Вожделейте врагов своих

«Драконы никому не подчиняются, — наставительно сказал ему отец, и его выражение лица тут же смягчилось от воспоминаний об умершей леди-жене, — разве только другим драконам». Деймон тогда торжественно кивнул, вслух поклявшись следовать его словам, хотя эти истины и так влились в его кровь с первым вздохом и с первым криком распространились по телу. Деймон от рождения был взбалмошным и непокорным, беспокойным и безумным по определению своего драконьего начала, он не собирался никому подчиняться или покоряться, а в особенности тогда еще иллюзорной леди-жене. Вся преданность Деймона принадлежала его дракону, и совсем немного — старшему брату. Жизнь казалась Деймону простой и понятной. Он сбежал из Рунного Камня в столицу к брату-королю, радуясь, что больше не придется наслаждаться блеском бронзовых доспехов дорогой леди Реи — как на свете могло появиться такое прелестное в своем уродстве создание? — и ночами пропадал на грязных улицах Королевской Гавани, сорил деньгами в кабаках и борделях, раздражал Визериса своим упрямством и нежеланием следовать монаршим правилам, несмотря на гордый титул мастера над монетой, обязывающий его думать о благе Семи Королевств. А потом на одном из заседаний Малого совета Отто Хайтауэр — мерзкий, вечно собранный и внешне спокойный десница, так напоминавший своим видом охочую до власти крысу, — ударил кулаками по столу, резко над ним возвышаясь со сверкающими гневом глазами от очередной словесной перепалки, и Деймон почувствовал это. Желание подчиниться. Чертов Отто Хайтауэр дробил его кости своим взглядом, выворачивал внутренности, будто перед ним сидел не принц королевской крови, а пойманная на охоте и попавшая на разделочную доску дичь. Деймону тогда хватило силы воли огрызнуться, посмотреть с вызовом в глазах, растянуть губы в язвительной улыбке и почувствовать, как от напряжения натянулась красная кайма, пока внутри он переживал сокрушительное землетрясение, но недолго — Деймон признавал все свои постыдные слабости, даже такие. Особенно такие. Деймон не собирался подчиняться и обрекать себя добровольными кандалами, но это не было ни ошейником, сдавившим горло, ни металлическими тяжелыми цепями, глухо звенящими при каждом движении, ни даже узкими решетками, забравшими бы его свободу, — просто неясным желанием, пожаром вспыхнувшим под его кожей. Ночью он пришел в покои Отто через тайный проход — кто, как не Порочный Принц, ведал все секреты Красного замка. Деймон твердо знал, что (кого) хотел, но понятия не имел, как подступиться — лорд десница не был ни Мисарией, которая знала его суть и тем привлекала, ни одной из светловолосых шлюх с узкими бедрами и большими глазами. Отто оказался не первым мужчиной, которого Деймон возжелал, но он первым вызвал у него одновременно такое яркое чувство раздражения, незамутненный гнев и головокружительное желание. Отто рассмеялся своим противным скрипучим смехом и выгнал его. Деймон, если бы взял с собой что-то, кроме масла, разрубил бы десницу в его же покоях за едкую насмешливую улыбку — как смела эта чертова башня говорить такое дракону? — и плевать, что его нашли бы над сочащимися кровью ошметками тела, плевать, что провели бы суд, где брат обязательно обвинил бы его в убийстве такого благородного человека. Плевать. Но у Деймона, застигнутого врасплох собственными демонами, за пазухой не было даже кинжала, и он ушел со сверкающими злостью глазами. А на следующий день на заседании Малого совета Деймон отыгрывался, выливая на Отто весь запас яда, который скопился в его рту за бессонную ночь, всю отраву, которую он бережно хранил для таких случаев, но десница отбивал его остроты и оскорбления со скучающим выражением лица, со знанием об истинных причинах такого поведения, и Деймона это страшно бесило, и Деймон чувствовал себя рядом с Отто неоперившимся, верящим в наивные идеалы юнцом — и это бесило еще больше. Самое ужасное было то, что, даже ругаясь с невозмутимым десницей под тяжелые вздохи членов Малого совета и закатывания глаз брата, Деймон знал — он придет. Еще и еще. Драконы не признавали отказов. Отто согласился на четвертый раз, и Деймон потом не раз думал: «Почему?» Что он нашел такого полезного в их связи — этот хайтауэрский прихвостень не мог просто так отдаться страсти и получать удовольствие — чтобы на нее решиться? Отто планировал его контролировать? Но Деймон был неуправляемым чудовищем, не поддающимся на чужое влияние, и Отто никогда бы не смог им управлять. Хорошо, что он согласился, иначе Деймон бы не выдержал и однажды все равно взял свое. Хорошо, что жена Отто была мертва — в коридорах замка шептались, что она сгорела от лихорадки за неделю и что лорд десница несколько дней не выходил из своих покоев после ее смерти — иначе Деймон нашел бы способ погубить ее, ведь драконы своим не делятся, даже если их собственность — это ночи, проведенные в хайтауэрской постели. Не существовало слов, способных объяснить — Деймон не смог бы их придумать даже на своем излюбленном валирийском языке — как он распадался на части рядом с лордом десницей. Это было не то подчинение, о котором говорил отец с ностальгической улыбкой на лице, вспоминая свою жену, нет, подчинение Деймона шло не от головы или сердца, подчинение Деймона было полно острых линий и сколов, ведь то, что он спал с Отто Хайтауэром еще не означало, что Деймон перестал его ненавидеть. Иногда он представлял, как душит Отто: давит локтем на грудь или обхватывает руками шею, сжимает и крепко держит до момента окончательности. Но совсем редко, в моменты сладкой послеоргазменной неги, Деймону представлялось, как он касался Отто без желания причинить вред или доставить самому себе удовольствие, и это первые мысли, от которых он предпочитал отмахиваться. Чтобы доказать и ему, и самому себе, что эта необъяснимая тяга контролируема, часть ночей Деймон проводил в борделях. Мисария встречала его с острым, как лезвие кинжала, знанием во взгляде, и если бы Деймон не привык к ее узким бедрам, гладкой коже и стальному характеру, то не простил бы эту едва заметную насмешку в уголках глаз — и как только обычная шлюха могла так хорошо его понимать? В такие ночи Деймон засыпал на мягкой перине в борделе, и во сне ему не виделось ничего, кроме бескрайнего неба, перистых облаков и обжигающе-палящих лучей солнца, но пробуждаясь на рассвете от ловких рук Мисарии или ее умелого языка, Деймон отчего-то знал — его желание, замутненное болотистой тиной, не будет иметь конца. Однажды Деймон пришел к Отто после посещения борделя, ввалился через тайный проход, не думая, будут ли у десницы просители в такое позднее время — наоборот, было бы приятно посмотреть, как оправдывался не заляпавший себя грязью низменных удовольствий Отто — но он оказался, как назло, один. Отто его предсказуемо выгнал со словами: «Чтобы ты шел к своей шлюхе-пиявке», и Деймон почти не злился. Ведь узнал как-то лорд десница, у кого именно проводил свои ночи Порочный Принц, и даже прозвище Мисарии запомнил. Значит, следил. Но злость все равно клубами дыма стелилась в голове, точно юркий уж — укусы были не смертельны, но все равно неприятны — никто не смел отказывать дракону, особенно жалкий Хайтауэр. Может, Деймону стоило доказать эти истины, наведавшись к Алисенте? Хотя… Она была скучной и похожей на свою праведную мать, которую Деймону почти не помнил, и от этого любой интерес, возникший к дочери десницы, погибал в зародыше. Может, отыскать Гвейна? Нет, все не то. В раздражении Деймон лег на кровать, бесцельно посмотрел на потолок. Знал прекрасно, почему все было не тем и не так — лорд десница смог прогрызть дыру в его голову и мстительно там остаться. Как иначе объяснишь, что иногда даже будучи с Мисарией, Деймон не мог их не сравнивать? Темные густые волосы и жесткие короткие, бархатистая гладкая кожа без единого изъяна и наждачка с бороздами, аромат цветочных масел и совсем немного морского бриза и специфический запах чернил, пергамента и горькой полыни? Самое ужасное — как Деймон умудрился так низко пасть, и как ему было все равно и не все равно одновременно — что сравнение чаще всего оказывалось не в пользу Мисарии. «Может, его лучше убить», — мечтательно подумал Деймон, перевернувшись на другой бок и представив, как голова Отто отделяется от его тела. Знал, что этого не сделает, несмотря на желаемое исполнение давней мечты — не хотел отказываться от обволакивающего, как горячий пар, удовольствия. На очередном заседании Малого совета Отто заявил, что Деймон разорит королевство — а он всего лишь предложил убрать парочку налогов — и Визерис снял его с должности, пообещав назначить на другую. Так что вечер Деймон провел в кабаке. Его не тронули ядовитые слова десницы, потому что они так часто покрывали друг друга слоями грязи, что замечания Отто отскакивали от Деймона, как затупленное лезвие меча от крепкого добротного щита, но то, что брат к ним прислушался — вот это да, болело в области груди, точно Деймон натер там себе кожу. Даже сидевшая рядом Мисария с ее натянуто-ласковыми словами утешения не помогала, и Деймон пил дрянное вино, как воду, лишь бы растворить в темно-красной жидкости чувство ненужности. Во всем был виноват Отто — это он нашептывал брату ложь о том, как ужасен Деймон и как однажды он сойдет с ума, вкусив власть точно самое желанное