Путь к человечности 2.0

Горько. Ощущения будто сожрал не желанную плоть, а пожевал полыни. Ну ничего, может, следующая жертва будет вкуснее. В укрытом туманом болоте, топком и липком, он ощущал себя как рыба в воде. Дурачки, забредающие сюда в поисках красивых цацок, явно ошибались. Найти тут можно было разве что грязь, тину и останки таких же глупеньких невкусных идиотов. Очень удобно, в самом деле, засесть в подгнившем шалашике на окраине топи и время от времени имитировать крики. Он не был уверен, что именно кричал, но раз на это велись, то кричал правильно. Еще все пускали дым из палочек. Он был хоть и дикий, но не дурак как они, он искал закономерности. Если палочек было много, мясо на вкус было хуже. Какое-то время назад он начал было более разборчиво относиться к жрачке, но потом понял: дым выдували поголовно все. Все они на вкус как мерзкая перекопченная дрянная колбаса. Иногда — как вот сейчас, когда ничье присутствие и ничьи мысли не ощущались поблизости — он размышлял, а зачем они вообще приходят. Свободноживущие, могли бы идти куда угодно, но приходят в зараженное место с такими тварями как он сам и ради чего? Ради побрякушек. Таких дурачков и сожрать не жалко. С другой стороны, они менее вкусные, чем мясо из баночек, которые он находил в сумках рядом с палочками. Но это мясо не бегает, оно уже не боится, и нет приятного чувства охоты, как тогда, когда срезаешь кожу с еще живого человечка, которого самолично загнал. Да, их скелетные мышцы слишком жесткие, невкусные, пропитанные страхом, но он не мог остановиться, да и зачем бы. Время от времени в голове прыгали странные слова из прошлого, от них он отмахивался. Бесполезные длинные выражения, которые почему-то не желали теряться, снились, бывало, потом голове было больно, и рука дрожала, будто всю ночь травинки по одной собирал и складывал ровно. В сумках он находил кроме палочек (си-га-ре-ты, сложное слово, несуразное)устройства, в их черноте он видел себя, заросшего волосами. Для чего эти штуки, стало понятно после того, как он заставил одного из дурачков показать. Он умел не только кричать и, на самом деле, испытывал гордость за то, что еще и говорил почти как дурачки. Почти — потому что обычно повторял запомненные фразы, но ведь смысл-то понимал. Не чета остальным тварям. Дурачок потыкал в какие-то выступающие маленькие детальки, и черный экранчик засветился. В тот момент он даже проникся капелькой уважения — вроде дурачки, а такие вещи интересные делают. Эта штука помогала и погоду понимать — желтый круг — «сухо», синяя клякса — это вода, серая — его любимая — значит, что охота будет веселая, что крик будет слышен далеко, что дурачки будут теряться. Еще можно слушать других дурачков, даже можно было самому писать, но это сложно, сложности он не любил. Свидетелей тоже, так что того идиотика за науку он наградил быстрой смертью. Тот парниша объяснил, зачем эти палочки и как из них получить дым. Это курение. Нужно поджечь и сосать, будто кровь из разрезанных сосудов, но не в живот, а в горло, потом выдыхать. Дурачок при нем тогда половину палочек выкурил, быстро будто бы давно не дымил. Он еще сказал, что это ценный предмет, важный. Как и устройство. И как оружие. С последним явно было трудно согласиться, еще ни одному дурачку оно не помогло. Вытащив сигарету — все равно рядом никого нет и вряд ли вообще сегодня кто-то объявится, а жаль — он довольно ловко ее поджег и втянул дым в горло, как учили. Поперву он кашлял и задыхался, горячий дым был на вкус почти как мясо дурачков, а еще тошнило, зато потом стало даже и приятно. Главное, не надо сразу несколько палочек всасывать, иначе может стошнить, и голова