— где твоё сердце? дай мне согреться…
— моя температура ниже плюс двадцать пять.
ты красива — мне на это наплевать.
это мило, но не более того
Игорь всё это в рот ебал — и не по-весеннему холодную погоду, вынуждающую надеть дебильный свитер под кожанку, и в конец оборзевшее уличное быдло, и ленивых бюрократов, и соседского младенца, орущего почти без перерывов, и исполнительно-правильного Дубина, вертящегося рядом преданной чихуахуа, и неунимающегося Чумного Доктора, работающего поразительно чисто, и беспокоящегося Фёдора Ивановича, постоянно приглашающего к себе для ужина, а на самом деле ради душеспасительных бесед на пару с тёть Леной
будто там ещё осталось, что спасать, и тупых москвичей, не расстающихся с телефоном и фоткающих, кажется, вообще всё, даже собственное дерьмо.
Но особенно, конечно, блядского Стрелкова с его неизменной улыбочкой, от которой сахар в крови превышают норму в десять раз, а ментовское чутьё вопит сиреной ЛОЖЬЛОЖЬЛОЖЬ.
У Игоря голова вот-вот взорвётся.
Промозглый ветер упрямо забирается под одежду, не добавляя настроения, а шавуха, съеденная несколько часов назад, явно ушла на побегушки за придурочным грабителем-неудачником, случайно встреченным по пути в отделение, и вот голод неудовлетворённо ворочается, требуя хоть что-то, иначе начнёт снижать работоспособность организма, а затем вовсе отрубать функции. Хреновый расклад, но вместо того, чтобы завернуть в какую-нибудь средней паршивости кафешку и взять что-нибудь на вынос, Игорь вынужден лавировать среди питерцев, стремительным шагом направляясь к башне с добровольно заточившей себя принцессой — у Разумовского что-то там случилось, и Стрелков, зубодробительно улыбаясь и потягивая кофе из чашки с блюдцем, отправил его.
такую важную персону я не могу доверить дилетантам, игорь, вы же понимаете. будь он захудалым миллионером, то пожалуйста, любой болван сойдёт, но этот миллиардер засветился и у нас, так что тут без вариантов
Зубастый ублюдок.
Игорь знает, к чему дело идёт, просёк сразу после случая с казино, когда вместо того, чтобы турнуть его с полиции, Стрелков окинул оценивающим, неожиданно цепким взглядом и уткнулся в смартфон, чтобы парой часов после красиво расписать перспективы, удобства главного офиса и приличные до неприличия зарплаты. Словно существует призрачная вероятность, что он бросит родной город и свалит в гламурно-фальшивую столицу, пропитанную формалином — разлагающийся труп с изящным макияжем и приторными духами, едва ли скрывающими вонь.
Но Фёдор Иванович мрачно хмурится, поджимает губы и будто бы действительно переживает, опасается, ловя снисходительно-доброжелательные взгляды Стрелкова, и дурное предчувствие поселяется около вечной настороженности и в двух шагах от запасов усталости.
Плохо.
Высотка «Вместе» встречает его амбалами в военной форме, протирающей полы молоденькой девушкой, пританцовывающей под музыку в наушниках, и звонким голосом Марго, оповещающей, что его ждут.
Охранники косятся, но не двигаются и ничего не говорят, и Игорь хмыкает, ловко огибая не заметившую его уборщицу, впечатляюще крутнувшуюся в обнимку со шваброй на манер разворота в классическом медленном танце — его на мгновение одолевает зависть. Она кажется такой счастливой, свободной, с изумрудными вьющимися волосами до плеч, прилепленными на веки стразами, бордовыми губами и улыбкой, с грохочущей в ушах музыкой, и ей нет дела ни до других сотрудников, ни до всюду натыканных камер, ни до посетителей — он так никогда не умел. Его всегда крепко, намертво держат рамки майора полиции, сына Константина Грома, и он сам залез в них и заколотился, и теперь всё заржавело, прикипело, не разодрать, не вылезти, только подглядывать в щёлочку за тем, как другие меняют устаревшую или банально надоевшую окантовку, примеряя нечто новое.
Он до смерти будет майором Громом, и от этого никуда не деться.
он умрёт, потому что он — майор Гром
Девушка замечает его и широко улыбается, показывая маленькую щербинку и чуть выпирающие клыки, совсем непохоже на отрепетированный идеальный оскал Стрелкова, и Игорь против воли приподнимает уголок губ, кивая.
Может, стоило спросить её имя и перекинуться парой фраз?