блюдо. Это все его ухмылка острыми краешками губ и глаза, Деймон заметил, как ярко сегодня они сверкали самодовольством на заседании Малого совета. «Надо их вырезать», — решил он и тяжело поднялся, собравшись выйти на улицу. Вино отравило его кровь, помутило разум, и мир вертелся, точно Деймон был на палубе корабля в шторм или на спине Караксеса в бурю. Он не помнил, как добрался до Красного замка, а затем по тайному проходу до покоев десницы к часу совы — тот, как всегда, работал, а не спал. Ну, конечно, Отто Хайтауэр не Деймон Таргариен, он был благородным человеком, не тратящим время на пьянки и блуд в столичных борделях! Услышав шум, Отто поднял голову и произнес его имя вовсе не удивленно, как Деймон мысленно рассчитывал, а устало, будто Деймон виделся ему малым ребенком, и все его выходки десница терпел во имя долга. — Деймон. Деймон пошатнулся, оперся на стену, постаравшись не свалиться на пол — губы непроизвольно растянул в пьяной улыбке — попытался найти кинжал, чтобы вырезать эти абсолютно ужасные глаза, но под складками одежды оружия не оказалось. Он решил выплюнуть в ответ, как самое страшное оскорбление: «Десница», чтобы показать тоном своего голоса истинное отношение к Отто, но получилось что-то невнятное — язык заплетался. Жар от камина в этот раз казался невыносимым, а взгляд Отто — туманящим. Десница оторвался от своего безусловно важного занятия и подошел к нему — Деймон отметил, что его тонкие пальцы испачкались в чернилах, и именно эта деталь вилась в голове подобно змее, пока Отто тащил его на себе к постели, непрерывно ругаясь своим сухим голосом так, как умел только он. Что Деймона в таком состоянии выгонять было нельзя, как бы сильно ему не хотелось, ведь тогда он наведет шум, и всем станет интересно, что брат короля забыл в такое время в покоях десницы, и на диване у камина его спать не уложишь, ведь могут зайти слуги и все увидеть, а в спальне им находиться не дозволялось. Деймон его бубнеж не слушал, он сходил с ума от ужасного запаха — и как можно было так плохо пахнуть: книжной пылью, чернилами и воском? — прижался на всякий случай ближе, чтобы точно убедиться, что от Отто пахло просто отвратительно. Деймон упал спиной на постель, медленно моргнул, пока мысли в голове ленивым течением возвращались к одному и тому же — к чертовому деснице. — Глаза у тебя, — выдавил Деймон на грани яви и сна, потому что глаза Отто в масляном отсвете свечей казались не такими ужасными в противовес произносимым словам. — Уродливые, — чуть помолчав, он добавил, чтобы придать вес сказанному. — Ужасные. И весь он был таким ужасным. Отто тяжело вздохнул, ничего не сказал, только покачал головой — движения у него были смазанные, или это Деймон оказался настолько пьян, что весь мир будто бы замедлился? — и укрыл его одеялом. Деймон быстро заснул. Проснулся он, когда светило яркое солнце, и Отто уже так знакомо выгнал его через тайный проход с самым мерзким выражением лица, на которое был способен. Еще и сказал, чтобы Деймон не смел больше появляться в его покоях в таком непристойном виде. «Но в постели остаться позволил», — с весельем, несмотря на гудящую от похмелья голову, думал Деймон, возвращаясь к себе. Вечером к нему зашел Визерис с виноватым выражением лица, попросил прощения и объявил, что назначил его на должность мастера над законами. Так что Деймон опять виделся с Отто на собраниях Малого совета — улыбался ему развязно и нагло, всем своим видом демонстрировал самодовольство и насмешливое понимание, что брат никуда и никогда его выгонять не собирался — и оставался в его покоях на более длительное время. Не ночевать — Деймон еще не опустился так, чтобы терпеть тело Отто под боком всю ночь, да и десница этого бы не позволил — но оставив тогда его пьяное тело в постели на ночь, Отто стер между ними очередную границу, и теперь Деймон задерживался, язвил и ругался, внутренне наслаждаясь этим иногда даже больше, чем плотской близостью. Отто бесился, что он стал мастером над законами, Отто бесился, что его план убрать брата короля из Малого совета не сработал, и Деймон насмешливо смеялся, наблюдая за видимым раздражением на лице десницы — обычно скрытые под каменной маской эмоции он демонстрировал так ярко и живо только в своих покоях. Это был хороший год — они часто ругались и еще чаще совокуплялись, а остальное время Деймон проводил с юной Рейнирой. Племянница оказалась так красива, как не были ни ее отец, ни мать, точно вобрала в себя все краски рода Таргариенов и оправданно носила прозвище Отрада Королевства. Деймон чувствовал, что она его родственная душа, недостающая половина, но спокойствие для бушующей драконьей крови он все равно искал в чертовом Хайтауэре — как и Рейнира, впрочем. Таргариеново помешательство, не иначе. Потом Отто удалось выгнать его с должности мастера над законами, и Деймон стал командующим городской стражей. В этот раз он не злился и не досадовал — новая должность нравилась ему намного больше предыдущей. Теперь появились официальные причины оставаться по ночам на улицах грязной, воняющей нечистотами и отсутствием правил столицы, чаще видеться с Мисарией, которая с каждым годом становилась холоднее и будто бы надевала новый слой доспехов на свою оливковую кожу, меньше появляться на скучных заседаниях Малого совета и слушать очень увлекательные доклады пожилого мастера над монетой (Деймон считал, что он с этой должностью справлялся намного лучше). Только ругаться с Отто было интересно, да посматривать на мучающегося от их вечных споров венценосного брата — и потому Деймон изредка все же появлялся на заседаниях Малого совета. Как сейчас. — Вас давно не видели в Рунном камне, — произнес Отто, и знай Деймон его чуть хуже, то подумал бы, что десница ревновал. Но ревновать к Рее было гиблым делом. Такую диковинную красоту редко где можно было встретить, и, помнится, Деймон был ослеплен ею с первого взгляда — и был бы рад быть ослепленным все то время, что провел с ней, лишь бы не видеть блеск бронзовых доспехов и сморщенное в неудовольствии лицо супруги. — Овцы в Долине красивее, чем моя жена, — хмыкнул Деймон, не беспокоясь о нанесенном оскорблении. Советники предсказуемо покачали головами на такое явное неуважение, а у десницы будто бы расслабились очертания плеч. Деймон почти произнес заготовленное оскорбление про его жену, леди Алерию, но оно осело пеплом на губах. Может, он размяк, раз не мог с прежним азартом извергать из себя губительный яд?.. Деймон решил думать не об этом, а о том, как будет всю неделю грандиозного турнира пробираться в покои Отто — бордели в столице займут благородные, верные своим женам лорды, и Деймону не хотелось проводить в их скучных компаниях свое свободное время — и как он будет отвлекать десницу от важных дел. Однако его планы не исполнились: наследник брата умер через день после своего рождения, а Деймон за неосторожные слова был изгнан из Королевской Гавани. Он улетел вместе с Мисарией на Драконий Камень, где провел долгие полгода. Деймон мучился от скуки. Не спасали ни ежедневные тренировки с верными ему людьми, ни полеты на Караксесе и вечера в библиотеке с книгами на валирийском языке, ни даже Мисария с ее пухлыми губами и длинными локонами, которые было так приятно пропускать сквозь пальцы. Она и вовсе смотрела знакомо-хитро, будто что-то о нем знала, о чем сам Деймон не догадывался, — и это злило. А когда он злился, то начинал действовать необдуманно. Деймон решил устроить свадьбу с Мисарией, забрал для этого яйцо умершего принца Бейлона, написал Визерису торжественное письмо и ждал — предвкушением огнем лизало его позвоночник. Вместо брата прибыл десница (в каком-то смысле это оказалось даже лучше). И пока Деймон привычно с ним ругался, врал про свою неземную любовь к Мисарии и чувства к ней, которые стояли выше законов и традиций, пока он демонстрировал опасного Караксеса, раздумывая убить всех сопровождающих Отто — особенно надоедливого сира Криспина — а его самого оставить в живых, запереть в замке заложником и творить такие страшные вещи, что увидь их посторонний, тут же бы залился стыдливой краской, Деймон вдруг понял. Он скучал. По этим вечно неряшливым волосам, раздражению в карих глазах, даже по глубоким складкам на лбу и скрипучему голосу. Иначе объяснить воодушевление, паром поднимающееся внутри него, было невозможно — и это привело Деймона в замешательство. Нет, словесные баталии с острым на язык Отто Хайтауэром были хороши, иногда только они развлекали его в столице и отгоняли скуку, а секс невообразимым образом чрезмерно приятен — даже сейчас все внутри Деймона сладко тянуло — но скучать… По Хайтауэрам нельзя было скучать. Пребывая в замешательстве, Деймон почти не слушал прилетевшую на драконице племянницу. Рейнира что-то говорила про яйцо, ее право наследования… Деймон ее слова не запомнил, отдал яйцо и устремился в замок, игнорируя проницательный взгляд Мисарии и ее справедливые обвинения. Он решил, что во всем виновата скука и уединение Драконьего Камня. Стоило развеяться и сменить обстановку, так что на предложение лорда Корлиса присоединиться к войне на Ступенях Деймон ответил согласием. Но только после того, как переборол вспышку злости из-за новостей о помолвке брата на Алисенте Хайтауэр. Надо же, и тут жадная до власти крыса преуспела. Может, и с ним Отто был, потому