Без имени

«ты где, придурок?» Даня вздрагивает от звука уведомления и словно приходит в себя. На заброшке тихо как на кладбище, и он, признаться, в этой густой, как кисель, тишине уже успел забыть, где он, кто он и зачем… Пальцы резко обжигает. Даня опускает взгляд. Сигарета догорела до фильтра — а он так и не сделал ни одной затяжки. Это наверняка тяжело — быть придурком, и глупое сообщение в телефоне абсолютно право: Даня, матерясь, тянется за новой, мысленно считая, сколько денег осталось на эту неделю. Чапман нынче дорого обходится, а курить другие сигареты, пускай даже * с ним ни за что не согласится — себя не уважать. «На старом месте. Только попробуй прийти» Реально придурок. Нежеланным гостям своё местоположение не разглашают ведь, да? И плевать, что * всё равно сюда придёт, если захочет — они столько говна вместе пережили, столько вечеров провели вместе на этом обоссанном подоконнике, скуривая сотни сигарет и спивая десятки энергетиков, что избегать его как будто бы даже и стыдно. Даня делает затяжку, кусая фильтр. Мысленная кнопка лопается, добавляя и без этого неприятному виноградному вкусу ещё большей химозности. Фу, блять. Не зря он всегда больше любил яблочные. «))» По спине бежит холодок, оседая где-то в желудке неприятным налётом. В попытке унять зарождающуюся тревогу Даня меняет звук уведомлений (этот короткий писк уже в печёнках сидит) и, выдыхая дым носом, ползёт взглядом по старым граффити на облезшей стене напротив. Члены, сиськи, опять члены, чей-то номер телефона с просьбой написать в телеграме, оповещение всяк сюда входящего, что некая Лера — шлюха и переспала с половиной района за бутылку водки. Даня думает о том, что очень Лере этой сейчас завидует — он бы точно сейчас от бутылки водки не отказался. Даже если бы пришлось переспать. Даже если с… Мысли прерывает комок мокрого снега, скатившегося с покатой крыши. Шлепок об асфальт бьёт по ушам, и Дане не нравится чувство того, что мир вокруг него тоже живёт своей жизнью. На часах семь вечера, на улице уже темно — если не весь мир, то хотя бы эта несчастная заброшка должна застыть в том положении, в котором встретила вечер, и не оживать аж до самого утра, как в каком-нибудь дешёвом хоррор-фильме или видеоигре. Однако ранний март и плюс один градус тепла на улице велят Дане избавиться от синдрома главного героя и перестать возомнять себя ночным охранником в детской пиццерии. Весна, блять. Самое романтичное время года. Тает снег, тают девичьи сердца в преддверии восьмого числа, тают и все надежды на то светлое, лёгкое и счастливое, которое обещает каждый маменькин любимый бульварный роман. Да, действительно, на что ещё надеяться, когда твой муж — беспробудный алкаш, бывающий дома от силы раза четыре за месяц, а маленькая книжка на полке обещает, что настоящая любовь существует и обязательно найдёт тебя сама, ещё и выглядя при этом как греческий бог? Или богиня, конечно, кому что больше нравится, но Даня думает, что в этом плане у них с мамой всё же есть чуть больше общего, чем просто одна и та же кровь в жилах и одинаковая фамилия. «на улицу выгляни, придурок» Какие там из греческих богов умели мысли читать? Даня смотрит вниз. Он стоит в одном худи, засовывая телефон в карман джинсов, и даже с третьего этажа видно, как хитро он щурится, поджимая губы. Ловя чужой взгляд, салютует подожжённой сигаретой и ухмыляется. Идиот. Дане хватает чуть дёрнуть головой, чтобы дать разрешение зайти внутрь, и он не знает, пожалеть ему об этом или позволить себе обрадоваться. Тоскующее сердце радо знать, что о нём не забыли, не похоронили, что приходят даже после всего (плевать, с какими целями), да только вот снова смотреть в его по-тупому оленьи глаза не шибко хочется. Он просто не знает, как отреагирует. Каждое их взаимодействие превращается в заранее подкрученное продажным крупье казино — и какой бы цвет ни выпал, он всегда оказывается проигрышным. Даня, особо не целясь, бросает бычок вниз. Не попадает — он падает не на голову, но совсем рядом, прямо перед глазами. * поднимает голову. Они сталкиваются взглядами, и Даня смотрит. Кислота в желудке начинает кипеть, а он смотрит, долго, не моргая. Чувствует, как уже готов выжать своё сердце от