Нет, зачем, дополнительная информация о Разумовском ему ни к чему, а мелкие светские беседы вовсе не про него — Игорь Гром не треплется попусту.
Жаль.
Лифт везёт его вверх, этажи на панели подсвечиваются один за другим, пятый-девятый-двадцатый и дальше, и он устало вздыхает, позволяя себе на секунду сомкнуть горящие от недосыпа веки — из-за грёбаного Чумного Доктора сна в его распорядке стало настолько меньше, будто он вовсе исчез, и перманентное гудение в башке не способствует работе или налаживанию каких-либо связей. Ещё и Стрелков возникает постоянно, уточняет ход следствия, даёт задания пулемётной очередью, пьёт кофе в непонятно откуда взявшейся изящной чашке и пахнет, душит дорогущим парфюмом с нотками морского бриза или чего-то такого.
Двери разъезжаются, Марго снова сообщает, что Сергей ожидает в офисе, и у Игоря не находится сил поблагодарить, только буркнуть тихое «ага». Хотя есть ли смысл благодарить машину? У Марго нет ни чувств, ни разума, едва ли ей будет обидно, но привыкший относиться к женщинам с уважением Игорь всё равно ощущает скребущий дискомфорт.
Как относиться к богатенькому мальчишке с невинными глазами и святой водой в венах — тоже вопрос, достойный рассмотрения, и надо бы ночью, наедине с бессонницей под аккомпанемент младенческих воплей его обмозговать, потому что он уверен, что столкнуться им придётся не раз. Чумной Доктор продолжает трансляции именно с аккаунта «Вместе», а в последние недели ещё и выкладывает посты с петициями и новостями, будто тыкая полицию и общественность носом в лужу натёкшей мочи — словно они и сами этого не знают, умник хренов.
— Привет, чё у тебя —
В солнечное сплетение прилетает крупнокалиберная дробь.
В переносном смысле, конечно, но Игорь бы предпочёл, чтобы буквально, потому что мозг вылетает через открытый рот и не залетает обратно.
Разумовский мнётся у своего стола, смущённо прячась за волосами, и на нём вместо делового костюма или смешной футболки с джинсами блядское кружевное бельё.
Пиздец, товарищи.
Сергей кусает нижнюю губу, краснеет, выламывает суставы на пальцах и бросает робкие взгляды то на него, то куда-то в сторону, а Игорь таращится на белое кружево трусов и топика, на подвязки на бёдрах, на усыпанное бриллиантами украшение-ошейник, на накидку-халат из ткани, похожей на ту, из которой делают свадебную фату, на босые ступни, и просто охуевает.
По долгу службы и скверности характера его заносило в самые разные ситуации, разной степени чудаковатости, развратности и сюрреалистичности, но эта бьёт все — чистая победа без шансов на поражение. Проститутки клеятся к нему регулярно, надеясь, что за хороший отсос он простит и отпустит с миром, дальше колоться разбодяженной непонятно чем дрянью, отдаваться мужикам в грязных подворотнях и получать по лицу от сутенёра, тупоголовые свидетельницы строят глазки, пытаются дотянуться до ширинки и томно вздыхают, иногда случайные незнакомки подходят познакомиться ради одноразового перепиха или завязки под отношения — пару раз даже парни подкатывали, было дело.
Но чтоб миллиардер разоделся для него в бабские шмотки и стыдливо прятал глаза — такого не было.
Запоздало доходит, что преступления, из-за которого Стрелков погнал его, не было.
Арестовать за дачу ложных, что ли?
Мозг скрипит, переваривая абсолютно новую ситуацию, а «думай, думай» вообще в нокауте и не намерено подниматься, пока он не вернётся в более менее нормальную обстановку.
Вот только Игорь не уверен, что вернётся, потому что от Сергея он ожидал всякого, но не такого — этот мальчишка с солнцем в груди серьёзно сейчас? Что это вообще и для чего? Игорь глядит на худого, стройного Разумовского, одетого в белое, вроде бы сексуальное, созданное, чтобы быть приглашением к страстной ебле без лишних мыслей и чувств, но вместо похоти и вихря в животе получается только умилительная нежность с ноткой усталости. Может, будь кружево похабно красным, трепетно розовым, величественно чёрным, то прокатило бы, и что-то животное проснулось бы, потягиваясь и готовясь вцепиться в холку, но белое — белое на Сергее выглядит платьем невесты, счастливо вступающей в новую главу с любимым человеком, крыльями ангела, протягивающего руку грешникам, одеянием святого, пытающегося спасти человечество от дороги в бездну, оперением ворона, улетающего прочь от грязной земли и чёрных сородичей. Но уж точно не одеждой шлюхи, готовой раздвинуть ноги — если он встанет на колени, то Игоря будут заботить синяки и мучить образы паломников, просящих о спасении.