что рассчитывал на послушание? Как бы ни так — драконы не подчинялись староместским прихвостням (желания в постели не в счет). Так что Деймон отправился на Ступени, погрузился в мир из раскаленного песка, рева драконов и собственной ярости, жидким железом заменившей ему кровь. Об Отто он не думал — он ни о чем, кроме победы, не думал. А потом Деймон вернулся в Королевскую Гавань с короной на голове. Казалось бы, ничего не изменилось — Визерис так же быстро гневался, как и снисходил до братского прощения, Алисента оставалась бледной мышью даже в черно-красных одеждах — но Рейнира выросла и похорошела. Деймон скользнул взглядом по ее женским округлостям и плавным линиям бедер, но глаза, как назло, цеплялись за десницу с прямой, как сталь, спиной. Вот кто не изменял себе все эти годы, носил только темно-зеленую закрытую одежду и никогда даже не думал отклониться от своего привычного поведения. Только Деймон выбивался из его «привычного» поведения. Это должно было льстить — и Деймон представлял с предвкушением, отдающим терпкой пряностью на языке, как позже перебросится с Отто ядовитыми насмешками и вновь испытает на себе холодное презрение Староместа. Вместо этого он вел задушевный разговор со смятенной Рейнирой, которой был не нужен ни муж, ни дети — она боялась повторить судьбу своей бедной матери. Деймон считал, что ей нужно избавиться от таких страхов и вкусить все удовольствия, которые могла предложить столица, но Рейнира не слушала его слова и тоскливо смотрела на свой пустой кубок. Она выглядела настолько расстроенной, что ночью Деймон повел ее на прогулку по городу, даже завел в свой любимый кабак и угостил вином. До борделя они не добрались — в полночь Деймон провел племянницу обратно в ее покои и даже рассказал по памяти сказку, с помощью которой его в свое время убаюкивал Визерис, пока завернувшаяся в одеяло Рейнира не заснула. Спать Деймон не спешил, вместо этого пошел по знакомому пути — знал, что мог пройти эту дорогу даже с закрытыми глазами, доверившись своим инстинктам — до покоев десницы. Может, Отто его привычно выгонит, заметив хмель в глазах. Отто пустил. Деймон не сразу понял, что было не так — кровь шумела в ушах, точно он оказался на морском берегу, и это мешало думать — но Отто целовал требовательно, а не спокойно, не контролировал каждое свое действие, Отто касался пальцами его рубахи и сжимал так… будто скучал? «Надо же», — подумал Деймон с неожиданным, пробивающимся сквозь дурман похоти, удивлением. Надо же. Отто отдавал привычной горечью и совсем немного вином, тем самым приторно-сладким с плодородных полей Простора. Деймон терпеть не мог эти земли, а Отто терпеть не мог еще больше. Не врал самому себе, потому что отсутствие терпения — не единственное, что он к нему чувствовал. Десница был коктейлем самых сложных противоречий, и Деймон пил его до дна. — Выдал свою дочь за короля, — ядовито выплюнул принц, ведь узнал он об этом последним. — А я кто в твоем клубке интриг? Неужто ты рассчитывал, что сможешь посадить меня на поводок? Отто провел рукой по его шее, и Деймон ему это позволил. Не только потому что он мог переломать его пальцы одним молниеносным движением, но и потому что много лет назад Деймон позволил себе покориться, и это оказалось так легко и так желанно, что он не видел смысла сопротивляться — зачем противиться самому себе? — Разве ошейник может тебя удержать? — проницательно спросил Отто. Он хорошо его знал — невозможно было не выучить друг друга за годы, проведенные вместе, не изучить так, как изучают заклятого врага и прекрасного любовника. Деймон развязно улыбнулся. Кожа Отто казалась ему наждачкой, едкой приятной болью в те моменты, когда Отто проводил пальцами по его шрамам, оставшимся после Ступеней. «Ты боялся, что я умру?» — рассмеялся бы Деймон. «Или ты бы обрадовался известию о моей трагичной кончине?» — спросил бы он, но Отто склонился, и все мысли в голове сгорели сухим хворостом. Рейнира решила выйти замуж за Лейнора, потому что так было надо — сохранить поддержку Веларионов и обеспечить себя знатным надежным мужем. А еще избавиться от слухов, которые преследовали ее после неосмотрительной прогулки с дядей по ночной столице. — Он лучший выбор, — объяснила племянница, будучи полностью уверенной в своих словах. — Лейнор знает меня, а я его. Мы доверяем друг другу. Она была права. В Лейноре не находилось места для жестокости или знатного самодовольства, свойственного благородным лордам с длинной историей их Дома, он был прост и этим немного скучен, но Рейнире именно это в нем и нравилось. Оставалась одна проблема. — Лейнор известный мечеглотатель, — просветил племянницу Деймон. — И что? — закатила глаза Рейнира. — Как будто ты предпочитаешь только женщин, дядя. Деймон не удивился ее осведомленности о его вкусах — в своих посещениях борделей он никогда не был скрытен, только Отто оставался его первой и последней грязной тайной, и было что-то будоражащее в этой секретности — только пожал плечами. — Но я, в отличие от твоего будущего мужа, могу возжелать женщину и подарить ей ребенка. А наследнице трона для укрепления своего положения были необходимы дети. — Я решу эту проблему, — беспечно отмахнулась Рейнира. Вот что в ней не менялось — она безответственно рассчитывала, что кто-нибудь решит за нее все проблемы по щелчку пальцев. Деймон показывал ей во время прогулки по городу высмеивающую ее сценку, но Рейнира оказалась равнодушна к такому прозрачному предупреждению — клятвы лордов, данные до рождения Эйгона, вселяли в нее уверенность в твердости ее положения как наследницы Трона. Но Деймон знал, как легко можно отнять то, что, казалось, навечно застыло в руках пойманной птицей. — Постарайся, чтобы дети родились похожими на Лейнора, — все-таки посоветовал он. Деймон и сам был беспечен, но своей второй половине он желал самого лучшего. Всегда желал. Интересно, что было бы, если бы он все-таки повел ее в бордель и показал всю низменную красоту жизни, всю откровенную пошлость и удовольствие? Что было бы тогда? С одной стороны, Деймон чувствовал сожаление, что так и не попробовал ее губы на вкус, не сорвал девственность, как еще не успевший распуститься цветок, но, с другой, он предпочел ночи с ней ночь с Отто… И Деймон не чувствовал себя прогадавшим. — Хорошо, — кивнула Рейнира, и ее серьезное выражение лица сменилось хитрой улыбкой, которую она обыкновенно демонстрировала только ему. — Тебе тоже стоит жениться, Деймон. Только в этот раз по-настоящему. Отец недавно сказал мне, что брак приносит счастье. Деймон усмехнулся. Он не был создан для брака, а молодую пташку, попавшую в его сети, он бы уничтожил намного быстрее, чем в свое время Рею — чувство мрачного удовлетворения от ее навсегда замершей груди все еще преследовало его в сладких снах. А дети… Деймон не мог представить себя гордым любящим отцом. Так он думал до встречи с повзрослевшей Лейной и ее прямым, не скрытым девичьим смущением взглядом. Деймон не влюбился в Лейну, не полюбил ее как женщину, и, может, именно поэтому их брак оказался счастливым. Лейна — его лучшая подруга, родной человек, не такой, как Рейнира (вряд ли в мире нашелся бы кто-то, кто понимал его лучше племянницы, еженедельно присылающей ему письма), но Деймон чувствовал рядом с ней умиротворение и хотел благодарить не единожды за двух прекрасных дочерей. Он никогда не желал становиться отцом, но ему нравилось это чувство, как нравилось рассказывать им обеим сказки перед сном, вместе ужинать и наблюдать за их стремительным взрослением. Но иногда, читая по вечерам книги или греясь у камина с кубком вина, Деймон чувствовал, что что-то все равно было не так. В груди зияла червоточина, сочившаяся дурно пахнущим гноем вперемешку с кровью, в пламени камина Деймону виделись изумрудные отблески, и, когда Лейна двигалась на нем — драконья всадница с бронзовой кожей и ярко горящими в ночном полумраке глазами — Деймон отчего-то знал, что это все равно было не то. Но боль от смерти Лейны эта иллюзорность не уменьшила. На ее похоронах Деймон погрузился в себя, смотрел невидящим взглядом на волны, игнорировал слизкую вину, водорослями обвившую его кости, — он не был виноват, что Лейна не пережила роды и не подарила ему мальчика, как она об этом мечтала и часто повторяла с улыбкой на губах. Может, стоило ей отказать, заявить, что ему все равно на наличие наследника. Но к чему теперь было об этом думать? Деймон не любил ее так, как верные мужи любят своих леди-жен, но Лейна знала его секреты и тайны, смеялась над шутками и была рядом всякий раз, когда оказывалась нужна, скрадывала его печаль, но не могла укротить ярость, потому что сама отвечала на нее гневом, и Деймону это нравилось, и Деймон… Он смотрел на чертовы волны, и в ушах стояли ее предсмертные крики на родильном ложе, перед глазами вставала она, отчаявшаяся, в белой сорочке с пятнами крови, и Деймону было так тошно. Он пытался утопить тошнотворность в вине, протолкнуть ком в горле с помощью кислой жидкости. Видеть никого не хотелось, даже брата, звавшего его в Королевскую Гавань, и потому Деймон огрызнулся на короля, наговорил ему гадостей и даже не помнил, каких, и что ответил Отто на его вежливые слова о сожалении, не помнил тоже. В груди копотью расползались пятна печали, и Деймон не знал, что с ними делать. Рейнира и прогулка с