моментально прилившей крови, как только что постиранное бельё, и вывесить на окне — смотрите все! Любуйтесь его нутром и чувствами, удивительно, как ещё не сгнившими под толстым слоем таурина и соляного никотина из электронок. Запечатлевайте то, что он, несмотря ни на что, ещё жив и умеет чувствовать! Даня слышит грохот и зычное «Блять!», эхом долетевшее до него по лестнице, и прикрывает глаза. Вслед за девичьими сердцами и надеждами скоро тает и мечта на тишину и одиночество. Что ж, он хотя бы попросил не приходить. Сделал всё, что мог, извольте, леди совесть и госпожа чувство собственного достоинства! Вы вообще не имеете права здесь находиться, потому что шаги слышатся уже где-то за ближайшей стеной. — Нахера ты припёрся? — сжимает пальцами переносицу Даня, мысленно высчитывая, чем из еды можно пожертвовать, пока на следующей неделе не придёт зарплата. Курить хочется до ужаса, и костяшки покалывает от желания затянуться, особенно когда знаешь, что стоит лишь повернуть голову — и… — Даже не поздороваешься? — конечно, он смеётся. Даня молча смотрит на то, как он берцами пинает какой-то хлам к стене, жмурится на неприятный лязг прогнившего железа и думает о том, что у этого человека в голове. Никогда не понимал — а он и не горел желанием рассказывать. Так и сошлись: минус на минус даёт плюс, как-никак. — Хотя, учитывая то, что обычно ты встречаешь меня словами «Пиздуй отсюда, уёбок», мне, наверное, стоит порадоваться. У нас с тобой прогресс в отношениях! — Чушь не неси, — цедит Даня, поджигая сигарету. — Нормально я с тобой общаюсь. А то, что ты уёбок — так это общеизвестный факт. Попробуй только не согласиться. * усмехается так радостно, словно снова увидел под ёлкой подарок от Деда Мороза. Пихнув напоследок какую-то железяку, он усаживается на подоконник, полностью отзеркалив позу Дани, и жадно следит за тем, как он затягивается. Стоит признаться, это… довольно неловко. — Виноградный чапман — хуйня, — самодовольно и абсолютно не в тему констатирует * (обще)известный только ему одному факт и случайно задевает коленом чужое. Даню словно простреливает зарядом тока. — А что будет, если не соглашусь? У него тупые наивные глаза и губы пухлые такие, как у девчонки, и фильтр приходится кусать с какой-то особенной силой, чтобы забить этой ягодной химозой и рот, и глотку, и мысли, и заболевшее сердце. Сигарета жалобно надрывается — и Даня всё ещё не отводит взгляд. — Из окна вместе полетим, прям как Ромео и Джульетта. Хочешь парный суицид? * почти смеётся и тянется за своими отвратительными, воняющими прожжённым сырым табаком сигаретами никому не известной марки. Даня не без деланного отвращения наблюдает за тем, как он отрывает фильтр и закуривает. Больной. Интересно, это передаётся воздушно-капельным путём? — Из парного у нас с тобой, Дань, — собственное имя из его губ слышится таким неестественным, будто просто набором бессмысленных букв, — только лицемерие, агрессия и чрезмерные выебоны. Оставь эти псевдоромантичные сопли кому-нибудь другому, ладно? Я к тебе сюда не за этим пришёл. «Плевать мне, зачем ты пришёл», — почти рвётся наружу, но Даня вовремя затыкается. Разглядывая и без этого знакомую чернильную татуировку на кисти, он осторожно тянет: — Я, кажется, предупреждал, чтобы ты не приходил вовсе, — * на это лишь снова по-тупому усмехается, пропуская мимо ушей. Даня почти бесится. — И говори за себя, придурок. Лицемер из нас двоих тут точно только ты. — Схуяли? Даня косится на него со скептицизмом. — Якшаться с такими придурками, как Джарахов или тот Андрей с пидорскими кудряшками, особенно после лапши о том, что ненавидишь жополизов, ещё уметь надо. * смотрит на него с таким неподдельным интересом, что создаётся ощущение, будто раздеть хочет. Глазами. А может и не глазами — никогда не угадаешь, о чём этот человек сейчас думает. Непредсказуемый, словно чёрт из табакерки. У него в башке и настоящий-то чёрт ногу сломит, лезть туда в трезвом уме даже врагу не пожелаешь. — Не тебе на чью-то причёску гнать, Дань, — где-то на корне языка остаётся неприятным привкусом табачное «не произноси моё имя больше никогда, я тебя умоляю». — Ревнуешь, что ли? Даня косится на него, как на умалишённого, и вжимает голову в