет Хаск, хмуря брови. — Брось, я слишком долго тебя знаю. Ты не из тех отшельников, которые одним днём бросают всё и уезжают в горы медитировать в погоне за просветлением, — вырвалось. Хаск обеспокоенно смотрит на молодого человека, что слегка покручивается на стуле, вновь грызёт ноготь на указательном пальце, устремив взгляд в смазанный горизонт. — Энжи, тебе нужна помощь. Почему ты раз за разом отталкиваешь её? — Слушай, давай ты не будешь решать за меня, что мне нужно, окей? — раздражённо срывается с сухих губ. — Один раз уже пытался, — Энтони сжал рот в узкую линию, положил ногу на ногу, сложил руки на груди, вновь заматываясь кардиганом, будто непробиваемым щитом. — Чёрт, ты всё еще злишься? Серьёзно? — мужчина напряжённо стиснул зубы, давя всей своей массивной фигурой, чуть нависая над Энтони, ссутулившимся за панелью. — Блять, а ничего, что я… — Не имел никакого права, — резко обрывает Энтони, колюче впивается в лицо мужчины ожившим злобным взглядом зелёных глаз. — Я не злюсь, но не хочу об этом говорить. Даавай не будем ругаться, — произнёс, как отрезал. Хаск чувствует, что Энтони сердится. Слишком хорошо чувствует его всего и ненавидит того, кто повинен во всем: сраной глуши, море, вонючем обветшалом маяке. Того, кто должен был вернуться. Это его кардиган. Хаск помнит, ведь частенько забирая Энтони из клуба, ублюдок был именно в нём. А сейчас этот юный красивый мальчик цепляется за растянутую шерсть, будто за последнюю ниточку и бесконечно глядит в морскую гладь. Хаск не стал продолжать тему, рассказал о последних новостях, об общих друзьях. Безразличие Энтони откликается ноющей болью в груди: тот лишь изредка кивал, бросал односложные фразы и продолжал пялиться в сраную воду. — Мне кажется, тебе пора, — внезапно произнёс Энтони в какой-то момент. — Скоро стемнеет, мне нужно будет зажигать маяк. Давай я тебя провожу. — Я могу ещё навестить тебя? — почти отчаянно вопрошает мужчина и ловит слабую улыбку. — Конечно, мы же друзья, — Энтони слабо хлопнул Хаска по предплечью. Они спустились, прошли с полмили до припаркованной у заброшенного пляжа машины. Коротко обнялись. Энтони глядел вслед уносящемуся вдаль авто пару минут, прежде чем развернуться. Сунул руки в карманы штанов и быстрым шагом, торопливо двинулся назад. Сверкнуло рыбацкой блесной зелёное море. Зажмурился на краткий миг, сделал пару шагов вперёд. Робко приоткрыл глаз, вгрызся в горизонт. К горлу подкатил ком, мелко задрожали губы. Ничего. Как вчера, позавчера, на той неделе, месяц назад. Энтони ощутил резкий приступ накатившей слабости. Колени подгибаются, гравитация усиливается — тянет к земле. Он продышался, зябко подтянул рукава к пальцам, задыхаясь, прижался к тёплой шерсти носом, глубоко, судорожно вдохнул горький древесный парфюм и расплакался одиноким брошенным ребёнком. Едва волоча ноги по влажному песку, не ощущал, как осколки ракушек, мелкие камушки впиваются в ступни, царапая, раня. Крупные слёзы кислотой прижигают впалые щёки. Энтони гулко всхлипывает. Он хочет джин, хочет пить, как рыба. Поднимаясь по ступеням в свою печальную башню, негнущимися пальцами утирает лицо. Войдя в пространство аппаратной, обессиленно валится на пол, прижимается к холодному деревянному полу пылающим лбом. В висках бухает кровь, бешено колотится сердце. Энтони затрясся в жалобном котёночьем скулеже. Прерывисто, тихонько, словно недавний гость услышит и вновь попытается навязать непрошенную помощь. Юноша закрывает лицо руками, вдыхает его запах. Болезненно, нервно кутается в кардиган. Он хотел бы залезть в него всем