ней по пляжу казались спасением. — Я сожалею о твоей утрате, — искренне сказала она. — Лейна была моей подругой. За эти годы она изменилась как внешне, так и внутренне, и, если бы не его душевное помешательство, Деймон бы оценил по достоинству ее широкие округлые бедра. — Да, — кивнул он, вспомнив, что Рейнира обменивалась письмами с Лейной. — Нам хватало счастья. Но об этом говорить не хотелось — Деймон и сам не осознавал глубину пустоты внутри себя. Подобное он чувствовал после смерти отца, и тогда это чувство ощущалось смазано и тускло, ведь Деймона в момент отцовской гибели не оказалось рядом. — Вижу, ты времени зря не теряла, — перевел тему разговора он, намекнув на двух ее темнокожих сыновей, прибывших на Дрифтмарк. — Джейс и Люк выглядят настоящими Веларионами. — Они и есть настоящие Веларионы, — твердо сказала Рейнира, подыграв его попытке не вспоминать Лейну. — У нас с Лейнором получилось зачать детей, хотя это и заняло чудовищно огромное количество попыток. Она сморщила лоб — Деймон по старой привычке отметил этот жест. Надо же, Рейнира действительно прислушалась к его словам. Время сделало ее рассудительной? Или она всегда была такой, пока Деймон не пробуждал в ней драконий пыл? — Только Лейнор? — поддел он. — Никто больше не скрашивал твои ночи? Если Рейнира за свою жизнь познала только Лейнора и чудовищно огромное количество попыток с ним, то это было очень и очень печально. — Был один, — призналась она. — Приятно было почувствовать себя с ним желанной. — Но? — Но он начал в меня влюбляться, а я не могла любить, не после… — Рейнира не договорила, покачала головой и повернулась к нему. Ночной ветер ерошил ее горящие серебром в полуночном свете пряди волос. — Но я хотела поговорить не об этом, Деймон. Я вижу, что ты скорбишь, ты не так скрытен в своих чувствах, как хотел бы. Знаешь, горе легче перенести со своей семьей. Бери дочерей и отправляйся с нами в Королевскую Гавань. Она предложила то же, что недавно произнес Визерис, но другими словами, зная, как на него надавить — Рейнира всегда знала его лучше всех, и Деймона не удивляло, что даже время не было способно уничтожить эту ее способность. — Посмотрим. Они вернулись в замок и по пути столкнулись с нервными детьми. — Отец! — первой заметила их Рейна. — Кто-то украл Вхагар! «Дракона нельзя украсть», — хотел возразить Деймон, но сейчас было не время и не место для таких споров. Они с Рейнирой видели летящую в небе Вхагар, но Деймон думал, что драконица решила размять старые кости. А сейчас ему стало интересно, кто был таким смельчаком, чтобы попытаться оседлать закаленную в войнах Вхагар? Они успели как раз к тому моменту, когда щенок Алисенты — средненький, с курносым носом и россыпью веснушек на щеках — вышагивал с самодовольным выражением лица. Деймон по случаю такого события даже вспомнил его имя, так сильно напоминавшее собственное. Эймонд. Бейла первой полезла драться в попытке отомстить за несправедливость для ее сестры — Деймон успел их разнять уже после нанесенного ею удара. Рейнира удерживала грозным голосом своих сыновей. Так их нашел король, которому о драке сообщила Королевская Гвардия. Он долго ругался. Деймон видел, что Визерис был просто зол, и радостно срывал эту самую злость на подвернувшихся под руку родственников — мысленно порадовался, что в этот раз, по мнению брата, не он был виноват во всех бедах королевства. Деймон впервые за день смотрел на Визериса без туманящих взор мыслей о Лейне, видел и его поредевшие волосы, и заметно постаревшее с их последней встречи лицо, и похудевшее тело, всегда отличавшееся тучностью. Боги и время были к Визерису особенно жестоки. — Чего тебе, Деймон? — устало спросил он, когда все, кроме верных гвардейцев и Деймона, разошлись по своим покоям. Визерис опирался на клюшку, тяжело дышал, но в его взгляде все еще теплилось раздражение — Деймон его скорых на гнев и прощение чувств не боялся. Он думал о другом, о том, что в последние минуты жизни Лейна также тяжело дышала, будто каждый вздох давался ей ценой огромных усилий, но в то же время смиренно, потому что она знала, что ее конец близок. Конец Визериса растягивался на долгие годы. — Ты еще не отозвал предложение, — спросил Деймон, — о моем возвращении в Королевскую Гавань? Выражение лица Визериса мгновенно, как по щелчку пальцев, смягчилось, и Деймон вспомнил, что все эти годы, даже после самых тяжелых ссор, они возвращались друг к другу. И что он не смог бы бросить брата теперь, когда тот оказался слаб не только душевно, но и физически. — Конечно, нет, Деймон, — с горячностью кивнул Визерис. Деймону, однако, даже не хватило сил ему улыбнуться. Бейла и Рейна временно остались на Дрифтмарке по просьбе Рейнис вместе с Люцерисом, как наследником Веларионов, и Лейнором, решившим помогать сыну в этом сложном пути. Деймон на это решение пожал плечами и никак больше не отреагировал — отец из него вышел не очень, Лейна нашла бы слова получше в ситуации с Вхагар. Рейна до сих пор злилась и даже отказалась выйти его провожать. Деймон стоял на борту отплывающего корабля и задумчиво смотрел на постепенно отдаляющийся берег. Он уловил краем глаз подошедшего к нему десницу, но промолчал — заметил с отстраненным удовольствием, что Отто совсем не изменился. Это Деймону всегда в нем нравилось — все менялись, подстроившись под быстротечность времени, тогда как Отто Хайтауэр оставался неизменным. Лучше изученная со всех сторон пиявка, чем что-то новое в старой обертке. — Слухи о твоем возвращении в столицу оказались правдивы, — нарушил тишину между ними Отто. Даже голос звучал так же. — И что, лорд десница хочет узнать, какой болью я стану для него на этот раз? — фыркнул Деймон, догадываясь, что Визерис не сможет не засунуть его в Малый совет. — Несомненно, головной, — ответил Отто, и с его стороны это было то же самое, что сказать: «Добро пожаловать». Может, время все-таки изменило внутренне чопорного, скептично настроенного десницу, смягчило его подобно воде, стачивающей камни. Деймону даже хватило сил насмешливо ему улыбнуться. Головной болью Отто Хайтауэра он, впрочем, не стал. Визерис виновато произнес, что обязательно найдет ему место в Малом совете, и, если очень нужно, то выдумает новую должность, но Деймон не очень об этом волновался, найдя развлечение в тренировках юных принцев. Джейс был ответственным и почти патологически упрямым — весь в мать — фехтовал с полной отдачей и яростью, готовился, по его словам, к будущему правлению и потому отчаянно старался быть идеальным во всем. Эймонд был с ним схож — он тоже старался выполнять каждый прием идеально, но свои чувства прятал под невидимой броней безразличия. Эйгон напоминал Визериса своей леностью. Брат, помнится, предпочитал мечу книги о Старой Валирии, грезил пророчествами и снами, Эйгон предпочитал тренировкам кубки вина. И это он еще не открыл для себя бордели… Деймон начал тренировать их от скуки и желания пораздражать благородного сира Криспина, который по просьбе Рейниры много лет назад стал защитником Алисенты — лишь бы скрыться от пропасти в груди, которая не затягивалась ни долгим пребыванием в библиотеке, ни мрачными снами на холодной постели, ни вином. Но алкоголь хоть заглушал противные мысли. Деймон был уверен, что не любил Лейну. Не любил. Но Караксес ободряюще ревел, а он вместо того, чтобы прокатиться на спине своего верного дракона, прожимался к его горячему боку и глубоко вздыхал. Легче не становилось. Деймон знал, что его подавленное состояние заметили все, но ему было плевать. Раньше он бы обратился за утешением к Мисарии, но она с годами стала жестче, облила свои кости и позвоночник железом, и потому вместо ласковых слов Мисария подарила бы ему только горькую правду, которую Деймон не намеревался принимать. Сидеть с братом и обсуждать погибших при родах жен он хотел еще меньше, и потому Деймон проводил вечера в безмолвии и тишине своих покоев. Даже к Отто не ходил — был уверен, что и его не хватило бы, чтобы затянуть и исцелить червоточину в груди. Отто пришел к нему сам. Деймон был не в настроении трахаться или подчиняться — он бросил на него ленивый взгляд и отвернулся. Отто ничего не сказал, присел на кровать, и они почти соприкоснулись плечами. От него пахло чем-то привычно-горьким, и в этих покоях, пропахших пылью и вином, этот запах ощущался нежданным вторжением. — Я сердечно любил мою леди-жену, — начал говорить Отто, — когда она умерла… — Я не любил Лейну, — категорично прервал его Деймон. Не нужны были ему такие слова — пусть оставит их мягкотелому Визерису. Во взгляде Отто не виделось покровительства или мнимого послушания — это королю он бы позволил поверить, что тот управляет разговором, а Отто только смиренно, как истинный слуга, слушает — и то, что он с ним не притворствовал, позволило Деймону объясниться: — Не как женщину. — Но ты скорбишь о ней, — возразил Отто. В его голосе не слышалось мягкости, но и не находилось места для притворной вежливости. И пришел он сюда по своей воле. «Может, стоило его выгнать, как он всегда выпроваживал меня», — подумал Деймон, но быстро отогнал эту мысль. — Да, — согласился он вслух. — Я скорблю о ней. Отто ничего не ответил, но не ушел, даже не шелохнулся — непоколебимая неприступная скала. Деймон чуть наклонился вперед и соприкоснулся с ним плечами, с тканью его привычного