Узы молчания

Локи появился на пороге Санктума холодной дождливой ночью. За окнами бушевала летняя гроза, заливая потоками ливня асфальт и редких незадачливых прохожих, отдаваясь в ушах оглушительными раскатами, разрезая небо стремительной сверкающей лентой, — а перед дверью стоял Локи: сгорбленный и промокший, с черных волос ручьем стекала вода, а одежду и вовсе можно было выжимать — и смотрел на Стивена усталыми глазами человека, которому давно уже нечего терять. И ему бы насторожиться, вскинуться, зашвырнуть незваного гостя в портал и отправить к Тору, и пусть тот сам разбирается со своим братцем — но рука так и не поднялась, а тело будто само дернулось в сторону, освобождая проход. Стрэндж не знал, что заставило его впустить Локи — возможно, тот самый равнодушно-усталый взгляд, который он сам наблюдал в зеркале все последние месяцы, возможно, его непривычная молчаливость. И все же он без лишних вопросов отвел его в свободную комнату, выдал постельное белье и сухую одежду и, окинув напоследок долгим задумчивым взглядом, оставил одного. А наутро Локи исчез, будто и не было, — и только в барьере Санктума появилась новая защитная вязь.

***

Второй раз Локи появился на его пороге несколько месяцев спустя — и тоже ночью. Взмыленный, измотанный, припадая на левую ногу и держась за окровавленный бок, — и Стивен снова не стал его прогонять. Закатывая глаза и возмущаясь, зашил и перевязал ему рану и, старательно игнорируя неопределенно благодарный взгляд, оставил его в той же гостевой с жестким наказом дать телу и магии восстановиться, если, конечно, он не торопится на тот свет к дорогой сестрице. Локи лишь криво усмехнулся и лукаво сверкнул глазами в ответ, снова не сказав ни слова. На следующее утро Стрэндж почти ожидаемо обнаружил пустую комнату — и только на столе белела записка с подробной формулой той самой вязи.

***

После этого Локи стал появляться с завидной периодичностью: уставший, раненый, злой, довольный — и никогда Стивен его не прогонял. Только в очередной раз закатывал глаза и сокрушенно причитал, что Локи совсем обнаглел, раз заявляется в Санктум как к себе домой, на что неизменно получал кривоватую, самую малость виноватую усмешку и благодарно-лукавый взгляд. Локи уже не ждал, пока его проводят, — теперь в той комнате всегда хранился чистый запас белья и одежда на смену, а в графине была вода. Поначалу бог, не прощаясь, исчезал наутро, оставив после себя очередную формулу или артефакт, по крупицам передавая в благодарность за приют свои бесценные знания, — и Стивен, как ни хорохорился, все равно, не сдержав любопытства, нет-нет да поглядывал в записки нежданного гостя, запоминая детали хитрого плетения. А потом бог перестал исчезать — Стрэндж даже оторопел и невольно шарахнулся, когда впервые увидел его на кухне, как ни в чем не бывало потягивающего кофе из огромной кружки. Изумрудный взгляд тогда весь их неловкий завтрак искрился весельем. И его все еще никто не выгонял. Но к чему Стивен не мог привыкнуть дольше всего, так это к его молчанию: за все свои визиты обычно раздражающе говорливый Локи не произнес ни слова. Чародей поначалу спрашивал, возмущался, требовал, забалтывал, пытаясь всеми правдами и неправдами вытащить из него хоть слово — и каждый раз неудачно. Локи все также молчал, но Стрэндж по глазам видел, как его забавляют все эти бесполезные потуги, заставляя чувствовать себя хозяином положения. В словах будто не было нужды — его взгляд и мимика более чем красноречиво передавали его настроение и отношение к ситуации, так что Стивен уже через несколько встреч научился различать чуть ли не все оттенки его усмешки. А вскоре молчать стал и Стивен. Это было странное ощущение: словно в немом кино, когда герои и зрители понимают друг друга без слов — но они и правда были не нужны, когда Локи вдруг перехватывал его руку во время плетения заклинания и, покачав головой, показывал правильную вязь или когда после кошмаров все так же молча приходил в гостиную и, наколдовав им по чашке горячего глинтвейна, отпускал свою магию — и она коконом окутывала чародея, успокаивая отвратительную дрожь в пальцах, замедляя бешено стучащее сердце. А еще Локи неуловимо напоминал ему Древнюю. Они были разные, совсем не похожие друг на друга — и все же было что-то общее в этой выразительной мимике, в мудром уставшем от жизни взгляде, даже в манере плести заклинания, что Стивена вдруг накрывало настойчивым ощущением дежавю, а под сердцем просыпалась сосущая пустота и давняя боль. И Стрэндж внезапно понял, что привязался к Локи. Не к тому истеричному сумасшедшему божку, который грозился ему кинжалами, а к этой усталой версии Локи, который усилил барьер Санктума и научил его за эти несколько затянувшихся встреч даже большему, чем успела в свое время Древняя. Который всегда молчал — и оттого казался таким настоящим без своего серебряного языка. Который одной только усмешкой и опасным огоньком в глазах мог передать все свое недовольство или вызвать у Стивена очередное желание закатить глаза одним только лукавым прищуром. А потом Локи исчез — совершенно внезапно, вопреки обыкновению не оставив после себя ничего, — и в груди кольнуло болезненным сожалением: будто его бросили снова, как тогда, много лет назад, когда Древняя ушла у него на руках, свалив на него, еще зеленого недоучку, все бремя ответственности Верховного Мага Земли. Время шло, Локи не объявлялся, но Стивен однажды поймал себя на том, что порой перед очередной авантюрой перед глазами нет-нет да всплывает укоризненный изумрудный взгляд, а в голове неожиданно проносится предательская мыслишка: бог бы этого не одобрил. Казалось, несмотря на молчание, Локи будто заполнял собой все пространство, давал ощущение живого присутствия и поддержки, — и Стрэндж, устав бегать от правды, в какой-то момент вынужден был признаться: он скучал по Локи, больше того — ему не хватало язвительного вездесущего бога. До него доходили слухи, что тот, ввязавшись в очередную сомнительную аферу, бесследно сгинул где-то в пещерах Хельхейма и теперь уж наверняка мертв, потому что владычица Смерти своего не отпустит, — и все же какой-то червячок сомнения внутри настойчиво шептал, что это еще не конец и что они обязательно увидятся снова. Стивен не знал имени этому червячку, но не мог отрицать, что как-то он подозрительно смахивает на веру. А потом, очередной дождливой ночью, точно такой же, как та первая, в дверь постучали — и на пороге снова оказался Локи. Еще сильнее измотанный, будто разом постаревший на пару сотен или даже тысяч лет, но все такой же знакомый и почти родной, он посмотрел на чародея своими выразительными изумрудными глазами, в которых по-прежнему плескалось древнее колдовское пламя, — и впервые за все это время заговорил: — Здравствуй, Стивен, — бархатный глубокий голос звучал хрипло и как-то неуверенно как после очень долгого молчания, а во взгляде сквозила вина и отчетливо застыл вопрос. Уголок губ дернулся в усмешке — Стивен выдохнул и как прежде отступил в сторону. — С возвращением, учитель.