Моя мама - великанша...

Боль окружает меня, не оставляя места ничему живому. Прямо как моя мама, хах... Сегодня мне исполнилось одиннадцать лет. Мама принесла на мой балкон помятый тортик, ради добычи которого она точно разворотила пекарню, и видимо хотела принести одиннадцать воздушных шариков, но в пути до дома коснулась связки ногтëм, и почти все шары лопнули, осталось только три шарика. Свечку в торт я воткнула, разумеется, сама, сама же подожгла её и задула под улюлюканье и аплодисменты мамы. Сейчас день рождения для меня - не больше, чем типовой ритуал, не имеющий никакого смысла. Просто не хочу спорить об этом с мамой, поэтому проще сыграть для неё роль именинницы в этом блядском цирке. Тело мамы, как и всегда, почти упирается в потолок дома, а перед моим балконом выпирают огромные коричневые груди. Больше всего я сейчас хочу не видеть её радостный взгляд, да и вообще никак её не видеть. Вот бы она сдала меня в детский дом, и я смогла бы жить, как все дети. Хотя тогда она бы меня могла растоптать... Зачем она вообще существует в нашем мире?! Тварь. Я с трудом держусь, но не показываю никаких эмоций на лице. Изображать радость у меня совершенно нет сил, но хотя бы нейтрально выступить перед мамой я ещё могу. Но тут я резко начинаю чувствовать что-то странное внизу живота, небольшая боль и ощущение, что я написала в трусы. Я ни на шутку испугалась, и меня перестало волновать что-либо вокруг. Но мама заметила, что случилось, когда кровь закапала из под юбки на балкон, и отчего-то очень сильно обрадовалась, и поздравила меня с началом подростковой жизни. Послушав, как пользоваться прокладками и тампонами, я наконец смогла уйти с балкона в свою комнату. Будто мало мне было душевной боли, теперь ещё и придëтся истекать кровью каждый месяц. Мама, как ни странно, стала обращать на меня больше внимания, и особенно интересоваться моим ростом. За месяц я подросла на сантиметр, и стала ростом 176. В этом нет ничего необычного, для меня такой темп роста вполне нормален, но вот маму он, почему-то, удивляет, хотя она и не говорит мне, что не так, но я вижу волнение и напряжëнность в её огромных чернющих глазах. Даже думать уже не хочу, что у неё в голове. Постепенно я отошла от смерти подруги, пусть моя обида останется вечной, но я понимаю, что надо жить дальше, как-то жить... Опыт дружбы не смог не повлиять на меня, и если раньше я могла целыми днями сидеть дома, то сейчас мне стало невероятно одиноко. Я попробовала знакомиться по интернету, но общение онлайн не способно заменить настоящую дружбу. Однако, неожиданно выяснилось, что одна из моих интернет-знакомых, Даша - девочка из моего города. Она узнала меня, но не оттолкнула, а посочувствовала мне и продолжила общение со мной. Через пару дней, нам очень захотелось погулять вместе. Уговорить маму было огромной проблемой, но она всë-же согласилась, при условии, разумеется, что сама донесëт меня до места встречи и посмотрит на мою подругу. Мы шли по району, ещё целому, ещё живому, но стремительно гибнущему под шагами маминых ступней. Я смотрю вниз, на широкую дорогу с пробками из машин спереди и месивом раздавленного окровавленного металла сзади. Я стараюсь не брать на себя ответственность за гибель этих людей. Людей убивает мама, а я бы просто не выжила, сидя всë лето в четырёх стенах. Я не виновата... Не виновата... К остановке подъезжает автобус, из него начинают выходить люди, а вместе с ними - и моя новая подруга. Как только она вышла, смуглая ступня мамы сделала шаг прямо возле девочки, растоптав автобус целиком, и уронив мою подругу толчком земли от шага. Люди стали разбегаться, но эта девочка не дрогнула, спокойно поднялась на ноги и стала смотреть моей маме в глаза. Мама легла на землю, чтобы получше рассмотреть девочку, и снесла своей длинной ножкой соседнюю девятиэтажку, даже не заметив. Дыхание из её носа почти сдувает нас с ног. Спустя секунд десять мама даëт добро, встаëт обратно на ноги, открывая вид на оставшиеся