темно-зеленого камзола, и именно эта привычность его успокоила. Они об этом не говорили, а Отто ничего не предлагал, но на следующий вечер Деймон появился у него. Вернуться в покои десницы было схоже с возвращением к старым привычкам, и в голове возникло воспоминание последнего проведенного здесь вечера: горькая сухость губ Отто и его цепкие пальцы. Но теперь Деймон пришел не трахаться, и он садился на диван и грелся у камина, наслаждаясь треском поленьев. Отто ничего не говорил, но Деймон чувствовал мурашками по телу, как он внимательно наблюдал за ним, протыкал взглядом спину точно острым лезвием кинжала, и это было хорошим чувством. В один из дней Деймон лег к нему на постель, ожидая возражений, но Отто только сердито нахмурился и привычно промолчал — о важном они никогда не говорили. Однажды Деймон и вовсе уснул, завернувшись в зеленое одеяло (пекло, как низко он пал), проснулся глубокой ночью, ушел к себе и до самого утра вглядывался в постепенно светлеющее небо. А на следующую ночь уже остался и никуда не уходил. Не потому что он так нуждался в обществе Отто, пекло, нет, но потому что в своих покоях Деймону было одиноко, тишина оглушала, и, несмотря на ежедневно убирающихся слуг, там все пропахло затхлостью. В покоях десницы, наоборот, воздух пропитался его терпко-горьким запахом, и Деймон решил, что это лучше застывшей в ноздрях сырости. Вскоре прибыли его дочери с Рейнис, пока Люцерис остался на Дрифтмарке постигать науку управления великим Домом. Рейна и Бейла встретили его с улыбками и объятиями, несмотря на не самое радостное прощание, и их оживленный вид и полное любви приветствие вдохнули в Деймона жизнь. Дочери одним своим присутствием затягивали червоточину в его груди, умело зашивали ее, не оставляя уродливых следов. Деймон был не лучшим отцом — ту же Рейну он избегал, не зная, какие слова подобрать для утешения дочери, не получившей своего дракона — но теперь ради Лейны и их маленькой семьи предпринимал попытки исправиться, даже предложил строптивой Бейле тренироваться вместе с принцами, пусть и в более щадящем режиме, потому что считал, что девушка должна знать основы боя для своей защиты. Караксес при встрече радостно боднул его головой и ластился, почувствовав удовлетворенное состояние своего драконьего всадника. Он расправил крылья, и Деймон с готовностью взобрался на его спину, закрепил ремни и приготовился к полету. Это было хорошо — вновь за долгое время оказаться в небе. Казалось, все мирские проблемы растворились в воздухе, и Деймон ласково похлопал Караксеса по шее, разделив со своим драконом чувство умиротворения и не сдержав смех, когда Караксес решил дерзко совершить крутой маневр, влетев в перистое облако. Когда Деймон спустился с неба, то заметил в Драконьем Логове Рейнис. Ее поседевшие с возрастом волосы были собраны в высокий хвост, а на тело надет специальный костюм для полетов. — Рейнис, — кивнул ей Деймон, прежде чем провести рукой по горячей шее Караксеса, поблагодарив дракона за отлично проведенное время. — Пришла полетать на Мелеис? — Нам не помешает размять кости, — ответила Рейнис, внимательно его рассматривая, и Деймон понял, что такое время для полетов она выбрала неслучайно. Хотела переговорить с ним с глазу на глаз. — Вижу, тебе стало лучше. «А мне было плохо?» — спросил бы легкомысленным голосом Деймон, но он помнил, что с Рейнис лучше не плести паутину из шуток и полуправды. Она легко раскалывала его ложь. — С Бейлой и Рейной лучше, — честно ответил Деймон. Оказалось, чтобы стать им настоящим отцом, нужно было перенести смерть Лейны. Какая ирония. — И мне с ними лучше, они дочери своей матери, — смягчилась при упоминании внучек Рейнис. — Хорошо, что король призвал нас именно сейчас. — Визерис призвал вас? — На Дрифтмарк прилетел ворон из Королевской Гавани, — объяснила Рейнис. — Но Визерис нашему прибытию очень удивился, — на секунду она замолчала, внимательно наблюдая за его реакцией. — Я решила, что Рейнира озаботилась твоим подавленным состоянием, но она также была приятно удивлена увидеть меня с Рейной и Бейлой. И тогда я допустила мысль… Рейнис сделала шаг вперед, и Деймон мысленно подметил, что она до сих пор ходила в черном, продолжая нести скорбь по своей дочери. — Признаться, я не бывала на заседаниях Малого совета, чтобы понаблюдать за вами и сделать собственные выводы, но такой поступок вполне в твоем характере. — Какой поступок в моем характере? — Быть в отношениях с Отто Хайтауэром, — прищурив глаза, выдала Рейнис. Деймон издал смешок, даже стоявший позади него Караксес рыкнул, выдавая веселье своего наездника. — Я с ним сплю, — исправил ее слова он. Оправдываться Деймон не собирался, ведь приходил к деснице раз за разом по своей воле и своему желанию. — Можешь попытаться соврать мне, кузен, — мудро подметила Рейнис, и уголки ее губ дрогнули, будто Деймон в этот момент казался ей несмышленым юнцом. — Но не ври самому себе. Если ты только бы спал с десницей, то он бы не был обеспокоен твоим шатким душевным состоянием. Деймон рассмеялся, запрокинув голову. Обеспокоен его шатким душевным состоянием. Надо же, какая глупость! Отто Хайтауэр не мог ни о ком волноваться или беспокоиться. Рейнис покачала головой и прошла мимо него к Мелеис. Деймон думал о словах Рейнис весь день — не о том, что он имел отношения с Отто Хайтауэром, пекло, почему это звучало так смешно? — об отправленном письме. Часть Деймона — строптивая, полная гнева и неприступной непокорности — злилась, потому что он привык справляться со своими проблемами самостоятельно, и никакая помощь от высоких башен ему не была нужна, но… Наверное, Деймон все-таки размяк, ему говорили, что такое случается с возрастом, потому что существовала та его часть, что этому письму была благодарна, ведь теперь его дочери были с ним, и Деймон мог дать им то утешение после потери близкого человека, которое ему самому подарил Визерис после смерти их отца. Этот факт перевешивал пылкую ярость. Деймон не умел благодарить или произносить простое и лаконичное «спасибо» — последнее и вовсе было для него испытанием посложнее нескольких опасных лет на Ступенях. Да и благодарить Хайтауэра… Разве Таргариены могли пасть так низко? Но сделать что-то было надо. Деймон привычно пришел вечером в покои десницы, но теперь вместо того, чтобы сесть у камина или втянуть десницу в словесную перепалку, Деймон решил на Отто посмотреть. Десница не менялся годами, оставался неизменным, только морщин прибавилось, но это его не портило, а лишь доказывало скоротечность времени. — Ты прожжешь во мне дыру, — спустя время сказал Отто, сохранив собранное выражение лица. И ведь чувствовал прямой взгляд Деймона, его глаза, горячими мазками касавшиеся знакомого силуэта, но молча терпел. Или не терпел? — Может, я хочу сжечь тебя дотла? — предложил Деймон, улыбнулся притворно жестко, но на самом деле беззлобно. Отто хмыкнул, явно ему не поверив, поставил на письме печать, подул на застывающий сургуч. Деймон пытался вспомнить, в какой момент их пикировки потеряли прежний накал страстей и стали такими безобидными? И почему ему не было от этого скучно? Отто отложил письмо в сторону, подошел к нему и сел рядом. Отблески пламени камина легли витиеватыми тенями на его лицо, скользнули по бледной коже в лихорадочном танце, и Деймон приблизился — он никогда не был тем, кто наслаждался внешним содержанием, нет, Деймону были нужны внутренности, грязь и похоть, чтобы смешать их в мазутный коктейль худших удовольствий, — и грубо коснулся горьких, как полынь губ. Это была невысказанная удушливая благодарность, это оказалось никогда не произнесенным спасибо, это каплями пота проступила правда — Отто не стоило этого делать, но Деймон, к своему удивлению, не был против. Отто положил руки ему на спину, заземлил своим касанием. Деймон подумал, что в любой момент в покои мог войти слуга и заметить их, раскрыть грязный секрет десницы, разнести по всему замку подобно чуме, но Отто не потребовал уйти и не увернулся от поцелуя, наоборот, ответил на него, и это его движение опалило Деймона сильнее драконьего пламени. Он укусил его за нижнюю губу до крови — солоноватый металлический вкус дурманил — руки Отто на его спине надавили сильнее, но не исчезли. Это было как возвращение в самое начало, когда Деймон только начинал приходить к нему, когда вся похоть и желание к скучному на первый вид деснице были в новинку, потому что Деймон никогда бы не подумал, что его тело для удовлетворения своих потребностей выберет Отто Хайтауэра. Но теперь Деймон жадно прижимался к нему, не раздираемый внутренними противоречиями, и чувствовал себя до ужаса хорошо. С Рейной у Деймона сложились непростые отношения. С Бейлой ему было легче, потому что она походила одновременно на него и Лейну — такая же строптивая и непокорная, в приступе ярости остригшая свои светлые волосы чуть выше плеч — но Рейна была мягче, и Деймон иногда не знал, как себя с ней вести. Лейна бы поняла и догадалась своим горячим материнским чутьем, но он нет, даже об отсутствии дракона правильные слова подобрать не смог, ведь у Рейны яйцо так и не проклюнулось. Раньше, в попытке наладить отношения, Деймон, постаравшись научить ее несгибаемости, рассказал бы о необходимости закалить себя и свои чувства, но теперь, смягчившись — чертова надвигающаяся старость — Деймон решил