Господи, сколько ему вообще? Кажется, что двадцать три максимум, и Игорь чувствует себя внезапно ужасно старым — разве он, изувеченный старик, посмеет дотронуться до этого мальчишки с розовыми очками в виде сердечек и подолом, оставляющим на своём пути золото?
Честное слово, лучше бы на нём была броня Чумного Доктора.
— И чё это такое, Серёж?
Голос звучит слишком по-родительски, и заметив, как Серёжа вздрагивает от его вопроса, панически отведя глаза вправо, будто ища поддержки у кого-то, он сам машинально поворачивается, почти ожидая найти там какого-то таинственного советчика-зачинщика всего этого бардака — девушку в блузке с пайетками, кожаных шортах поверх колготок и туфлях на каблуках длиннее, чем среднестатистический член, или парня в леопардовой шубе, с платиновыми коронками и бронзовым искусственным загаром.
Но там предсказуемо пусто.
Серёжа молчит, но молчание трансформируется из стыдливо-неловкого в напряжённо-тягостное, расправляет широченные плечи и презрительно щурит сверкающие током глаза, готовясь сжать кулаки и проехаться по челюсти им обоим.
Они же знакомы всего ничего, неужели у молодёжи нынче испортился вкус и пошла мода на суровых бородатых мужиков, пахнущих дезодорантом, мылом и мускусом? Или у Разумовского бзик, желание пощекотать нервы и переспать с мрачным ментом, похожим на типичного «настоящего мужика», который даст под дых любому, кто посмеет намекнуть на что-то «пидорское» — пусть Питер и посвободнее, но это всё ещё Россия, и тут можно заработать черепно-мозговую за такие поползновения. Вот только Сергей не кажется типичным мажором, бросающимся в омут с головой ради адреналина и разнообразия, он же людей явно боится, и скорее всего не без причины, приютский же. Версия с «ради прикола» отпадает, следом «эксперимент, ну», а за ней остаётся одна рабочая — ищет фигуру отца, нежданно обретя в том, кто нихрена не смыслит в технологиях, не шарит за нормальный слэнг, разбираясь в улично-тюремном, и спас его от кучки дегенератов.
Кем его не называли, как не проклинали, но в шкуру родителя в извращённой форме ещё не запихивали — что ни день, то приключение, блять.
Не надо было посещать те курсы по психологии, жить было бы гораздо легче.
— Тебе не, не нравится?
И что он должен ответить?
Игорь снимает кепку, взъерошивая волосы, окидывает взглядом красивое тело в красивой упаковке, и прикидывает, что будь Серёжа проституткой, то элитной, такой, что не каждому властьдержащему по карману, и качает головой — Серёжа проституткой не станет никогда, не с его принципами и утопическими мечтами.
Понимание не даёт ответа, что ответить, и Игорь в красках представляет, как набьёт Стрелкову морду, если окажется, что про подставу он в курсе. Что скорее всего так и есть, потому что иначе сам бы поехал или своих подчинённых отправил, а не Игоря гнал, слащаво улыбаясь и игнорируя факт того, что ему надо расследовать дело Чумного Доктора, серийного грабителя домов среднего класса и убийство женщины в закрытой квартире.
— Красиво. Белый тебе идёт. И отлично вписывается в интерьер — искусство среди искусства.
Мимо.
Серёжа хмурится, уже не краснея, вглядывается в его лицо, пытаясь найти там что-то своё, и не находит, отступая и цепляя со стола резинку. Наверное, приравнивать живого человека, особенно такого чувствительного идеалиста, к предметам, не лучшее решение, но что Игорь мог сказать? Что у него не встаёт на вот эту всю кружавчатую эстетику, что вдруг постарел лет на двадцать, что вдруг зашевелились умерщвлённые отцовские инстинкты, требующие пока ещё сиплым шёпотом прикрыть непотребство и заставить надеть носки?
Пиздец-нахуй-блять, как сказали однажды в каком-то шоу.
— Тебе лет сколько?
— Двадцать шесть.
И вскидывает подбородок, серьёзный весь, нахохлившийся от обиды, мол, смотри, я взрослый и самостоятельный, а не птенец, но озвученные цифры назад в башке ничего не перещёлкивают. Разница в девять лет, сущий пустяк, по сути, не стоящий внимания, но для Игоря почему-то они вырастают бетонным шестидесятилетием.