после неё разрушения, и уходит другой дорогой, через дворы, пиная дома. Мне стало жутко стыдно и неудобно, но Даша сказала "Ты не виновата" и обняла меня. Я чуть не заплакала. Мы провели весь день, гуляя по району, беседуя. Я смогла, наконец, выговориться, мне стало намного легче. Мы подошли к одному из маминых следов. Он был похоже на апокалипсис, на те самые плакаты социальной рекламы "мир до" и "мир после, если мы не будем беречь экологию". Боюсь, что забота о природе не поможет, пока по нашему миру бродит тëтя Карина. Но всë же, я впервые за много лет сегодня благодарна маме, хотя бы за эту уступку, за эту прогулку. Даша сказала, что её семья собирается переезжать в другой город через две недели. Это было очень больно слышать... Но хорошо, что хотя бы сегодня мы можем быть вместе, мне так уже будет легче дожить до нового учебного года. Вечером мы пошли в кино на весëлый мультик, смеялись и ели попкор вместе, в окружении других людей, в основном семей с детьми. Я чувствовала себя нормальной, такой же, как все, и это чувство дарило мне неимоверную радость, настоящее счастье. Внезапно здание затрещало, а из стен кинозала полетели кирпичи, ударяя сидящих с краю людей. Сработала пожарная тревога, и фильм погас, но уже через секунду всë стало понятно, когда через стены к нам вломились широкие коричневые трубы. Какой-то ребëнок закричал "Тентакли!", но я сразу узнала мамины пальцы. Крыша оторвалась и небрежно улетела в сторону лëгким движением маминой руки, и вместо неба нам открылся вид на свисающие вниз груди великанши и её сердитое лицо. Чëрные глаза нашли меня за секунду, и прямо вплотную со мной внутрь наступила коричневая нога, растоптав соседнее кресло с сидевшим на нëм ребëнком, его семью, и вообще половину людей в кинозале. Все эти счастливые семьи оказались мгновенно растоптаны моей мамой... Вторая нога поднялась с земли. Даша растерялась и закричала от ужаса, а я вцепилась в неё, обняла со всей силы, не оставляя маме возможности наступить на мою подругу. Нога немного сместила курс, и раздавила сидевшего рядом с дашей парня-подростка, и всю часть кинозала сбоку от неё. Мы остались сидеть вдвоëм на двух уцелевших креслах посередине зала. Слева и справа от нас - только мамины ноги. Я вижу на двух сиденьях перед собой парня и девушку, дрожащих от страха и держащихся за руки. Мамина рука отпускается вниз, ломает своим размером тела подростков и сидящих спереди них двух плачущих маленьких девочек, и, схватив нас, крепко вцепившихся друг в друга, поднимает вверх. Я смотрю в глаза Даши с радостью, что мы обе выжили в этом аду, и она отвечает мне тем же взглядом, хотя и заметно дрожит от страха. Это мне к таким выходкам мамы не привыкать. Внезапно лицо подруги искажает ужасная гримаса. Я вкрикиваю от шока, и отвожу взгляд в сторону. Вижу, что мама двумя пальчиками оторвала подруге ноги. Нет... Я смотрю на лицо Даши и льющуюся вниз кровь, и впадаю в истерику от ужаса. Я реву, и целую подругу, до сих пор не отпустившую меня, даже в таком состоянии. Я сквозь слëзы извиняюсь перед ней, пытаюсь хоть что-то сказать на прощание, но она ничего не понимает от болевого шока, и коричневый палец мамы внедряется между нами, заслоняя дашино лицо, чтобы через секунду раздавить ей голову. Руки девочки опускаются, и мама тут же отрывает их безо всяких усилий. Мама - "Да отпусти ты её уже!" Я расслабляю руки, и туловище падает вниз с огромной высоты, а мама сажает меня в ладонь. Она просила меня не реветь, говорила "Погуляла - и хватит!", и прочие бредни, которые я совершенно не служала. Весь оставшийся день я только ревела, и думала о том, что она погибла из-за меня, и ещё тысячи людей - тоже из-за меня... Я поднесла к запястью острый канцелярский нож, и застыла, как дура, не в силах ничего сделать. Я не могу, я просто не могу... У меня не получается... Да за что мне всë это?! Я просидела в этой позе больше часа, уговаривая себя сделать это, и плача. Но я не смогла, не решились, не