будет болеть, как после ночей со странными словами. Он уселся поудобнее перед шалашом и начал перебирать собранные недавно вещи. Надо поделить по кучкам, а потом отнести к Доктору, Доктор добрый, Доктор даст баночки и работающее устройство взамен нескольких просто черных и кучки цацок. Цацки он не знал, как разделить, поэтому валил вместе. Отдельно лежало оружие, на его взгляд, самые ненужные вещи. Они слишком сильно пахли горелым, занимали место и вообще мешали дурачкам. Гремят своими оружиями, стреляют жгучими шариками, все это такое громкое, такое раззадоривающее. Короче, только дурачки будут пользоваться. Процесс разделения вещей как-то успокаивал. Ему даже нравилось перебирать разные предметы и укладывать в мешочки. Некоторые он оставлял себе и рассматривал долго-долго. Например, острый нож, который мало того, что хорошо резал, был еще и в удобной маленькой сумке, которую можно было открывать, а закрывалась она сама, притягиваясь с приятным звуком. Еще она и к ноге прицеплялась, освобождая руку и карманы. Или вот даже широкая одежда, в ней прятать большую руку и быть похожим на дурачка, если сгорбиться. Они все были меньше его, так что повезло найти большую вещь. Остальную одежду он брал у Доктора за те же цацки или черные экранчики. Доктор хвалил его и говорил какие-то длинные слова про твареобмен, он точно не помнил. А еще говорил, что это важно, что он должен что-то там понять. Он понимал, между прочим, много что, но вот почему твареобмен, ведь он один из тварей менял одни штуки на другие, а не штуки на тварей. Еще один повод быть гордым — твари остальные не так как он себя вели. Даже кон-тро-леры не носили полезные штуки Доктору, а он носил. Остальных не пускал Доктор в дом, а его пускал. Еще даже разрешал порезать уже мертвых тварей, и не просто разрешал, а просил помощи. Его ножики тонкие, маленькие, неудобные в руку не ложились, но резать он любил. И вообще ножами это назвать было трудно. Омрачали эти походы только глупые попытки Доктора заставить его читать. Он не спорил, это полезное занятие, можно прочитать, где дурачки, пойти туда и их сожрать, но сил уходило очень много, болела не только голова, но и глаза. Он вытряхнул последнюю сумку. По земле покатилось что-то блестящее, на цацку не похожее. Веревочка с шариком на ней. Шарик ездил по веревочке туда-сюда. Он взял его двумя руками и начал катать. Блестяшка. Доктору он ее не отдаст, вещь наверняка бесполезная, но интересная. Спрятал в карман. Устройство отправилось в свою кучку, цацок не было совсем, баночки он заберет себе. К Доктору он сходит потом, когда станет светло. Доктор. Странный он. Вроде и не дурачок, вроде и не тварь. Но он делает твареоборот. Может он больше тварь, чем человек. Если тварь, то сильная. Его не сожрешь. Может поэтому твареоборот. Они оба твари, да, наверное, так правильно. Но ему, будто человеку, нужны цацки и устройства. Доктор еще и читать умеет, и писать. При мысли о чтении лицо скривилось. Можно же поменяться, как он раньше не подумал. Читать за баночки. Или за новые бо-тин-ки. Так и надо. Собрав по мешочкам ценности, он перенес все в шалашик, напоследок подышал невкусным дымом. Шарик на веревочке он катал, уже растянувшись под крышей своего жилища. Вещь блестела в свете огонька, который он включал, чтобы подышать дымом. Переносной огонек был лучше дурацких спичек, он не портился. Доктор охотно давал огонь просто так. На огонь он смотрел перед сном до того, как нашел шарик, частенько. Прыгающее пламя заставляло смотреть на себя каким-то образом, будто там, внутри продолговатой баночки сидел маленький контролер. Теперь же у него было целых две вещицы. Излом был доволен и сыт.