телом, зарыться, спрятаться, застегнуть все пуговицы и тихо умереть в терракотовом коконе, как героиновый наркоман в лучшей из грёз. Истерика внезапно и сильно попускает лишь, когда света становится меньше. Энтони включился, словно по щелчку. Подскочил, проморгался, невольно продолжая всхлипывать. Подлетел к панели управления, включил радио-станцию, вслушивался в белый шум на волне пару минут. Энтони вскидывает голову, уперся взглядом в умирающее до нового утра солнце. Пусто. Как всегда пусто. Стиснув челюсть, берётся за привычный ритуал, жмёт кнопки, меняет положение рычажков. Вспышка. Ярко-желтая резкая, болезненная. Она бьт по мозгам, Энтони парализует на три секунды, а после парень тряпичной куклой оседает в кресло, покуда есть силы, тянется рукой вперёд, ощупью находит бутылку рому, прижимает к губам, не дыша глотает раз, второй, третий. Горло жжёт, болезненно сковывает панацеей, притупляющей боль хоть немного, хоть ненадолго. Резкий вдох, бутылка становится на стол. Энтони шатко поднимается со стула, волочёт тяжёлое тело к лестнице у одной из стен, взбирается по ней, откидывает люк, врывается в солёное, холодное, пространство, пахнущее прощанием, последней встречей, озарённое ярким, щемяще-обнадёживающим светом. Сел. Печальным узником уставился сквозь прутья ограды в темнеющую, угасающую даль, обнял руками колени, запрокинул голову к небу. Молчал с три минуты, подбирая слова, собирая крупицы мужества воедино. — Эй, привет, это снова я, — хриплый севший голос вырывается из худой грудной клетки умирающей птицей. — Я знаю, в последнее время у нас с тобой отношения не очень и всё такое, — закусил губу. Слёзы стелются калейдоскопной пеленой. — Ты… Знатно меня поебал. Все говорят, что ты посылаешь испытания, чтобы испытать наш дух. Смотри, ублюдок, я всё еще живой. Я здесь и продолжаю каждый день проходить твой тупорылый квест. Я просто хочу знать, почему? — голос срывается. Энтони жмурится, зажимает рот холодной рукой, его плечи затряслись. — Я грешен, знаю. Ты можешь… Вонючий ублюдок, можешь не прощать ни одного из этих прегрешений, но верни его, слышишь меня? — жмурится, болезненно выдыхает, зажимает руками виски, трёт глаза, возвращает себе возможность говорить. — Верни! Ты же забираешь лучших, в чём проблема? Он тот ещё мудак. Верни домой. Верни его домой, — Энтони стиснул ладони в молебном жесте, сжал добела пальцы и резко уронил голову, ткнулся лбом в костяшки. Выдохнув, чуть придя в себя, скользнул взглядом по воде — прилив. Море, чёрное, злое, катит на берег волнами, брызжет пеной, как голодный дикий зверь, полнится водами, бьётся уже в основание маяка, ухмыляется. — С-сука, — губы кривятся в болезненной гримассе. Энтони подтянулся на ограждении, вцепился красными пальцами в перила, порывисто перегнулся вниз, к мрачной пучине. — Отдай! — орёт. Отчаянно и безнадёжно. — Блять! Сука-сука-сука! — колотит ладонями по перилам, задыхается, мечется тигром в клетке. Море в ответ разражается смехом волн, рычит, скалится. Большая лампа совершает оборот, слепит. Юноша отшатнулся, рухнул рядом с люком и тяжело задышал, уперев дрожащие ладони в холодное железо. Тяжёлая капля сорвалась с подбородка, расплылась уродливой кляксой. — Отдай, — шепчет, вжимаясь носом в манжеты кардигана. — Пожалуйста, отдай его мне.

₣