куда тянешь свои грязные трясущиеся руки, старик? молодой плоти захотелось, содомит проклятый?
— И с чего твоя гениальная голова решила, что я трахаюсь с мужиками? Не боялся, что я за такое тебе кости переломаю?
— Ты — нет.
И глядит, паршивец, уверенно, убеждённо, на все сто десять процентов, и прав. Игорь за личные оскорбления очень редко по морде даёт, если только кто его отца или чету Прокопенко задевает, а так всё равно, кем его считают и как называют, а этому птенцу он бы и такое, пожалуй, с рук спустил. Ударить его ощущается колючкой в венах, царапающей, мешающей, перекрывающей кровоток — в жизни он на него не замахнётся, разве что затрещину даст слабую, и то вряд ли.
— Так откуда мысль, что я по парням?
Молчит.
Ниоткуда, значит, просто взял и сделал, понимая, что ничего ему за это не будет, либо получит своё, либо они просто разойдутся — беспроигрышный ход. Игорь как-то по студенчеству пробовал с одногруппником переспать, было хорошо, но дальше не срослось, а искать себе партнёра среди мужчин слишком проблемно, тут угадать трудно, какую реакцию получишь, так что он пошёл по лёгкому пути и дальше был лишь с женщинами, а после официального устройства в отдел и вовсе — с проститутками. Не по-ментовски, не по принципам, но так проще, с ними не надо любезничать, вести разговоры, покупать выпивку, водить куда-то, тратить силы и время — заплатил, трахнул и ушёл. На нормальные отношения, на попытки его просто не хватает, и Игорь не пытается, ему это ни к чему — и одному хорошо.
А тут нарисовался Серёжа, которому по статусу положено быть зажравшимся мальчиком с самомнением выше своей башни, рассыпанными по полу бриллиантами и привычкой покупать всё и всех движением платиновой карточки.
А он — тревожный утопист, презирающих богачей без совести, желающий помочь всем и каждому, с заниженной самооценкой и недоверием к окружающим.
Мир-дружба-жвачка, мда.
И какого чёрта он зацепился именно за него? Игорь же ненавидит людей, не верит в них и не верит никому — потому что знает, что такое человек, и знает со всех сторон, бывал во всех углах и видел каждый миллиметр, прочувствовал на себе и наблюдал, и уже давно не имеет сердца, чтобы там Фёдор Иванович на пару с тёть Леной не твердили.
Его сердце лежит в могиле рядом с убитым дружбой отцом.
Серёжа бледнеет, видимо наконец поняв, что всё пошло не по сценарию, и запахивает прозрачный сверкающий халат, кутаясь, стремясь спрятаться, но безуспешно, и голые ноги по-прежнему демонстрируют веснушки на бёдрах и трогательные косточки на щиколотках, топ акцентирует внимание на сосках, твёрдых от, скорее всего, холода, трусы подчёркивают впалый живот без пресса и наверняка красиво обтягивают ягодицы, ошейник плотно сжимает шею, придавая образу чуточку грубый полутон, и Игорь на мгновение залипает на разлёте ключиц и впадинке между.
Откормить бы его, худой жутко, пара килограмм лишними не будут — может, сводить его к тёть Лене, чтобы она налила тарелку наваристого борща, положила сытных домашних пельменей и силком впихнула кусок пирога с картошкой и печенью?
знакомьтесь, это серёжа, которого я считаю сыном, который хочет залезть мне в штаны
Было бы смешно, не будь так грустно.
Надо будет напиться сегодня, однозначно.
Игорь подумывает взять Серёже какую-нибудь газировку из автомата, чтобы немного разрядить атмосферу, но, вспоминая предыдущую попытку, остаётся на месте, застыв неуместным изваянием посреди комнаты. Мусорный бак в картинной галерее, пора бы выкатиться отсюда и больше не возвращаться, но просто развернуться и уйти, бросив Серёжу наедине с этим не позволяет что-то, натянувшее поводья, заставляющее остаться и уже покачивающее намордником —
только попробуй гавкнуть или пасть оскалить, пёс.
Игорь понятливый.
Игорь давит тяжкий вздох, подходит к Серёже в два быстрых широких шага и мягко притягивает для объятий, вдыхая его запах — пышные пионы, спелая черешня и шлейф зелёного яблока, едва уловимый. Гель для душа, скорее всего, или кондиционер для стирки.