получается у меня это сделать, будто какой-то блок стоит на сознании, и я не могу даже просто оставить порез, не говоря уже о том, чтобы вскрыться. От ярости я бросила нож так, что он воткнулся в шкаф, и убежала на кровать, где продолжила реветь от бессилия. Ночью я три раза просыпалась от кошмаров, в которых искажëнное болью лицо подруги повторяло: "Ты сделала это со мной... Ты сделала это со мной... Ты сделала это со мной...". Я не могла перестать плакать. Три дня я вообще не спала, и пребывала в вечном страдании и скорби, как в аду. Потом ещё неделю постепенно отходила, но всë ещё почти не могла думать ни о чëм другом, и часто подносила к себе нож, и снова швыряла его в сторону. Смириться окончательно удалось только спустя месяц, и я уже стала вспоминать хорошие моменты нашей прогулки. Я не могу простить себе эту слабость, но, в конце концов, не я убила её, хоть она и умерла по моей вине... Я буду вечно ей благодарна за такую жертву, за то, что она сделала мою чëрную жизнь немного ярче. Наступила школьная пора, первое сентября, которого я так долго ждала. У меня нет особой надежды на дружбу с одноклассниками, но, может, получится перекидываться с кем-нибудь хоть парой фраз за день, без этого мне совсем туго. К тому, что сотни детей будут умирать, я уже привыкла за четыре года учëбы в школе, над этим я невластна. С высоты маминой ладони эта школа уже не внушает особых надежд. Она выглядит как старый детский сад, какая-то совсем уж маленькая. Мама подходит к кварталу, пиная ногами стоявший рядом дом, кирпичи летят на детей и их родителей, пробивая им головы, и коричневая ладонь высаживает меня в эту наполовину мëртвую толпу людей. Благо, при росте 178 см, мои ножки достаточно длинные, чтобы перешагивать через погибших людей, и я даже умудряюсь не замазать в крови белые чулочки и не заплакать, хотя последнее было особенно трудно. Линейка здесь какая-то совсем крошечная, уже сейчас тут стоит всего по одному классу, и живыми сюда дошли только десять моих одноклассников. Сколько я тут проучусь? Месяц? Меньше? Что это за бред вообще, а не школа... Я загрустила, понимая, что упущу возможно сразу влиться в коллектив, где пробуду хоть сколько-то долго. Будто бы у меня вообще есть возможность вливаться... Как выяснилось в первую же неделю, эта школа предназначена преимущественно для детдомовцев, сюда относятся лишь две соседние хрущëвки, и детей из семей в классе - только я и ещё одна девочка, Соня. Поскольку детский дом находится в этом же квартале, школа всë ещё жива, спустя две недели, хотя в классе осталось только пять человек. А вообще, нас тут должно было быть двадцать... Но нашëлся один плюс во всей этой жести. В первую же неделю, когда выяснилось, кто есть кто, меня и девочку из другой семьи решили коллективно избить в туалете наши одноклассники. Но, то ли с питанием у детдома проблемы, то ли так задумано заумными государственными нормами, но все ребята были хилыми, худыми, и самый высокий мальчик едва доходил ростом до моего подбородка. Поскольку причиной драки была не моя мама, раздавившая их товарищей, а сам факт того, что у меня есть мама, я впервые решилась не терпеть, а дать отпор обидчикам. Мальчики и девочки просто разлетались по стенам и падали на пол, я и подумать не могла, насколько я сильна. В приоритет я поставила даже не самооборону - они мне и не могли толком навредить - а защиту той хрупкой девочки, которую ни за что собирались жестоко избить эти звери, просто из чувства зависти. Я заслоняла её своим массивным телом, била кулаками и пинала ногами обидчиков. Спустя пять минут, последняя девочка, пытавшаяся хотя бы расцарапать ей руку, была отправлена в нокаут ударом моего коричневого кулака, размером с её голову. Прибежала училка, и хотела уже было орать на меня, но объяснение Сони изменило её мнение, и я осталась безнаказанной, даже получила благодарность от педагога. Соня обнимала меня и благодарила, её лицо было мокрое от слез, она очень боялась