плечи, словно воробей. — Лучше пойди и пургу эту матушке своей прогони, — едко язвит он, не наблюдая в глазах напротив ни капли реакции, — а то уж шибко сильно она в последнее время переживет, что сын родной с ней не общается. Эту ухмылку хочется содрать и рот ему чем-нибудь заткнуть, чтобы неповадно было. Даня не зацикливается на том, чем, но костяшки снова почему-то начинает покалывать. * довольно докуривает и выбрасывает в окно небольшой кусок тлеющего табака. Приземляется он туда же, куда и бычок до этого, и не разберёшься — судьба это или просто дурацкое совпадение. Даня видит, как он хочет ему что-то ответить, но давит в себе. Они одновременно поворачивают головы и смотрят куда-то на улицу: на унылый ряд хрущёвок, на тусклые фонари, еле горящие в густых чернильных сумерках, на кучи почти уже растаявшего снега. Что-то неизвестно начинает тоскливо сосать под ложечкой. Они оба молчат, и Даня не знает, сколько времени проходит, кутаясь в куртку — отчего-то вдруг становится холодно. Ему не неловко, но… грустно? О чёрт. — Помнишь, как мы здесь фристайлом пару лет назад читали? — хмыкает *, крутя в пальцах зажигалку. — Если бы выложили тогда в сеть, нас бы за пизженный бит в этот же день за ближайшим гаражом отпиздили. — Помню, — отстранённо говорит Даня, удерживая себя от того, чтобы что-либо вспоминать. — Я же и отговорил публиковать. Ты ведь адреналиновый наркоман, лишь бы со всеми пересраться и в самую жопу влезть, из которой сам ни за что в жизни не вылезешь. * смотрит на него слишком внимательно и слишком прямо, так, что не избежишь, не проигнорируешь и не спрячешься, так что Даня самоотверженно ловит этот взгляд и смотрит исподлобья, так, чтобы эмоции его разгадать было невозможно. — То, как ты обвиняешь меня в том, что и сам делаешь, потому что мы, напомню, очень похожи, за что и сошлись, просто пиздец как уморительно. Ах, да. Как он мог забыть. Он для этого человека всегда был как открытая книга. — Завались, — фыркает Даня и отворачивается. — Сколько бабла мне тебе за эту психологическую консультацию отвалить надо? Диктуй номер: я переведу — и ты свалишь отсюда. Тошно. — О как! — его бесит эта излишняя заинтересованность в голосе, но когда чужая нога снова жмётся к его, даже не думает двигаться. Он устал от неопределённости. Он просто хочет побыть один. — Я свалю, не переживай, долго терпеть не придётся. Только можно ещё напоследок вопрос задать? Даня молчит и закрывает глаза. Ему нельзя позволять делать буквально ни-че-го. Ему только дай зелёный свет — тут же вскроет череп, переворошит там всё, разрежет мозг и будет вытаскивать каждую извилину по отдельности, насмехаясь над каждым совместным воспоминанием, мыслью, чувством. Засыплет открытую рану солью и склеит всё обратно, оставив гнить, обжигать и нестерпимо болеть на ближайшие несколько лет. Прямо как тогда, да? Блять. — Нельзя, — не особо уверенно говорит Даня, нервно взъерошивая рукой волосы. — А если так? Даня смотрит сначала на протянутую ему сигарету на открытой ладони, потом — на самого *, глаза в глаза, старательно избегая губы. Сколько же раньше он шутил о том, что зря людей учат целоваться на помидорах — вот он, наглядный тренажёр, с идеально пухлыми губами, каким любая девчонка на районе позавидует, остаётся только брать и пользоваться. — Ладно, — он тянет руку, не задумываясь о том, какое же редкостное дерьмо эти сигареты. * улыбается так, что его хочется придушить. — Разгулялся, придурок, — он закрывает ладонь. — Одну на двоих раскурим, как раньше. У меня всё равно последняя осталась. — Последнюю только пидоры стреляют, — фыркает Даня. * улыбается ещё многозначительнее, так ярко, что костяшки начинают чесаться, и без слов поджигает. Хочется напомнить не отрывать фильтр, чтобы не задохнуться прямо здесь в собственной блевоте, но его мысли снова читают, и это, наверное, повод напрячься? Даня пустым взглядом смотрит на протянутую сигарету и взаправду теряется в том, что это вообще всё значит. — Право первой затяжки взамен на честный ответ на вопрос, — он не слышит в чужом голосе ни насмешки, ни стёба, и внезапно вернувшаяся тревога пускает по загривку ледяные мурашки. — Идёт? Даня тянется вперёд и затягивается, глотая дым и гордо подавляя