Острые плечи, напоминающие сгиб крыльев, мелко подрагивают, а пальцы хватко сжимаются на куртке, и Игорь ощущает себя последней скотиной, понимая, что проебался, по-крупному, так, как всегда в глубине сознания боялся — быть чьей-то влюблённостью, пусть даже и порождённой потребностью в родителе-защитнике, хуже поломанных рёбер, пулевого в живот и ножевого по касательной.
Быть влюблённостью Серёжи — хуже перспективы переехать в Москву под начальством Стрелкова.
Игорь не тот человек, которого стоит любить, не тот, кому стоит симпатизировать, даже хотеть, по любым причинам и из-за любых детских травм, а чувства Серёжи видны за прозрачной вуалью явственно и недвусмысленно, он такое раскусывает на раз-два, не зря вся статистика на нём держится.
— Прости.
Звук, который Серёжа издаёт, вонзается крюками под рёбра и протаскивает по асфальту — отвратительный звук, Игорь хочет стереть его из памяти и никогда не слышать, но знает точно, что никогда не забудет, потому что это его ошибка, его недосмотр, надо было вести себя иначе, надо было заметить раньше, где было его чёртово «думай, думай», опыт и чутьё?
поздно, игорёк, поздно ты спохватился, теперь уже назад не перемотать и кнопку отменить не нажать. думай и исправляй, мудила, пока совсем мальчишку не угробил
Ладонь скользит по спине, прослеживая позвоночник без, удивительно, искривлений, и замирает на пояснице, прижимая крепко — инструкций, как успокаивать мальчишек с разбитым сердцем никто не выдавал и под роспись читать не заставлял, может, стоит держать дистанцию, ни в коем случае не касаться, не давать прочувствовать себя и как всё могло бы быть, или наоборот показать расстояние между мечтой и реальностью, настоящего уродливого себя, камень, испещрённый трещинами и кишащий насекомыми.
Игорь не знает, не может знать.
Совета спросить не у кого, вот и получается, что ни черта не получается.
Может, не стоило просить прощения? За что он вообще извинился, за то, не чувствует того же — что вообще ничего кроме гнева, жгущего костяшки, не чувствует?
Серёжа вырывается из объятий, отходит, отводит глаза, наматывает резинку на запястье и щёлкает по нежной коже, успокаивая и заземляя себя, и способ откровенно дерьмовый, но не Игорю его учить — кто он ему, отец, чтобы нотации читать.
— Ты в отдел звонил зачем? У тебя что-то случилось?
— Кроме тебя? Ничего.
Едкий ответ, горькая усмешка, битое стекло на радужке, Игорю душно — открыть бы панорамное окно и выкинуться к чертям собачьим.
— Тогда я пошёл, надо Чумного ловить.
Смешок Серёжи отдаёт истерикой, а взгляд опять соскальзывает в сторону, куда и раньше, а затем возвращается к нему.
— Звони, если понадобится что или проблемы будут.
— Полиция всегда готова помочь, да, майор?
Игорь сжимает челюсти, смотря, как Серёжа уже не прикрывается, глядит с вызовом, звучит иначе, будто читает суфлёра, и дурное предчувствие шевелится у основания шеи.
Натянув кепку, он разворачивается и уходит, не прощаясь и не обещая новой встречи.
Костяшки жжёт так, что даже моросящий дождик не охлаждает поднимающийся по предплечьям пожар — надо бы заглянуть к Бустеру и избить пару мордоворотов на ринге.
***
— сколько в тебе любви?
хватит нам на проезд?
— ты в пустой квартире,
истекаешь болью на полу в луже слёз —
а мои карманы совсем пусты
Игорь наблюдает за двигающимся на нём Стрелковым и меланхолично задаётся вопросом, как так вышло, что ебучий москвич, головная боль всего отдела, скачет на его члене, постанывая и наконец-то не улыбаясь во весь рот — никакой фальши, искреннее удовольствие, животная похоть и ничего лишнего.
Красота.
Докатился, блять.
Впившись пальцами в поразительно мощные бёдра, Игорь сдавленно стонет, ощущая, что разрядка всё ближе, а Стрелков обвивает руками шею и властно целует, сбиваясь с ритма, сжимаясь сильнее, и голова идёт кругом — ему до странного хорошо. В происходящем нет ни любви, ни страсти, вообще ничего, пожалуй, просто способ сбросить напряжение и получить удовольствие, чистый бизнес и ничего личного, как говорится.