Им давали неделю. Потом месяц, два, три. Но будто на зло всем, они всё никак не расставались. Такие разные, но рухнувшие в пылкую, крышесносную влюблённость. Энтони танцевал для него каждую пятницу, каждой недели, проведённой вместе. Аластор смотрел с восхищением, всякий раз, как в первый. Заворожённый, очарованный, скептичный спесивый мужчина был похож на кота, следящего за красной точкой. Энтони был первым, кто смеялся с его шуток. Они созванивались, переписывались, виделись от случая к случаю и всякий раз Аластор заставлял Энтони хохотать до слёз. Они пили вместе, разговаривали, постоянно подкалывали друг друга, были той самой омерзительно-приторной парочкой, что в общей компанией обсуждает происходящее одними лишь глазами. Энтони ему открывался. Постепенно, со скрипом, но Аластор был слишком настойчивым в своём желании залезть в белокурую голову. Не счесть количества истерик, слёз, долгих сентиментальных бесед, объятий. Аластор, неожиданно, не был стендап комиком. Это вскрылось где-то к пятому месяцу знакомства, случайно, вскользь. Капитан судна военно-морского флота США. Ошарашило, ударило под дых. Аластор даже не сам признался — Люцифер, с которым на пару мужчина снимал дюплекс в уютном райончике. Как-то очень едко, будто иглой под кожу, этот мелкий засранец поинтересовался, мол: «будешь скучать?» Сперва Энтони не понял к чему это вообще. С этим блондином отношения не строились изначально. Он относился к юноше скептично, снисходительно и ревновал к Алу по-страшному. Энтони и подумал, что это какая-то игра разумов и всё такое, но нет. Экспедиция на месяц — осознание новости довела почти до ужаса. А этот рыжий мудак, будто ничего и не случилось, подтвердил слова соседа и был в лёгком недоумении, когда Энтони распсиховался. Ха-ха, вообще, такие вещи вскрываются на первом ужине, край — первая неделя. Это была их первая ссора. Энтони не был готов к подобному, и как ему самому казалось, в целом, не был готов к отношениям с человеком, проводящим пол-жизни, болтаясь непонятно где. Они не разговаривали больше трёх дней. Перерыв сказался, как на обоих мужчинах, так и на их знакомых. Энтони сделался ужасно нервным, прячась за своей улыбчивой маской злобной суки, молодой человек огрызался, кололся, язвил куда больше и обиднее обычного. Сидя у бара, опрокидывает в себя шот, в пол-уха слушая нытьё постоянника, что вечно трепался о том, как в его жизни всё хуёво, и если бы он только мог найти кого-то такого же милого, красивого и приятного, как Энж, но без финансовой подоплёки, это было бы лучшим событием в его жизни. Энжел при параде, конечно же, он нервно постукивает острыми ногтями по барной стойке, обречённо вздыхает и похлопывает мужчину по колену, хотя внутренне так хочется послать его нахуй. Или к мозгоправу — куда ближе. — Да забей ты хер, Энжи, — раздражённо выдал Хаск, когда надоедливый гость ушёл к столику ребят, с кем пришёл сюда. — Блять, не ты ли говорил, что скорее будешь жрать бетон, чем убиваться по мужику? Да, за то время, что я тебя знаю, это… Долгие отношения, но всё, что не делается — к лучшему, — бармен перегнулся через стойку, облокотился на стол локтями рядом с Энжелом и легко толкнул его плечом в плечо. — Кто убивается? Мне похуй, — бросил Энтони, вертя на стойке рюмку из-под шота. — Слушай, мы знакомы больше трёх лет. Не надо вот этой фальши и выебона, признайся хотя бы сам себе, — Хаск начинает играть в старого, мудрого и полного дерьма папашу, и Энжел раздражённо закатывает глаза. — Я просил совета или типа того? — раздражённо хмыкнул он, резко обернувшись на мужчину. — Если хочешь кого-нибудь полечить, подожди очередного несчастного престарелого гея и ему поясняй, как жить, а мне не надо, окей? У меня. Всё. Хорошо, — чеканит последнюю фразу, щурится, защищая хрупкое личное пространство от вторжения. — Он тебя не достоин, — вдруг выпалил Хаск. — Посмотри