горький кашель в глотке. — Ну и дерьмище, — кашляет он уже показательно и суёт два пальца в рот. — Валяй. Но я ничего не обещаю, ты знаешь. — Как скажешь, — пожимает плечами *, задумчиво затягиваясь сам. С вопросом он не спешит, и Даня со стороны слышит, как активно работают его извилины, обдумывая всё по нескольку раз. Тревога цепляет когтями желудок, придумывая все возможные на свете варианты и заставляет ожидать чего-то поистине грандиозного: как-никак, * — не дурак и не будет упускать такой лакомый шанс поговорить, без бесконечных гонок друг от друга и перепалок, похожих скорее на перетявкивания дворовых шавок. Не дурак ведь, правда?.. — Дань, скажи честно, ты скучаешь? Да, не дурак. Клинический идиот. Эти пять слов для Дани оказываются хуже ушата ледяного воды в тридцатиградусный мороз. Хуже постоянных сонных параличей, хуже кошмаров и бессонницы, хуже даже проклятой постоянно заканчивающейся пачки сигарет, потому что он скуривает одну за другой в попытке выжечь, вытравить, загасить это самое тоскливое «скучаю» где-то над поджелудочной. Он замирает, застанный врасплох, замирает и смотрит, опять прямо, опять глаза в глаза. В эти тупые и наивные карие глаза, прямо как у оленёнка Бэмби. Только жалость почему-то в душе вырастает не к их обладателю, а к самому себе, как к самому ничтожному на данный момент существу на планете. Даня думает над ответом, пока * терпеливо ждёт. Они делают по ещё одной затяжке, выдыхая дым друг в другу лица, и это засасывает похлеще зыбучих песков. Он замечает то, как сильно выделяются чужие татуировки на неестественно бледной коже, как выжидающе следят за каждым его движением внимательные глаза, как часто вздымается грудь от тяжёлого дыхания — и больше не чувствует себя Данилой Кашиным. — Скучаю. Он чувствует себя комком оголённых нервов, неприлично сильно обнажившимся в руках того, чьё имя так давно не всплывало в его сознании. В руках незнакомца без имени и фамилии, незнакомца, которого он знает наизусть, лучше, чем даже самого себя. Кажется, его зовут… Незнакомец без имени задерживает дым во рту и движется к нему непозволительно близко, словно намекая покурить цыганочкой, как в старые добрые, тогда, когда Даня ещё даже не знал, как это. В его глазах — ожидание, в его глазах — надежда, и зелёный свет ещё ярче дать им обоим уже невозможно, но Даня пытается. — Руслан… — тот от неожиданности закашливается, теряя весь дым, и смотрит так растерянно, что мысли путаются. — А можно ответный вопрос? Даня пытается и, судя по всему, всё только портит. Секунда. Две. Три. — Валяй, — хрипло говорит Руслан и даже не думает отодвигаться. От его кожи, дыхания, взгляда внезапно так сильно отдаёт холодом, что Дане остаётся только усмехнуться, только уже не весело, а горько. Досадно. — Можешь и без сигареты. Я ведь не такой меркантильный сучёныш, как ты. Четыре. Пять. Шесть. — Скажи, зачем ты сегодня сюда пришёл? Руслан забавно морщит нос, когда задумывается, всего на пару ничтожных секунд, и Даня готов поклясться, что даже не ждёт от него ничего обнадёживающего. — Чтобы услышать, как ты впервые за три года снова обращаешься ко мне по имени, очевидно, — от этих слов так и фонит тоскливым сарказмом, настолько очевидным и холодным, что на лице Дани он оседает внезапной пощёчиной. Он равнодушным взглядом наблюдает за тем, как резко Руслан бросает недокуренную сигарету в окно и встаёт с подоконника, отряхивая одежду. Даня хочет что-то сказать, но быстро перестаёт считать это необходимым. Рано ещё. Не время. Не судьба. Как там это дерьмо ещё могут оправдать плаксивые мелодрамы с государственных телеканалов? Руслан чего-то от него ждёт. Руслан запинается буквально на мгновение, зацепившись взглядом за надпись «Лицемер» на данином худи, и моментально натягивает на лицо привычное выражение безразличия, салютуя двумя пальцами. — Ещё увидимся, пидрила. Тогда, когда ты ещё и мою фамилию вспомнишь. Он уходит быстро, оставляя за собой лишь эхо грубых быстрых шагов и стучащую набатом в голове Дани мысль: Руслан Сергеевич Тушенцов. Человек, которому он готов стрелять каждую последнюю сигарету вместе с пачкой. Человек, подаривший ему слишком многое, чтобы он вообще когда-нибудь смог забыть его ебаное имя.