***

«Возьми скальпель, — Доктор протянул продолговатый предмет, — нужно снять кожу здесь и тут, интересно взглянуть, как изменились мышцы после выброса и изменились ли вообще». Перед ними на операционном столе лежало тело бывшего дурачка, дурачка вдвойне, от выброса не спрятался и помер. Так и надо, идиотику. Излом отпихнул ножичек, ему не понравился этот «скальпель»: — Не то. Хрень. Не нравится, — пробормотал он и повертел головой в поисках чего-то другого. Нутро говорило, нужен иной предмет. В операционной было слишком ярко, свет раздражал излома, отражался от уложенных инструментов, от застекленных шкафчиков и мешал. Пройдя вдоль них, излом увидел странно знакомый нож побольше. — Вот этот. — Ампутационный? А ты, похоже, не так уж и прост, да? — усмехнулся Доктор. — Ну, показывай, — широким жестом он пригласил излома к столу. Перехватив нож поудобнее, излом сделал разрез. От трупа пахло, как и обычно, трупом — жиром, аммиаком, еще какой-то хренью, но после первого надреза он начал пахнуть вкуснее. Излом нагнулся ближе и принюхался внимательнее. Отчетливо отдавало молоком и чем-то сладким. — Че за херня? — пробурчал он и втянул воздух еще раз, глянув на Доктора, — не так пахнет. — Бросим ее тут и все! — взвизгнул Доктор в ответ, оставаясь недвижим. Излом смутился, кого ее, где тут, что за бредятину несет Доктор. Он хотел было спросить, но Доктор продолжил визжать, выкрикивая несвязные слова, — брось! Оставь! Идем отсюда! — Да че за херня?! — подорвался излом и наконец проснулся. Визжал кто-то снаружи, не совсем далеко, быстрым шагом дойти за пару минут можно. Явственно тянуло молоком Излом вприпрыжку помчался, роняя на лету слюни, к манящему источнику сладкого запаха неиспорченной дымом и бухлом плоти. Путь ему преграждали двое. В другой момент он бы и с ними поиграл, но сейчас глаза застилала пелена жажды и голода. Одним Одним быстрым и выверенным движением он свернул шею мужику с бесполезным оружием в руках: идиот и пикнуть не успел. Зато вторая заверещала как чертова свиноматка, когда на нее брызнула кровь. Отшвырнув неинтересный труп, излом покрутил башкой в поисках источника запаха. Баба. У бабы в руках копошился и плакал сверток с чем-то очень-очень вкусным. Но если эту дуру не заткнуть, наверняка какая-нибудь тварь подорвется и прискачет на халявный перекус, а значит, придется еще повозиться. Излом поспешно шагнул к визгливой телке, намереваясь выдрать ей трахею. «На уровне четырех-шести», — некстати промелькнуло что-то из прошлого и отдалось несвоевременной болью в затылке. Баба запричитала и вдруг швырнула в излома конверт с пищащим комком вкусноты, а сама бросилась бежать. Подхватив человеческой рукой жрачку, излом рванул за ней. Подняв боевую конечность, он почти завыл в экстазе — сладкий комочек трепыхался, грел предплечье собой и пах ну просто охуенно. Далеко баба не убежала. Излом не хотел играть долго, да и дождь начинал накрапывать, поэтому, пробив в дуре дыру, он бросил труп истекать кровью, а сам перепачканной слизью и ошметками легких конечностью развернул сверток. Голова и пальцы. Он начнет с них. В свертке плакал младенец. Не новорожденный, судя по нормального цвета коже и температуре. Излом прощупал родничок, потыкал в живот и удовлетворенно рыкнул. На зубок, но зато как вкусно. Нетерпеливо взрыкивая, убийца перехватил маленькую руку поудобнее и, наклонившись, обхватил губами мизинец. Легкого сжатия челюстей хватило. Язык и рот прямо-таки обожгло неиспорченной кровью. Вдохнув аромат свежатины, излом принялся было за следующий палец. — Объясни-ка мне, любезный, что ты такое творишь? — из туманного воздуха послышался строгий голос Болотного Доктора, — а ну-ка прекрати жрать. Излом быстренько проглотил палец и выпрямился, навострив слух. Доктор был единственным, кто мог застать его врасплох. — Ну, рассказывай, что тут у тебя, — за спиной. Снова провел. Болотный Доктор легким движением рук перехватил ребенка из хватки излома и зажал рану, — а дитя не трожь, пока что.