на него: эгоцентричный, надменный старый пердун с хуёвыми шутками, который врал тебе с самого начала. А теперь засунул голову в песок и поминай, как знали. — Я же сказал, хватит, — Энтони злится. Каблуки туфель ударили в пол. Юноша поднялся с намерением уйти в зал, как вдруг заметил на противоположной стороне рыжую макушку. Аластор, неторопливо лавирующий между людьми, со своей странной улыбочкой заискивающе озирался по сторонам. Энтони ощутил, как защемило сердце, закусил губу и невольно двинулся навстречу. Они пересеклись взглядами. Энтони торопливо протискивался сквозь плотную толпу, прежде чем их двоих зажало между людей впитык друг к другу. — Ну и чё пришел, мудила? — слёту выплёвывает Энтони, сложив на груди руки. — М-м-м, ауч. Прямо в голову, ангел, — пропел Ал вместо приветствия. — Надеялся, ты уже перестал дуться, но кажется, поторопился. — То есть ты реально думаешь, что после всей этой хуйни у тебя есть шанс? — интересуется Энжел, щурится, стараясь сохранить мало-мальскую дистанцию, перекричать орущую музыку. — Что ещё ты от меня скрывал? Детей? Жену? Срок за убийство? — Энтони заводится с пол-оборота. Кажется, Хаск был прав — его задело. Очень сильно задело и тревожило происходящее, но будучи замкнутым в своем мани-мирке из загонов, комплексов, тараканов в голове и внутренних травм, он не понимает, как сейчас не закатить скандал. — Я не нападаю, ангел, незачем защищаться. Идём поговорим? — мягко спрашивает мужчина, склонив голову набок, и Энтони сдаётся. Пропихиваясь сквозь толкучку, они вываливаются из жаркого лона клуба на крыльцо. Источают пар, недосказанность, напряжение. Энтони пробрало холодом — на улице не май месяц. Аластор скинул с плеч пальто, заботливо накинул его на худые обнажённые плечи. Энтони захотелось разреветься уже в этот момент. Он вывалил всё, о чём думал: неуверенность в том, что сможет дождаться, неготовность отпускать партнёра постоянно так далеко от себя, обиду на то, что его сразу же не поставили в известность. Его трясло, он нервно кутался в пальто, постоянно задирал голову вверх, силясь не разрыдаться, чтобы не портить макияж. Аластор молча слушал, на губах замерла полу-улыбка, мужчина цепко всматривался в красивое лицо, анализировал. — Я не профессионал в такого рода темах, душечка. Но не хочу, чтобы «мы» кончились, не успев начаться, — произнёс неловко, когда Энтони стушевался, замолчал и потупил взгляд в асфальт. Подошёл ближе. Переступая через себя, Аластор прикрыл глаза, сжал губы и аккуратно обнял молодого человека. Ал редко становился инициатором прикосновений, Энтони уже понял это, и когда он нуждался в тактильности, сам подходил и невербально требовал. Сейчас юноша удивлён и в то же время чувствует лёгкость в теле. Поломавшись несколько секунд, Энтони обнимает в ответ, тычется носом в белоснежный воротничок рубашки, вдыхая горький древесный аромат парфюма. — У меня есть очень выгодное предложение только сегодня и только сейчас, — гораздо веселее выдаёт мужчина. — Тест-драйв отношений с действующим невероятно харизматичным и горячим капитаном военного судна. В комплект входят периодические командировки, — добавляет Ал, и Энтони как-то истерично усмехается. — Хуёвый у вас отдел маркетинга, — выдаёт он, отстраняется, хлюпает носом. — Возможно, стоит уволить менеджера, — в ответ усмехается Ал и заправляет светлые волосы за уши юноши. — Но я надеюсь, вы дадите шанс нашей многообещающей компании средних лет, — посмеивается, прихватывает за щеку, гладит, цепляя большим пальцем глиттер со скулы. — Считай, почти с чёрной бородой завёл