А ведь начиналось нормально, обычно — Игорь поколотил нескольких бандюг у Игната, потрепался, перекусил на ходу шавой и вернулся в отдел, чтобы доложить о разрешившийся мирно ситуации с Разумовским и вернуться к зацепкам по делам. Но Фёдора Ивановича не оказалось на месте, уехал на какой-то слёт-совещание, а Стрелков, паскуда, занял его кабинет, расселся на диванчике и улыбался, будто знает всё-всё, и Игорь едва не врезал ему — лучше бы, наверное, всё-таки врезал, а не схватил за шею и опрокинул на спину, зло рыча в лицо, будто и не было спаррингов-избиений, будто он только спустился из башни на грязный свет.
Дальше всё вышло спонтанно, сумбурно и грубо, и вот они трахаются в кабинете Прокопенко, и Игорь замечает, что Стрелков-то не просто крыса канцелярская или любящий фотки из тренажёрки выкладывать позёр, а реально спортсмен, быть может, в Москве своей проклятой тоже по улицам мотается, за преступниками гоняется и в перестрелках участвует — два шрама от ножа, на плече и боку, и один от пули, попавшей в бедро, он нащупал.
Просто день открытий, ёбаный рот, кто следующий решит удивить майора Грома и крутануть его мир, чтобы он окончательно потерялся?
Стрелков больно кусает в чувствительный промежуток между шеей и плечом и застывает, кончая, тут же опускаясь до конца и напрягая мышцы — Игорь заканчивает следом, устало откидывая голову назад, и в этом нет ни романтики, ни эстетики, ни красоты. Просто потрахались, просто кончили, ни взрывов в мозгу, ни урагана в груди, ни щемящих до слёз эмоций, ни трепетных поцелуев.
Люди говорят, что секс с кем-то близким, любимым и желанным — это нечто особенное, когда и сам процесс, и разрядка подобны фейерверкам, опьянению, и вообще это настоящая магия, которую надо, как и бога, прочувствовать. Херня, по мнению Игоря, но едва ли его можно назвать специалистом в любви, отношениях или сексе не ради секса.
Да в чём вообще, кроме драк, раскрытия преступлений и шахмат он специалист?
Мелькает мысль, что с Серёжей бы такое не прокатило, ему точно нужны и ласковые поглаживания, и целомудренные поцелуи, и витиеватые слова, и признания в любви — то есть всё то, что в Игоре отсутствует.
Резко поднявшись с него, Стрелков потягивается, хватает салфетки и вытирается, а Игорь стягивает презерватив, завязывает и запаковывает в чистый лист А4, чтобы выкинуть где-нибудь за пределами участка. Не хватало ещё пущенных слухов, будто он ебётся со Стрелковым ради повышения, или от особо тупых — с Фёдором Ивановичем, чтоб с должности не подвинули.
Игорь застёгивает джинсы, наблюдая, как Стрелков одевается, запаковываясь в дорогущий костюм, и думает, что этот хлыщ надел бы точно чёрное бельё — всё такое торжественное, представительное, солидное, и воображение радостно рисует картинку, заставляя поморщиться и отвести глаза. Вот уж каких эротических фантазий ему не надо и даром, но возврату такой товар не подлежит — как и Серёжа, одетый в белое.
Блядство.
Совесть жалобно поскуливает рядышком, напоминая, что этим непотребством он занимался не где-то, а в кабинете Прокопенко, но совесть у Игоря под каблуком, так что он быстро и легко затыкает её рот и, заломив руки, выталкивает на обочину.
— Было неплохо, лучше, чем я ожидал. Умеете удивлять, Игорь.
И снова дебильная улыбка, будто ничего и не было, и Игорь испытывает навязчивое желание уложить его грудью на массивный стол и отодрать так, чтобы сидеть неделю не смог — и щеголять прилепленным оскалом тоже.
— Ты тоже.
— Повторим как-нибудь?
— Почему нет.
Кивнув, Стрелков завязывает галстук безупречным узлом и уходит, а Игорь сидит и таращится перед собой, гадая, какого чёрта в его жизни всё пошло наперекосяк и как поправить хотя бы часть назад, в привычное безопасное положение, не грозящее переломать ему все кости и похоронить. Идей нет, вообще, ни единой, Стрелков не свалит, пока Чумному Доктору не вынесут приговор, порождённая Чумным Доктором вакханалия на улицах пропадёт тогда же, риск пересечься с Разумовским приблизится к нулю при этих же обстоятельствах — получается, что одна всё-таки есть, нужно просто поймать психа в птичьей маске и жизнь наладится.
Проще сказать, чем сделать — ниточки кончились, новые не появились.