детдомовцев. А мне впервые за много лет стало не стыдно, я почувствовала гордость за себя, за то, что смогла защитить эту маленькую девочку. Мы стали лучшими подругами, очень сильно сблизились за прошедшую неделю. Наша дружба была омрачена одним неприятным обстоятельством. Я рассказала Соне всë, как есть, и она постепенно смогла принять реальность, даже такую. Она убеждала меня, что я ни в чëм не виновата, потому что я - живой человек, и, к тому же, добрый. Она смогла принять факт своей скорой смерти, обусловленный лишь одним обстоятельством - размерами школы. Спустя месяц, нас осталось в классе двое, вечно гуляющие без оглядки детдомовцы окончательно закончились. В этот день я врала маме совсем нагло, прибавила себе пять лишних уроков, хотя по факту урока было всего два, а не семь. Учителей в школе тоже почти не осталось. Мы с Соней гуляли на прощание, обнимали друг друга, я даже заплакала от радости под конец, чувствуя тепло этого маленького, но очень нежного человека, дарящего мне всю себя. Я совсем не удивилась, когда ладонь в запланированное время подняла меня, и гигантская коричневая ступня наступила на девочку, смотрящую мне вслед, задавив и её, и школу, и дом, где жили её родители. Мы улыбались и махали друг другу до последнего, пока она не превратилась в кровавый след. Мама странно и недовольно посмотрела на меня, хмыкнула, но ничего не сказала. Я чувствовала себя, хоть и грустной, но счастливой одновременно. Я подарила Соне любовь, а она подарила её мне, и мы сделали друг друга счастливыми, пусть даже для неё это были последние недели жизни. В следующей школе мне, увы, такой подруги не досталось. Но благодаря прекрасным девочкам, с которыми я дружила прежде, мне удалось, наконец, начать принимать себя, понимать, что я не виновата в тех бедах, которые создаëт мама, и имею полное право давать отпор, если меня обижают. Уля, Даша, Соня... Надеюсь, вам досталось лучшее место в раю. Хотя в бога я, по понятным причинам, не верю, но, может, всë-же существует какой-то загробный мир, где вам нашлось место, и вашу жертву оценили по достоинству. Вы самые лучшие люди этого мира, не потерявшие человечность даже перед лицом смерти, перед лицом Карины. В кратце, ничего особо примечательного, такого, что запало бы мне в душу, в этой школе не случилось. Школа оказалась новой, огромной, окружëнной высоченными домами, доходящими высотой до маминого пупка (примерно 22 этажа). Я видела, как маме тяжело смотреть на эти новостройки, как её поначалу бесил вид столь огромных строений, будто они создают ей конкуренцию в её маштабности. Но мама удержалась от желания пинать их коленками, и постепенно привыкла. Детей в этих домах оказалось очень много, никогда прежде я не училась в школе, где было девять классов в одной параллели. Спустя две недели нас, разумеется, стало гораздо меньше, но набралось целых два полных класса с одного лишь уцелевшего школьного квартала. Даже новый год я встретила в полноценном классе на двадцать пять человек, и это при том, что мама носила меня в эту школу уже три месяца. Учиться в новой мебели было приятно, но всë портило обилие людей, в том числе крепких парней-страшеклассников, хотя и мои одноклассники были достаточно сильны, чтобы толпой оставлять мне синяки и порезы. Огребалась я часто, особенно когда мама наступала на кого-нибудь из футбольной команды, тогда избиение было особо жестоким, и били меня, девочку, крупные парни... Но мне не привыкать. Иногда получалось обороняться, хотя бы меня теперь не задирал каждый первый. В общении приходилось обходиться разговорами со странными и зашуганными тихонями, которым было настолько одиноко, что они готовы были поговорить "даже" со мной, но всë время шугались, боясь, что им врежут за это. Было тяжело, но всë же намного легче, чем когда я стыдилась за маму. Одноклассники стали заканчиваться только в марте, и после того, как мы отучились последний день третьей четверти, и ушли на весенние каникулы, мама с огромной