шуры-муры, — прыснул Ал, и Энтони засмеялся, ловя пальцами влагу, скопившуюся в глазах. Энтони не сумел заставить себя поехать провожать мужчину в рейс. Аластор уехал уже через три дня, после этого разговора. В день Х, проснувшись лишь ближе к шести вечера, взглянул на часы и осознал, что корабль должен был отплыть почти семь часов назад. Энтони почувствовал себя опустошённым. Весь тот день он провёл в ленивой тревоге, постоянно мониторя телефон на наличие СМС. Ал предупредил о том, что связи не будет с большей долей вероятности. Но Энтони хотелось, чтобы случилось чудо. Звонок. Очень плохая слышимость. Они говорили минут пять, прежде чем разъединило, но стало легче. Будто до мозга только в тот момент дошло, что это не конец света. Месяц — что есть месяц? С одной стороны чуть больше четверти их отношений, с другой — всего лишь тридцать дней. Некоторые клуши ждут зэков и по пятнадцать лет и по двадцать. Но какой же это был странный месяц. Всё казалось привычным, как всегда. Разве что Энтони почти не выпускал из рук телефон. Разговоры были долгожданными, после них становилось так хорошо, даже если длились они всего-ничего. Самый странный экспириенс, пожалуй, когда звонок Ала застиг в клубе в разгар смены. Пришлось бежать на бэк, запереться в раздевалке. Настроение у обоих мужчин было странным, натянутым. Энтони со своим бешеным либидо, которое рвало крышу за двадцать дней вынужденного целибата завёлся от одного лишь голоса, звучавшего из динамика. Секс по телефону. Тихие стоны в трубку, быстрая, судорожная дрочка, искусанные губы, крышесносный оргазм, после которого Тони пришлось собирать себя по кускам, чтобы пойти работать дальше. Есть в отношениях на расстоянии своя романтика. Мрачная, щемящая, болезненная. Порой юноше казалось, что Аластор стал наркотиком, на который Энтони подсел с первой дозы и слезть не имел ни желания, ни возможности. Он должен был вернуться через два дня. Энтони рвало башню от предвкушения, всю неделю он жил на пике серотонина. Ожидание того стоило. — Кисуни, вы даёте мне секс, а нам нужен слоу-бёрн, понимаете? Меньше градус, горячо, но томно, — стоя в небольшой студии, отделанной по периметру зеркалами и несколькими шестами от пола до потолка, Энтони подтягивает спортивки, наблюдая за группой из четырёх человек. Подходит к ним ближе, глушит музыку, ещё раз демонстрирует связку движений под счёт. Он не считает это работой. Это очень комфортное хобби. Ему нравится учить тому, в чём он по-настоящему хорош, к тому же, за это ещё и деньги можно получать, находиться в приятном обществе и танцевать, перед уроком выпив с подопечными по мартини. Энтони, наверное, плохой педагог, ха-ха. Парень быстро глянул на часы, время подходит к концу. Он вздохнул и хлопнул в ладоши. — Так, ладно. Давайте заканчивать, потренируйтесь дома делать… Волну… — Энтони потерялся на полуслове, замер, в зеркальном отражении увидел медно-каштановые кудри, улыбку. Ему показалось, что глючит. Парень резко обернулся: Аластор опирается плечом о дверной косяк, облачённый в белоснежный капитанский китель, скалится, щурится. Весь такой безбожно красивый, господи! — Ал! — Энтони крикнул, не сдержав эмоций. — Ал! — повторил, округлил глаза, зажал руками рот на секунду и ринулся вперед широкими шагами. — Ал! — будто пластинку заело. В порыве радости накинулся на мужчину, запрыгнул, сдавил бёдра ногами, обнял за шею и внюхался: пахнет машинным маслом, солью, морем, холодным солнцем, улицей — букет ароматов пьянит похлеще водки. — Да-да, это моё имя, я рад, что ты его не забыл, душечка, — мужчина поддерживает