Обречённо выдохнув, Игорь приводит себя в порядок, цепляет улики с места преступления и быстрым шагом покидает отделение, ни на кого не глядя и просто желая вырваться — за пределами закрытого офиса, среди всех, он неожиданно ощущает себя отвратительно, и что-то, будто бы стыд, оборачивается вокруг него.
Да нет, чего бы ему стыдиться? Он не сделал ничего плохого, не изменил, не насиловал, а если бы секс с ублюдком был преступлением, то сидела бы большая часть страны.
Игорь с силой швыряет комок бумаги в урну, удаляясь от работы излишне быстро, почти убегая, и растирает ноющее плечо — зубастая падла кусается чертовски болезненно, точно следы останутся. Теперь холодная погода играет плюсом, а не минусом, можно носить водолазку и не париться о вопросах и косых взглядах, что он, не человек и замёрзнуть не может? Может, как и переспать с теоретическо-невозможным начальником, задолбавшим здесь и сейчас уже всех — Игорю даже любопытно, перед кем он исполнительно отчитывается, перед президентом, что ли?
Нокиа пищит, оповещая об смс, и Игорь на автомате вытаскивает телефон, заглядывая в маленький экран и читая приглашение от тёть Лены зайти на ужин — уже, оказывается, глубокий вечер, почти восемь, а вроде было лишь три и он только вышел от Разумовского.
Надо же, как быстро летит время.
Идти или не идти?
Если не пойдёт, отвергнув предложение, то однозначно получит, это Фёдору Ивановичу можно отказать и без проблем, но если пойдёт, то придётся выслушивать сетования на его одинокий путь, жевать вкусную еду и отнекиваться от потенциальных невест, дочек чьих-то там соседей и знакомых друзей. Игорь устал от попыток свести его с кем-то, от намёков, пусть и понимая, что всё от лучших побуждений, от искреннего беспокойства, идущего от родительской любви — но, как всем известно, благими намерениями вымощена дорога в ад.
Написав лаконичное «да», Игорь убирает телефон, вздыхает с обречённостью смертника и бредёт в сторону дома Прокопенко, ставшего ему родным, пожалуй, куда больше, чем собственная квартира, переполненная мертвечиной — там только призраки и вонь могильного застоя, прошлое без будущего, и Игорь знает, что надо съехать, отпустить воспоминания и перерасти, курсы по психологии твердят, что там он никогда не будет счастлив, не найдёт свой путь и своего человека, самого себя, просто продолжая идти протоптанной отцом дорогой, но Игорь плевал на заумных мозговиков, много они понимают. Эта квартира — единственное, что осталось у него от семьи, и он скорее сожрёт свои кишки, чем продаст её и переедет куда-то ещё, бросит комнаты, где его родители были живы, вместе и счастливы, где родился он, где вырос, где умерла мама и откуда выносили гроб отца.
Чёрта с два.
На улице довольно малолюдно, и Игорь даже вспоминает, какое сегодня число — может, какой праздник, и все сидят по домам, пьют и закусывают, но нет, обычный день, ничего примечательного, видимо, просто людям надоела серость вокруг и они рассосались, спрятавшись в уютных тёплых гостиных с чаем и драматичными передачами. Игорь иногда задумывается, каково это — жить с кем-то, возвращаться не просто с работы, но к кому-то, знать, что ждут, ужинать вместе в кухне, обсуждая прошедший день, всякую ерунду и планы на завтра или сидеть на диване перед телевизором с тарелками в руках, смотреть фильмы и перекидываться мнениями, а потом лечь в одну кровать, пожелать спокойной ночи и уснуть, обнимая кого-то живого и родного.
Наверное, это здорово — Игорь хотел бы, но для него это всегда будет детской мечтой, вроде стремления стать космонавтом у астматика или у слепого брести славу художника. С его работой опасно заводить семью, да и кто вытерпит его, с его графиком, одержимостью делами, дерьмовым характером и неумением в разговоры? Все ведь твердят, что разговоры — самое главное, важнее совместимости в сексе и планов на детей, потому что если не обсуждать свои чувства, то всё развалится быстрее, чем карточный домик на ветру. Игорь, быть может, иногда смог бы выдавить из себя необходимые слова, если бы сам понимал, что чувствует — но ему знаком как сиамский близнец лишь гнев, а всё остальное это что-то непонятное и вообще нахер надо.
Не с кем трепаться, значит, нечего и разбираться — Игорь отворачивается от парочки подростков, глядящих друг на друга влюблённо-восторженно, и поднимает воротник куртки, засовывая руки в карманы. Сейчас у них всё слащаво, а завтра он кинет её ради чьей-нибудь юбки покороче или она свалит к парню постарше, который опытный, умный и герой.