радостью распинала ногами дома, разрушила последний квартал этого района, и, разумеется, затоптала школу, хотя даже не пыталась, просто случайно наступила на неё несколько раз. Вот же дура! Последняя школа на мой пятый класс оказалась более обычной, но в ней мне повезло встретить интересного человека. Первую неделю я ни с кем и не пыталась знакомиться, это не имеет смысла, ибо человека могут в любой момент затоптать гигантские коричневые ножки. Уже в следующий понедельник, когда вместо трëх полных классов остался один, состоящий из пятнадцати человек, я стала пытаться вступать в контакт с окружением, и меня безо всякого стеснения приняла одна странная, но очень прикольная девчонка. Маленькая и худенькая, с карими глазами и коричневыми волосами, она внешне походила на ребëнка, но вела себя совсем иначе. Она была загадочной и необычной, казалась старше на несколько лет, всегда носила чëрно-розовую одежду с цепями, странные чëрные серëжки в виде крестов, имела никогда не уходящие синяки под глазами, красилась так, как не красятся даже старшеклассницы, и говорила очень необычно, не как все. Поймать с ней волну было непросто, она словно жила в какой-то своей, особой вселенной, состоящей из тайных знаков и намëков, которые не способен понять никто, кроме неё. Кто-то считал её странной, кто-то - дурой, но никто и никогда не решался связываться с ней. Видимо, на то была какая-то очень веская причина, этого она мне рассказать так и не захотела. В любом случае, я вошла в то небольшое число людей, кому она нравилась, кого манила эта необычность и загадка, непостижимая для нас, простых смертных. К тому же, если мы были рядом, меня не трогали. Я стала уподобляться ей, и заказала много чëрных вещей и наборов для макияжа в интернете. Благо, пункт выдачи находился в одном квартале со школой. Она то смеялась надо мной за это, то, наоборот, уважала. Полагаю, ей это, на самом деле, не было важным. Я даже немного научилась ловить её волну. Не всегда, через раз, но мне удавалось говорить с ней на одном языке, и это было самое приятное, что я когда-либо испытывала, как будто наши души сливались, и мы могли общаться совершенно без слов, одними лишь жестами и взглядами. Правда, буду честной, я ни за что не смогу объяснить, как именно это работает, да и навык этот пропадает быстро, за выходные он сильно ослабевает, и в понедельник общаться с ней намного сложнее, чем в пятницу. Увы, но кем бы она ни была, какой бы магией ни владела, от многотонного смуглого тела, вставшего на её голову, девочку это не уберегло. Она раздавилась так же легко, как все прочие люди, попадающие под широкую ступню моей мамы. Мы провели вместе месяц, и это было незабываемо, я обрела много новых привычек, стала слушать необычную музыку, про существование которой не знала раньше, и хоть я не стала такой, как она, но очень полюбила этот вайб, эту эстетику неформальности, оставшуюся со мной надолго. Этой школе даже удалось устоять. Так удачно совпало (фу, что я только что сказала), что в последний учебный день мама, пока несла меня, наступила и на последнего одноклассника, и на последнюю училку этой школы. Когда я поняла, что случилось, то спокойно украла свои документы из пустого кабинета директора и дождалась пришедшую назад маму. Она была не в настроении, и ей не захотелось давить школу. Может, сюда даже пойдут новые первоклассники в следующем году? Хотя врядли, детские сады поблизости мама давно растоптала. И вновь пришло лето, и я снова не знаю, чем мне заняться. Что-нибудь придумаю, а пока передохну несколько дней в своей комнате. Кровать уже с трудом вмещает мои длинные ножки. Неудивительно, за год я вымахала до 187 сантиметров. Мама стала чаще прежнего измерять меня, и почему-то она всегда тревожится, когда делает это, но никогда не объясняет мне, в чëм проблема. Если её что-то волнует - пусть волнуется об этом сама, а я хочу попробовать построить себе жизнь. Пусть это и непросто, но я поняла, чего я стою и что могу!