костлявое чудовище за поясницу и делает шаг вперёд, выпуская смущённых подопечных Энтони к раздевалкам. Столкнулись губами. Энтони зарылся пятернёй в спутанные кольца волос. — Блять, ты такой красивый, охуеть — шелестит, разорвав поцелуй. — У меня вроде нет кинка на мужиков в форме, но я в шаге от него, — Энтони тычется лбом в лоб, трется носом в нос, ещё раз целует, чувствуя, как мужчина подхватил под ягодицы. — Ал, — он всхлипнул, прижался крепче, ощутил быстрый поцелуй в висок. — Деточка, позволь прояснить, мы всё еще встречаемся? Или тест-драйв не пройден? — Пошел ты нахуй, мудила, — резко выплёвывает юноша, вырывая изо рта мужчины хохот. — Сука, ты знаешь, с каким кайфом я буду снимать с тебя этот китель? — шепчет Энтони пылко, прижимается на секунду к обнажённому кусочку шеи над воротничком-стойкой и быстро отрывается, смотрит в большие карие глаза. — У-у-у, тебе придётся быть аккуратным, это очень деликатная ткань, — посмеивается Аластор и ловит еще один поцелуй в губы. — Ты же понимаешь, что сегодня тебе пиздец? — спрашивает Энтони, щурясь. — Потому что мы сейчас поедем ко мне, и ты будешь трахать меня до зелёных соплей за весь этот ебучий месяц. — Звучит, как угроза. Получается, ха-ха, неебучий был месяц? — Энтони тихо прыснул со смеху, крепче стиснул шею мужчины. — Идиот, — бурчит он тихо, трётся кончиком носа в шею. — Но ты ведь должен был вернуться только через два дня, разве нет? — Скажем так, было куда торопиться, — с улыбкой выдаёт мужчина. — А как сюда добрался? — продолжает Энтони и легко покачивает ногами в тяжёлых туфлях, отстранившись на вытянутых руках. — Я думал, ты будешь в клубе и хотел сделать сюрприз, но твой коллега сказал, что у тебя нет сегодня смены. Ты не брал трубку, так что пришлось устроить допрос с пристрастием, — поясняет Аластор с видом заправского детектива. Кстати, что за место? — интересуется он, подняв бровь. — Фига ты, Нэнси Дрю, — Энтони снова ткнулся лбом в лоб мужчины и в порыве чувств ещё поцеловал. Остро, сладко, до тянущего напряжения во всём теле, хотя казалось бы — лишь мягкое, неторопливое касание губами губ. Усы Ала щекочут лицо, Энтони медленно отстраняется и выдыхает. — Ну, типа, со стрипушника я выношу кучу чая и все дела, а здесь вроде как показываю будущим коллегам, как это делать, — неловко произносит парень и, слыша тихое кряхтение, спускается на ноги, поправляя спортивки. У него были наполеоновские планы на вечер приезда мужчины! Этот засранец буквально всё испортил, ведь сейчас юноша стоит в растянутых штанах, просторной кофте, с уродливым пучком на макушке, красный и взмыленный, он чувствует себя как-то неуютно, хотя… С этим мужчиной он позволяет себе открываться. Дозами, но видя тотальное принятие своих загонов, Энтони почти не пытается храбриться и выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Почти — ключевое слово. Даже сейчас он немного нервно переминается на тренировочных стрипах и тревожно прижимает друг к другу ладони, перебирает пальцы меж собой. — Хочешь я для тебя потанцую? — спрашивает Энтони с лукавым прищуром. Аластор резко берёт его за руки, останавливая мельтешение. — Ангел, у вас тут, конечно, отличный сервис, но есть одна проблема, — говорит он, озадаченно цокнув языком. — Чё? — Энтони чуть отпрянул назад. — У меня вообще нет с собой бумажных денег, чтобы подпихивать их тебе в трусы. Могу разве что покидать четвертаками, но сдаётся мне, это будет больно, — шутливо пропел Ал, и Энтони снова засмеялся, прижался, повис на мужчине, игриво приподнял одну ножку, покачивая ступнёй. — Сэр, вообще-то