поступить по-другому. Виновато было влияние Рейниры, которая относилась к своим детям только с лаской и любовью, постоянно писала письма Люцерису на Дрифтмарк и иногда летала к нему, не выдерживая тяжести разлуки. Но дети у нее от такого отношения мягкотелыми не стали. Так что Деймон выбирал в Логове вместе с Рейной новое яйцо. Она с жадным любопытством рассматривала яйца, пытаясь понять, какое точно вылупится. Деймон стоял позади нее и не мешал. Рейна кивнула своим мыслям и завернула в ткань одно из яиц. — Как думаешь, оно вылупится? — неуверенно спросила она, пока они шли к карете. — Время покажет, — пожал плечами Деймон. Он не волновался, ведь всегда можно было попробовать покорить дракона, как сделал он и Лейна. Но Рейну его ответ расстроил, и оставшуюся часть пути они провели в мрачном молчании. На одном из поворотов она резко взглянула на него и спросила — а Бейла бы не стала ждать все это время, а задала вопрос сразу: — Ты опять будешь меня избегать, если дракон не вылупится? Деймон не понимал, почему у его дочери появились такие мысли… Нет, понимал. Он никогда не занимался с Рейной валирийским языком, ведь зачем ей, не имеющей дракона, знать его досконально? Да и в столице Деймон учил сражаться на мечах только Бейлу, которая на последнюю тренировку явилась в мальчишечьих штанах и упрямо отказалась переодеваться после замечания Коля и смеха Эйгона, у которого она эти самые штаны позаимствовала. Но Рейна не любила драки, нет, ей нравилось играть на арфе, петь и танцевать, к чему сам Деймон никогда не тяготел. Но душу грела мысль, что дочь обратилась за помощью в выборе драконьего яйца именно к нему. Тот же Отто — частый герой его мыслей — всегда выслушивал Алисенту, захаживающую в его покои за советом. Казалось, он использовал ее в своих интригах, как послушную марионетку, но дочь все равно приходила за мудрым словом к своему отцу. Деймон это знал, потому что его на это время прятали от карих глаз королевы — он бы возмутился, но, спрятавшись, Деймон мог слушать их задушевные разговоры, а это было в достаточной мере забавно, чтобы он подавлял раздражение. Алисента однажды нажаловалась отцу, что ужасный Деймон показал Эйгону лучшие бордели города. Ну а что, зря что ли Деймон в молодости посещал их? И вообще, ее дорогой муженек тоже вкусил десятки шлюх, а его за такую распущенность не винили. — Я не буду тебя никогда избегать, обещаю, — поклялся Деймон и подумал, что Лейна гордилась бы им за такие сокровенные слова. — Можешь приходить вместе с Бейлой и Джейсом учить валирийский. Рейна слабо, но искренне ему улыбнулась. Вскоре сир Харвин отправился в Харенхолл исполнять свои обязанности наследника Дома Стронгов, и на освободившееся место командующего городской стражей король назначил Деймона. В этот раз даже десница не возражал, только поворчал для вида. Деймон посещал меньше половины проводимых за месяц заседаний — у него находились дела поинтереснее, например, Рейна с ее вылупившимся дракончиком, которого она назвала Утро, или Эймонд, преследующий его в длинных коридорах Красного замка и требующий устроить ему дополнительные тренировки, или Эйгон, который к своим ночным походам по городу приобщил Бейлу — и всегда перебрасывался колкостями с Отто, но, то ли их ссоры так приелись Малому совету, то ли их яд потерял прежнюю губительную смертельность, но даже Визерис почти не обращал внимания на их перебранки. Состояние Визериса стремительно ухудшалось, и Деймон старался укротить свой драконий характер и быть с братом помягче. Получалось не всегда, но однажды он честно терпел целый час восторженной лекции о его каменной реконструкции Старой Валирии. Рейнира тоже заседала в Малом совете, высказывала умные мысли, пока ее сын в роли виночерпия впитывал все происходящее как губка. Деймон наслаждался ее величественным видом — знал, когда она была еще девицей с пухлыми щечками и упрямым взглядом, что Рейнира не обольстится только ролью супруги какого-то жалкого лорда, нет, она была создана для большего. После одного из редких заседаний, где Деймон решил присутствовать, племянница поймала его на ступеньках, требовательным тоном попросила прогуляться с ней по саду. Хотела поговорить. — Я искала тебя утром, дядя, — сказала Рейнира, вышагивая по протоптанной тропинке и наслаждаясь густым ароматом распустившихся бутонов роз. — Но в своих покоях тебя не оказалось. — Был занят. — Так занят, что уже которую ночь не спишь в своей постели? — спросила Рейнира, бросив на него скептический взгляд. — Я знаю, как выглядят покои, в которых не живут, Деймон. Где ты проводишь свои ночи? Неужто вернулся к Пиявке? Надо же, племянница помнила Мисарию. Деймон почти все ночи проводил в покоях десницы, грел его постель своим драконьим телом, иногда мешал работать и очень редко когда оказывался в других местах. Недавно следил за гуляющими по улицам ночной столицы Бейлой с Эйгоном, беспокоился (и собирался в случае оправданного беспокойства отрезать племяннику один важный орган) за характер их похождений. Но дети долго разговаривали в кабаке, а потом потащились обратно в замок, взяв с собой камень странной формы и зеленого жука. А на следующий день Бейла с хмурым лицом попросила его больше их не преследовать, ведь ничего предосудительного она делать не собиралась, а Эйгон не такой уж и плохой, как она думала раньше (высочайшая похвала с ее стороны), и вообще, они выбирали подарок Хелейне. Так что Деймон ответил: — А что, ты сама хочешь скрасить мои ночи? — знал ведь, чьи ночи скрашивала Рейнира. — С превеликим сожалением, откажусь, дядя, — и племянница наконец перешла к волнующему ее вопросу. Однажды Визерис не явился на заседание Малого совета — так сильно заболел, что не нашел в себе сил подняться по ступенькам — и загорелся идеей устроить семейный ужин, даже призвал из Староместа младшего сына и внука из Дрифтмарка. Деймон из принципа не хотел приходить на этот ужин — он чувствовался до сентиментального прощальным — и долго злился на просьбу брата надеть что-нибудь примирительное. Деймон Таргариен никогда не наденет цвета Хайтауэров! У Рейниры таких душевных метаний не было — она пришла на ужин в длинном зеленом платье в пол. Алисента оделась в красное и черное. За столом они постоянно возвращались глазами друг к другу, улыбались, и даже сидящий между ними Визерис казался смешным препятствием для таких ярких чувств. Деймона бы неприятно поразила такая одержимость Хайтауэром, если бы он сам не спал с другим Хайтауэром, сидящим чуть дальше. Отто не оделся в красное и черное, несмотря на то, что все его отпрыски последовали королевскому слову, и, может, это было к лучшему. Деймон не мог представить его не в привычном зеленом. Визерис пустился в размышления о крепкости семьи и важности кровных связей. Он не знал, что Деймон несколько лет назад предлагал Рейнире убить Эйгона, чтобы ей было легче занять Железный Трон. Племянница тогда отказалась, сказав, что в этом случае ему придется убить Эймонда и Дейрона, и что ты говоришь, Деймон, он же мой брат (слабая отговорка, Мейгору в свое время это не мешало убивать своих родичей). Теперь, спустя годы, Деймон не был уверен, что казнит племянников, если Рейнира его об этом попросит. Эйгон походил на Визериса своей увлеченностью праздными вещами, чувствительностью, под определенным освещением чертами лица, и Деймон, бесконечно любящий брата (и никогда это не показывающий), руку на это белобрысое чудо поднять не смог бы. Да и Бейле Эйгон нравился. Эймонда Деймон не убьет, потому что тот напоминал ему самого себя, и, наблюдая за отношениями зеленых братьев, Деймон проникался ностальгией по прошлому — Эйгон и Эймонд так напоминали его с Визерисом в молодости, что ему иногда даже становилось тоскливо. Дейрона Деймон убить мог, но зачем? Самый его младший племянник нравился Джейсу, своему «молочному» брату, а Джейс был продолжением Рейниры, и Деймону не хотелось их огорчать. Так что Деймон окинул взглядом всю драконью семью, не слушавшую короля и увлеченную разговорами друг с другом, подумал, что, несмотря на то, что его племянники оказались не так уж и плохи, он на месте брата все равно никогда бы не породнился с просторщиками. Чтобы доставить Визерису удовольствие, все решили произнести примирительные тосты. Рейнира первой подняла чашу, полную вина, и начала говорить. Не отрывая взгляд, она смотрела на свою подругу детства, и трудно было сказать, у кого из них ярче горели глаза. Деймон решил, что видеть племянницу такой радостной даже из-за Алисенты Хайтауэр ему нравилось больше, чем печальной и потускневшей, как на похоронах Лейны. — За сира Отто Хайтауэра, — поднял свою чашу Деймон. Отто поморщился на явную едкость в его голосе, но Деймон, на удивление, в противовес своему тону был настолько честен, насколько мог. — И за его верную службу короне. Что-что, а прилежно служить десница всегда умел — разбираться в делах и бумагах, писать до полуночи письма под светом одиноко горящей свечи — уж Деймон это знал. Видел сотни раз и уставшие напряженные плечи, и глубокие складки на лбу, и прищуренные в излишней задумчивости глаза. — За принца Деймона и его многочисленные подвиги, — произнес свой тост Отто. «Как кратко», — подумал Деймон, пригубив вино и не отрывая при этом взгляд от невозмутимого десницы. Но он не был разочарован — что еще ждать от