Спелые плоды посреди зимы

Чуя недовольно фыркает, пробираясь вслед за Дазаем через густые заросли. Тропинки под ногами давно нет, и ориентироваться можно лишь на тёмно-голубые кончики хвостов, пляшущие то перед самым носом, то почти исчезающие в траве. — Куда ты меня тащишь? — Секрет, — нараспев откликается Дазай, а Чуя задевает рогами очередную ветку. Чем дальше, тем ближе ветви к земле, и Чуя почти готов плюнуть на бестолкового лиса, когда хвосты снова исчезают из виду, и Дазай восклицает: — Пришли! Чуя со вздохом выставляет ладонь перед рогами, чтобы не врезаться снова, и под скрип деревьев и громкий шелест листвы наконец выбирается на небольшую поляну. Дазай уже на другом её краю, прямо перед самой странной сливой, какую Чуя только видел в своей жизни. Нежно-розовые цветки с жёлтой сердцевиной украшают ветви, тяжело опустившиеся под весом усеявших их плодов. Чуя хмурится, подходя ближе, отмахивается от хвоста, совершенно точно намеренно сунутого ему в самый нос, и задирает голову. — Ты заколдовал её? Дазай трагически заламывает руки. — Какого же обо мне плохого мнения Чуя! Если бы я и задумал издеваться над деревом, я бы его заколдовал так, чтобы ты до фруктов ни за что не дотянулся. Чуя выпучивает на него глаза, ушам своим не веря. Потом снова смотрит на дерево, но унижаться, пытаясь дотянуться до слив, висящих совершенно точно слишком высоко для него, и не думает. — Ты совсем совесть потерял? Врёшь и не краснеешь! Впрочем, чему я удивляюсь. Дазай нежно фыркает и тянется к его голове. Чуя дёргается, задевая забинтованное запястье рогом, но Дазай всего лишь снимает с его волос пару опавших цветочных лепестков. — Это просто шутка. Это Айноуме. Говорят, что она существует или вне времени, или во всех временах сразу, что по сути одно и то же, и вкус её плодов отражает любовь в сердце человека. — Дазай протягивает руку и на зависть Чуе без всяких проблем срывает две сливы. Вытирает их о подол хаори и надкусывает одну. Сок стекает к его подбородку, и Чуя засматривается против воли. На губах Дазая расцветает блаженная улыбка, и он вздыхает. — Сладкая. На, попробуй. Чуя берёт вторую сливу и мрачно замечает: — Мы не люди, никогда ими не были и не будем. — Не цепляйся к словам. Пробуй лучше скорее. Чуя и впрямь впивается зубами в нежную мякоть, и от сладости у него едва сразу не сводит челюсть. Пряный запах забивает ноздри, сок одновременно слаще любых вагаши и терпкий, словно перебродивший, и ничего лучше Чуя в своей жизни не пробовал. Он глядит на дерево, на фрукт в своей руке, на самодовольную физиономию Дазая, и говорит без особой надежды доесть сливу незаметно для него: — Кислятина. Дазай снова фыркает, явно раскусивший его ложь, но уличить не пытается. Улыбается широко и ласково, так уверенно, что у Чуи едва снова не сводит зубы. — Я подожду.