я не занимаюсь благотворительностью. Только если в церковные праздники, но до пасхи и рождества, как до Китая раком… Блин, ну придётся сделать исключение, — фыркает юноша. — Скажите спасибо господу за то, что вы такой горячий, ар-р-р. — Похотливое чудовище, — ласково отсмеивается мужчина и легко похлопывает парня по ягодицам, отстраняется и закрывает дверь в студию. — Где мой обещанный танец? Потом стало легче. Первый раз всегда самый страшный, самый болезненный. После возвращения, Энтони сутки не отлипал от Ала. Хотелось прирасти к нему, хвостиком ходить следом, страшно раздражая при этом злобного белобрысого соседа своего бойфренда. Что говорить? Со временем лучше не стало. Люцифер выглядит довольно колючим, обычно Энтони таких колол на зубок, но по просьбе Ала старался не ссориться слишком сильно, когда они проводили время в дюплексе. И у Аластора с окружением юноши отношения шли странно. Танцовщики и танцовщицы в клубе отнеслись неплохо. Когда рыжий мужчина появлялся там, они оповещали Энтони. Парень видел, как пару раз Ал даже снисходил до смоллтоков с ребятами. Аластор надменен, заносчив, высокомерен, глумлив, и Энтони ужасно злило, когда в разговорах с коллегами по цеху Ал упивался собственным превосходством. Он мудак, но хотя бы честный мудак, который в первую встречу пояснил свою позицию. Да это в принципе и… Не так задевает, как его общение с Хаском. Будучи чувствительным мальчиком, Энтони видел, что меж этими двумя дорогими людьми летают вспышки молний. Единственное, что было неясно — почему. Да, бармену с первой секунды не понравился Аластор, но Энтони не мог взять в толк, в чем причина, и как всё поправить. Он очень хорошо относится к старшему коллеге, не хотелось бы, чтобы три года работы бок о бок полетели к чёртовой бабушке. Опустил на барную стойку две маргариты, пустил по гладкому дереву виски. Он делает свою работу. Очень хорошо её делает, иногда скучающе поглядывает по сторонам. В очередной раз за вечер спотыкается об Энжела: танцует на общем подиуме, вертит задницей, собирая омерзительные липкие взгляды и шелестящие зелёные купюры. Хах, единственный способ, которым теперь кто-то из гостей может его потрогать — сунуть десятку или пятёрку в сапог, в шорты, в корсет, стягивающий красивое тело. Так близко и так далеко одновременно. — У-у-у, мистер бармен, а кто приглашал ваш поросячий взгляд в том направлении? — Хаск почти вздрогнул. На стойку недалеко от него опирается этот рыжий мудак. Подпирает голову, гаденько ухмыляется. Хочется разбить ему лицо. Хаск ненавидит парня Энжела всей душой. Он, как тоненькая заноза в подушечке пальца, которую никак не подцепить, не вытащить. — Не понимаю, о чём вы говорите, сэр, — прохладно отзывается Хаск и пропускает лагер, сливает пену, отправляет ее в раковину рядом — злобно, раздражённо. Дёрганные движения выдают с головой. — Правда? — Аластор склонил голову, поправил лацканы шоколадного пальто. — О, быть может, мне показалось, знаете, возраст берёт своё, — посмеивается мужчина. — Кстати, забавный факт! А вы знаете, что делают на Сицилии с членами мафиозных группировок, которые смотрят на чужих женщин? — интересуется Аластор, выставляет вперед ладонь, сложенную пистолетиком и дёргает ею. — Бах! Мозги растекаются по стене, представляете? — К вашему сведению, сэр, так сложилось, что, к счастью, мы живём в цивилизованной стране, — злобно шипит Хаск, косясь на мужчину, тот очевидно провоцирует, издевается. — О? А Тото в курсе ваших расистских убеждений в сторону его соотечественников? — приподнял бровь, увидел, как дёрнулся бармен от