Отто? Тот всегда был до раздражения лаконичен. И что за «многочисленные подвиги»? Отто говорил о Ступенях? Ночью он решил выведать, что еще Отто Хайтауэр сказал бы прилюдно Деймону Таргариену, а что лично. Он вообще-то мог похвастаться не только своими многочисленными подвигами. — За принца Деймона и его многочисленные подвиги, — передразнил сегодняшний тост Деймон, когда оказался в покоях десницы. Эти покои были Деймону уже как родные, здесь даже находился его кувшин с вином — Отто пил вино только с виноградников Простора, а оно, по мнению Деймона, было или излишне сладким, как мед, или, наоборот, таким кислым, что сводило язык. Простор не признавал полумер в насыщенности вкуса. — Я рад, что ты запомнил мои слова, — сухо подметил Отто. Дразнил его так, Деймон окончательно в этом уверился. Он повалился на него, поцеловал в шею, опалив своим горячим дыханием. От Отто пахло вином и родным терпко-горьким ароматом, которым Деймон совсем чуть-чуть иррационально наслаждался. — Мог бы подробнее рассказать о моих многочисленных подвигах, — почти миролюбиво предложил Деймон. Вот Алисента Рейнире целую речь произнесла, чем ее отец хуже? Деймон расстегнул пуговицы камзола, потянулся его снять, мысленно фыркнул, что у камзола был меховой воротник, и когда это Отто успел приказать сшить такую безвкусицу? Замер. Потому что под привычной зеленой одеждой скрывалась черная рубашка с красной вышивкой у рукавов. И это было как… Как то, что десница должен был сделать по велению королевского слова, но эта чертова рубашка надежно скрывалась весь ужин под камзолом, и Отто знал, что ее увидит только Деймон ночью, знал и все равно надел. Деймон коснулся пальцами черной ткани — приятная на ощупь — смял, пожелав оставить складки, порвать на куски, разодрать в клочья, уничтожить, потому что Этого было слишком много. И в груди у него оказалось вдруг всего так много, будто Деймон снова прилетел на Ступени воевать, но не с Триархией, а с собственными чувствами. Деймон думал о ней весь следующий день. Чертова рубашка, врезавшаяся в его память подобно кинжалу, разрывающему плоть острым воспоминанием, мешала думать, беззлобно подтрунировать над Джейсом и валирийским языком, который все никак ему не давался. Перед глазами вставало черное и красное, перед глазами возникало спокойное лицо Отто и его цепкий взгляд, считавший каждую эмоцию Деймона, перед глазами… Ночью он впервые за долгое время ушел в город к Мисарии. Она встретила его то ли как старого друга, то ли как заклятого неприятеля, остро улыбнулась, но вежливо не выставила на улицу. Мисария смогла подняться с простой шлюхи до торговца информацией, и ее жеманные улыбки остались в далеком прошлом. Разговаривать с ней было тяжело, ведь они встретились незнакомцами. Раньше Деймон знал ее, а теперь разве что помнил мягкость кожи и шелк смольных волос. Они всегда хотели от жизни разного, Деймон — семейного тепла, тогда как Мисария — независимости. И поэтому он ушел от нее с легким сердцем, лег спать в своих покоях и думал, ворочаясь в холодной постели, что отвык от одиночества, потому что рядом не было того, кто тихо бы сопел под боком и ворчал, вздумай Деймон его разбудить. Он пришел к Отто следующей ночью. Язычки пламени свечей еще не потухли, но десница уже лежал в кровати, и Деймон улегся рядом. Никто из них ничего не сказал — никто из них никогда ничего не говорил. Это было хорошо, Деймон ненавидел слова, ведь они все усложняли. Действия всегда оказывались лучше. Он лег головой на подушку и молча смотрел. Отто в какой-то момент не выдержал горячности его взгляда и посмотрел в ответ. Они столкнулись глазами. Деймон иногда думал, что пожрал бы его, как оголодавший дракон, съел бы, вкусил жилистое, невкусное мясо и выпил бы всю кровь, словно дикий зверь, — и это чувство иногда было так велико и сильно в нем, что захватывало дух. Как сейчас. Деймон положил руки поверх его рук, едва сдержал желание крепко сжать чужие ладони. Посмотри. Это мое подношение, моя жертва, мое принятие и осознание, переплетение зеленых и черных нитей в один невообразимый клубок. Отто опустил глаза на руки, и его глаза от удивления расширились. На Деймоне были надеты зеленые перчатки. И это было как капитуляция, как когда Деймон вышел с белым флагом, желая выманить трусливо спрятавшегося Крагхаса Драхара. Вот только на Ступенях он хитро обманул врага и победил, но не здесь. Здесь он добровольно вытянул белую (зеленую) тряпку и говорил всем своим телом: вот он я. Твой. На одном из балконов замка Деймон внимательно следил за происходящим на тренировочной площадке поединком. Эймонд, с годами становившийся все лучше и лучше, в очередной раз состязался с Колем, который, в отличие от принца, только ржавел и утрачивал прежние навыки. Деймон недоверчиво хмыкнул — и ведь нравился чем-то Эймонду этот недодорниец, раз к Колю он ходил чаще, чем к тому же Деймону или своему деду. — Наслаждаешься поединком, дядя? — раздался знакомый голос позади него, и Деймон, не обернувшись, ответил: — Наслаждаюсь тем, как размажут сира Криспина, племянница. Рейнира медленно подошла к нему. Царило знойное лето, и свои длинные волосы она собирала в высокий хвост, обнажая шею и блестящие на ней капельки пота. — Мой дорогой брат скоро обойдет по мастерству владения мечом даже тебя, — она облокотилась на каменные перила. Рейнира взяла привычку называть детей Алисенты «моя дорогая сестра» или «мои дорогие братья». Деймон слушал эти любезности с долей ехидства, ведь с тем же Дейроном она разговаривала раза три за всю свою жизнь. Рейнира нашла его не с целью обсуждать навыки Эймонда — Деймон понял это по ее пристальному взгляду. Он до сих пор (всегда) читал ее, как открытую книгу, и не мог не заметить предвкушение от предстоящего разговора в ее глазах. Но молчал — пусть племянница начнет говорить сама. Она его не разочаровала: — Ты спишь с Отто Хайтауэром. В отличие от Рейнис, Рейнира с первого раза правильно обозначила их отношения. Но, в отличие от того разговора, теперь Деймон не был уверен, что эта формулировка являлась верной. Однако оправдываться он не собирался. — А ты с Алисентой Хайтауэр. Рейнира не удивилась его осведомленности — Деймону иногда казалось, что об искренней привязанности принцессы к своей мачехе знал весь замок — пожала плечами. — Когда у вас все началось? — спросила она. — Зачем тебе это знать, моя дорогая племянница? — Утоли мое любопытство, — в глазах Рейниры искрился интерес. — Я думала, вы ненавидите друг друга. — Можно не только ненавидеть, — поделился мудростью Деймон, так и не произнес продолжение фразы: «Но и желать». Потому что теперь это было не только обжигающее в своей неистовости желание подчиниться. — Это началось, когда еще была жива Рея, — вспомнил прошлое Деймон. Начало неизбежности. Он ведь тогда провалился в это, как в яму, и ни разу не пожалел. — А у меня, кажется, длится всю жизнь, — призналась Рейнира, и ее голос смешал меж собой ностальгию и смиренную светлую грусть. — Мне всегда было интересно, — спросил Деймон, тщательно замаскировав слой презрения под любопытством, зная, что Рейнира все равно прочтет его истинные чувства. — Вера твоей праведницы позволяет ей трахаться за спиной мужа? Взгляд Рейниры потяжелел. — Не смей так о ней говорить, — твердо и почти с угрозой произнесла она, и Деймон согласно качнул головой. Он будет говорить как захочет, но раз его будущая королева просила, то ее он, так и быть, послушается. — И… Все сложно. Сначала она была против, но любовь ко мне оказалась сильнее. Произнеся последние слова, голос Рейниры смягчился, и на секунду она превратилась в юную версию себя, пропахшую дерзостью и лимонной кожурой, беззаботную и, казалось, вечно счастливую. Если одно упоминание Алисенты делало ее такой, то Деймон готов был терпеть Хайтауэрскую праведницу. На тренировочной площадке Эймонд сбил с ног сира Криспина. Деймон хотел зааплодировать, чтобы доблестный королевский гвардеец узнал, что у его позора были свидетели, но по улыбке Коля понял, что тот не был раздосадован поражением. — Знаешь, я долго злилась на Отто за Алисенту, — призналась Рейнира, теребя пальцами валирийское ожерелье на шее. — За то, что он устроил ее женитьбу на моем отце. Но потом у меня родились свои дети, и я поняла, что Отто сделал как можно лучше для нее. Это было самое лучшее будущее, которое могла получить дочь второго сына. Зачем она это говорила? — Хочешь дать свое благословение? Деймону оно не было нужно, но если он его и стал просить, то обратился бы лично к королю. Визерис его словам бы не поверил, рассмеялся и махнул рукой со слабой улыбкой на губах. Деймон и сам бы рассмеялся над этим несколько лет назад, жестоко и с абсолютным недоверием, но не сейчас. Черные нити закручивались с зелеными в клубок, который уже было невозможно распутать. — Разве тебе оно нужно? — улыбнулась глазами Рейнира, и солнечные лучи наполнили ее фиолетовые радужки теплом. — Я просто хочу сказать, что Отто Хайтауэр не худший вариант. Всегда можно было вспомнить прекрасную Рею. — Но он все еще хочет короновать Эйгона, — вздохнула Рейнира. Деймон это тоже знал — амбиции Отто Хайтауэра простирались намного дальше должности десницы и не могли исчезнуть из-за отличного секса. Но, как и раньше, Деймон был готов пойти против него во имя своей королевы. Но если раньше Деймону было легко и приятно представить, как он одним ударом меча отделяет голову Отто от тела, то теперь этот акт справедливости не вызывал таких благодатных чувств. Нет, его кровь бы кипела от радости, но в груди бы копошилось что-то неприятное и слизкое, и Деймон нехарактерно для себя выбрал бы заточить Отто в темницу, а не уничтожить валирийским лезвием. — Как будто твоя любовница не поддержит своего отца. — Нет, она меня любит, — покачала головой Рейнира, и на ее лице мелькнула улыбка. — Я просто хочу напомнить тебе, дядя, что не буду играть в милосердие с Отто Хайтауэром в случае его неповиновения. Деймон такой подход одобрял. — И что? Я с радостью наслажусь его головой на пике, — он знал, что слова Рейниры неправдивы, ведь в случае казни Отто Алисента никогда бы не простила свою подругу детства. Племянница знала, что и его слова лживы. — Не насладишься, — категорично заявила она. — Ты спишь с ним столько лет, Деймон. Иногда это крепче любых клятв. Деймон рассмеялся. Рейнира единственная, кому он никогда не стал бы врать, и потому Деймон сейчас выбрал все, кроме слов, — некоторые истины было тяжело признать даже ему. Например, свою зависимость от десницы. — Смотри, мы, Таргариены, единственные выжившие после Рока Валирии драконьи всадники, стоим тут и говорим о нашей одержимости Хайтауэрами. Как низко они пали. Рейнира покачала головой, но улыбнулась, молча и смиренно признавая правду его слов. Деймон размышлял над словами Рейниры — то, что он не сможет казнить Отто в случае его неповиновения истинной королеве, Деймон со скрипом признавал, и то, что он не позволит кому-либо казнить десницу, тоже. Но как сделать так, чтобы Отто сам отказался от своего амбициозного плана? Эйгон править не хотел — он слишком был похож на Визериса даже в этом, тот тоже с радостью отдал бы в свое время корону Рейнис, и потому за такую схожесть Деймон не смог бы убить его тоже. Вот знал он, что следовало остаться в Пентосе. Тогда не привязался бы к хайтауэрским племянникам… Но здоровье Визериса стремительно ухудшалось, он часто кашлял и задыхался, мейстеры непрерывно находились около него, и даже Отто выглядел мрачнее обычного — Деймон постоянно забывал, что Визерис был его другом. А в один из дней великий мейстер скорбно сообщил им, что сегодняшнюю ночь король не переживет, и потому вечером вся семья собралась в его покоях. Алисента сидела по одну сторону от лежащего на кровати Визериса, держала его за руку, и выражение ее лица полнилось скорбью и печалью. Рейнира находилась с другой стороны и едва сдерживала слезы, пыталась быть спокойной и собранной ради своего отца. Отто застыл позади них, а дети с внуками разбрелись по комнате в тягостном молчании. Деймон смотрел тяжелым взглядом на Визериса и не верил — не мог поверить — что этот ужасный момент наступал. Смерть отца он пропустил, будучи в Рунном камне, смерть матери и вовсе не помнил из-за малого возраста, но теперь видел воочию умирающего брата, и быть рядом в его последние часы оказалось неожиданно слишком тяжело. Так не должно было быть. Деймон хотел поймать мейстера, прижать наточенное валирийское лезвие к его горлу и приказать найти лекарство, исправить все и исцелить истерзанное болезнью тело брата. Сделать хоть что-нибудь, предпринять попытку спасти, а не застыть в скорбном молчании, не позволить горечи затеряться в тенях от горящих тусклым светом свечей. Но бессилие оказалось единственным врагом, с которым Деймон не в силах был сразиться и не в способности победить. — Рейнира, — с явным усилием прохрипел имя дочери Визерис. — Да, отец? — Ты… помнишь…сон… — задыхаясь, спросил он. — Да, отец, я помню, — ответила Рейнира. — Я все помню. — Хорошо, — глубоко вздохнул Визерис и произнес следующие слова так четко, что это отняло его последние силы. — Ты станешь королевой, храни и оберегай это. Он замолчал, впал в сон, вызванный маковым молоком, а Рейнира вытерла тыльными сторонами ладоней катившиеся из ее глаз слезы. Визерис больше не просыпался, и оставшуюся часть ночи они напряженно следили за его поднимающейся и опускающейся в такт неровному дыханию грудью. С каждой секундой это происходило все медленнее, и Деймону казалось, что с каждым вдохом брата ему и самому становилось тяжелее дышать. Глаза не слезились, но в них было нещадно сухо, будто туда кто-то насыпал раскаленный песок. А потом грудь Визериса опустилась и больше не поднялась. В ушах Деймона шумело, зрение плыло, подрагивало, как языки пламени горящих свечей. Алисента отмерла первой, аккуратно отпустила руку Визериса и, совладав с собой, твердо произнесла: — Да здравствует королева Рейнира Первая своего имени. Отто молчал, когда члены Малого совета присягали на верность наследнице, когда Сиракс сжигала тело короля, когда Алисента опустила корону Джейхейриса на голову Рейниры и преклонила колено, когда ее дети почтительно опустили головы и сам Отто склонился к земле. Королева Рейнира оставила его своей десницей. Сказала, что Отто прилежно служил ее отцу и также хорошо послужит ей. — У нас с сиром Отто был уговор, — призналась она позже Деймону. — Я оставляю его на должности десницы, а Отто ничего не предпринимает против меня. — Когда ты успела с ним поговорить? — После разговора с тобой, где ты не стал отрицать вашу связь, — пояснила Рейнира, сняв с головы корону. — Ох, никогда бы не подумала, что она такая тяжелая. Я догадалась, что ты ничего не предпримешь против своего любовника. Ты или решаешь все быстро и кроваво, или не решаешь вовсе. Деймон пожал плечами — что правда, то правда. — Отто так легко согласился? — А что ему еще оставалось? — ответила вопросом на вопрос Рейнира, но вдруг добавила загадочным тоном. — Хотя я упомянула твое имя, и думаю, это могло склонить десницу к правильному выбору. — Мое имя? — переспросил Деймон. Становилось интересно. — Все тебе расскажи, дядя. Иди и спроси у своего Хайтауэра сам, — фыркнула Рейнира, разлила вино по бокалам. — Скоро придет Алисента, и я не хочу видеть тебя к этому моменту в своих покоях. — Будете праздновать твою коронацию? — пошевелил бровями Деймон. Понятно, для кого она вино разливала. — Королева приказывает тебе уйти, — заявила Рейнира в притворной угрозе, и Деймон ей подчинился. Он пошел в знакомые покои, но теперь через главный вход. Отто даже не повел бровью, увидев его входящим не тайно, будто возможность того, что о них могли пойти крамольные слухи, его не волновала. Отто никогда не был красив, с годами его морщины и глубокие складки на лбу стали более отчетливо видны, но Деймон к этому привык, как и к самому деснице, привязался и сейчас даже не хотел думать, что это было просто похотью или желанием. Зеленые перчатки лежали в спальне, как напоминание — все это было не просто так. Все это давно уже было не просто так. — Десница королевы, — протянул его новый титул Деймон. — Уже третий правитель на твоем веку. — Имею надежду, что правление Ее Милости окажется таким же мирным и благополучным, как у ее отца, — ответил заученной фразой Отто. Притворная вежливость и любезность, ощущавшиеся сахаром на зубах. — Правда? — не поверил Деймон. — А имел ли ты надежду, что Его Милостью станет ее братец? Отто отвечать не спешил. В самом деле, что сказать, когда планы, лелеемые подобно младенцу на груди долгие годы, так легко разрушились? «Я упомянула твое имя, и думаю, это могло склонить десницу к правильному выбору», — сказала Рейнира, и сейчас эти слова ползали жуками под кожей Деймона. — Визерис перед смертью ясно выразил свою волю, — наконец ответил Отто. — И Алисента… — Твоя дочь спит с Рейнирой, — грубо прервал его Деймон. Ведь Отто знал, точно знал, так почему позволял? — И это удобно, не так ли? Что Алисента спит с королевой? Подходит для твоих планов. Сколько возможностей и обходных путей открывалось для десницы. — А я тоже часть твоих планов? — тогда он был глупцом. Никто никогда не смог бы держать Деймона на поводке. — В самом начале, — честно ответил Отто. Деймон не спросил: «А потом?», и так все было ясно — письмо в Дрифтмарк, черная рубашка с вкраплениями красного, смиренный проигрыш — расслабился всем телом. — Однажды ты назвал меня вторым Мейгором, — припомнил он. Отто не спросил, когда или как Деймон это услышал, только кивнул. — Его первой женой была Сериса Хайтауэр. — Ты помнишь, чем у них все закончилось. — Ну, — протянул Деймон. — Я не буду заставлять тебя рожать мне наследников. Грудь Отто сотряслась. Деймон перевел взгляд на него — Отто смеялся. И это… Это был странный звук, тихий, похожий на лязг металла, и Деймон хотел слушать его еще и еще. Он и сам несмело, кривовато улыбнулся, точно делал это впервые — точно они впервые оказались так открыты друг перед другом и обнажены в ином смысле. — Тогда, — отсмеявшись, сказал Отто, и это мягко, звучало так невообразимо мягко. — Я могу с этим смириться. Понимание неизбежности происходящего накрыло их обоих. Деймон уткнулся лбом ему в плечо, вдохнул — от Отто пахло терпко-горьким ароматом, который он успел полюбить. Свободной рукой Отто коснулся его волос, начал массировать голову, и это было так по-домашнему, и так походило на приручение, словно он был прирученным дракончиком на привязи… Деймону было все равно. Ему это нравилось. Он наконец признал перед самим собой — это не подчинение. Это давно уже не было подчинением. Это стало чем-то намного большим.