этого ласкового сокращения имени, поцокал языком. — Кажется, он говорил, что вы знакомы давно, неужели вы до сей поры не в курсе его происхождения? Смотрите, при нём не сболтните такой дряни. — Да пошёл ты, — Хаск старался изо всех сил не вестись на детские плутовки, но рыжий чёрт доводит до бешенства одним своим нахождением рядом, что уж говорить боле? — Что ТЫ о нём знаешь? Энжел тянется к мудакам на протяжение всего времени работы здесь. Я знаю людей вроде тебя и что вам надо от молоденьких девочек и мальчиков, работающих в таких заведениях. Давай я расскажу тебе, как будет? Ты, старый вонючий мудак, наиграешься через пару месяцев, бросишь его раньше первой годовщины. Он будет тотально раздавлен, убит горем, начнёт забухивать всё это дерьмо, лишний раз убедится в том, какие все вокруг козлы. А знаешь, кто в этот момент будет рядом? Кто будет часами выслушивать его истерики? Я. Может ему не хватает ума это осознать сейчас, но ты — лишь один из многих, и если думаешь, что ты такой особенный, то иди-ка нахуй, — ядовито выплёвывает мужчина в раззадоренный оскал напротив. Аластор выслушал и рассмеялся. — О-хо-хо, кажется, кто-то из нас двоих не отдаёт себе отчёта в том, что погряз в собственных иллюзиях. Что ж, тогда отвечу любезностью на любезность, дружище, — Аластор прочистил горло, коротко кашлянув. — Если вы думаете, что ваши влюблённые взгляды и вздохи незаметны, а мой Тото — великий слепой, то это не так. Просто кое-кто проиграл уже в тот момент, когда впервые не сумел пригласить его на свидание. Вы считаете, что люди вроде меня рушат чужие жизни? Моё мнение таково, что люди вроде вас навсегда остаются во френдзоне. Уа-уа-уа-уа-а — называется «грустный тромбон». Очень вам подходит, — мужчина развёл руками, ловя бешенство в глазах напротив, он видит, как крепко стиснулась мозолистая ладонь вокруг хрупкого бокала. — Так и быть, я очень милосердив: можете продолжать смотреть, голубчик, это ведь всё, что вам доступно. Остальное — моё, — Аластор снисходительно свёл брови друг к другу и резко отвернул голову, услышав, как его окликнули. — Бемби! — Энтони налетел на мужчину сбоку и быстро отстранился. Разгорячённый, в поту, облачённый в один из своих боевых нарядов. — Я уже закончил, сейчас переоденусь и… Так. Что у вас тут происходит? — парень подозрительно прищурился, видя недовольную рожу бармена и сияющего Аластора. — О, дружеский междусобойчик, только и всего, — ответил Ал и легко коснулся кончика носа парня подушечкой пальца. — Ничего страшного, взрослые дяди иногда имеют разные мнения - это нормально, — весело добавляет мужчина. — Так, не обижай Хаска, — Энтони отстранился, упёр руку в бок и хлопнул Аластора по плечу. — Он — лучший человек в этой богадельне, — фыркает юноша и поджимает губы. — Ни в жизнь, деточка, ни в жизнь, — состроив серьёзную мину, произносит мужчина. — О, ты весь мокрый, погляди. И встал под кондиционером, - мужчина аккуратно пощупал влажную поясницу, цокнул языком. - Побегай переодеваться, я буду ждать в машине... Стой. Где плата за извоз? - интересуется мужчина, вздёрнув бровь. Энтони ухмыльнулся, театрально закатил глаза, приблизился: - М-м-муа, - он звучно чмокнул мужчину в щеку. - Покатит? - Вполне, - победоносно оскалился Ал, покосившись на коллегу Энтони. Тот же прихватил салфеток с бара, вытер лоб, еще раз прищурился на двоих мужчин и потопал в сторону бэка. — Вы не протяните года, — прошипел Хаск, прищурившись, когда Энжел оказался вне поля зрения. — Это мы ещё посмотрим, — ухмыльнулся в ответ Аластор, хлопнул по стойке ладонью, покидая заведение.