Сколько раз он такое наблюдал — не счесть, и зачем, спрашивается, самому, добровольно ступать на шаткий мост, который может в любой момент обрушиться под ногами? Ну или с которого бесцеремонно спихнут и помашут ручкой напоследок.
Игорь усмехается невесёлым мыслям, наконец подходя к нужной парадной, и бегом поднимается по ступенькам, желая наконец заглушить невнятный ком едой, уютом и болтовней семьи Прокопенко, чтобы то, что разбудил Разумовский, сдохло с концами.
— Игорёк!
Фёдор Иванович уже дома, в домашнем, улыбается, обнимает и утягивает к столу, где тёть Лена накрывает — три тарелки, полные источающего пар плова, блюдце с порезанными свежими помидорами и огурцами, присыпанными солью, и бутылка кетчупа. Голод счастливо повизгивает, предвкушая наконец нормальную еду, а не шаверму, и Игорь плюхается на свой стул, засовывая в рот хрустящий зелёный ломтик.
— Ты голодный как всегда?
Тёть Лена ласково ворчит на его энергичный кивок, привычно, а Фёдор Иванович усмехается в усы, ловит её за талию и легко целует в щёку, прося заканчивать и садиться ужинать. Она машет на него рукой, улетая в кухню ставить чайник, и у Игоря разливается теплом счастье — точно оно, он знает, это чувство у него возникает лишь здесь, в этой квартире, вместе с ними, такими родными, такими семейными, что на эти секунды верится в настоящую любовь. Потом, конечно, волшебство кончается, он выходит в подъезд с облупившейся штукатуркой и вспоминает реальность, где такие отношения — редкость, исключение, а не правило.
Еда, как обычно, восхитительна, и он проглатывает, почти не жуя и обжигая рот, и тёть Лена, пусть и просит не торопиться, довольна — ей приятно видеть, как он ест приготовленное ею, и Игорь послушно кивает, запихивает за щёки помидоры и ничего не меняет.
— Полагаю, ты уже в курсе намерений Стрелкова?
Аппетит уменьшается, съеживаясь от воспоминаний и иррациональной вины, и Игорь тяжело сглатывает, облизывая губы.
— Каких? У него их много.
— Про твой перевод в Москву.
Повисает дискомфортное молчание, тёть Лена не вмешивается, грустно опускает взгляд на плов, явно не радуясь перспективе его переезда в другой город, но уважая возможное стремление построить карьеру — как строил его отец и её муж.
— Никуда я не поеду.
— Поедешь, Игорёк, боюсь, придётся. У него там всё схвачено наверху и мне уже тактично намекнули, что пора бы писать рекомендацию и готовить документы.
Гнев щёлкает позвоночником, распрямляясь, сжимая кулаки и кровожадно истекая слюной — найдёт ублюдка и душу из него выбьет, а затем вытрахает так, что он в ужасе смотается отсюда быстрее ракеты.
— Не заставят.
Состояние ярости уже естественно, ничего нового или чуждого, Игорь продолжает есть, чувствуя кровавые мощные руки на плечах и жаркое дыхание у затылка. Чувство, у других приходяще-уходящее, с ним почти всегда, и он умеет с ним жить, притворяясь, что в порядке, что руки не зудят от потребности впечататься в чьи-то кости, что сознание не переполнено сценами насилия — лишь когда уровень творящегося пиздеца перешагивает красную разметку или фоновый гнев длится слишком уж долго, вот тогда он срывается, тогда крушит всё вокруг, ломает рёбра, челюсти и мебель.
Сейчас, даже странно, не такой случай — видимо, секс положительно сказывается.
Фёдор Иванович с ним не согласен, но не спорит, а Игорь не понимает, почему он не возмущён, неужели считает, что в далёкой пустой Москве ему будет лучше, чем в своём городе, где он знает каждую улицу и каждую собаку, где у него куча подвязок и информаторов, где он «свой». В столице придётся начинать заново, отстраивать репутацию, доказывать полезность и навыки, налаживать связи, изучать контингент и сам город, а Игорь не уверен, что у него банально хватит терпения — на то, чтобы изображать прилежного мента, чтобы не ссориться с начальством, чтобы не лезть на рожон, чтобы аккуратничать, хотя бы первое время, чтобы мотаться по улицам и запоминать, что где и как.
Нет, к дьяволу это всё.
Санкт-Петербург — его дом, и его отсюда если и увезут, то только в гробу или урне.
Прикончив тарелку, а не ублюдочного Стрелкова, Игорь откидывается на спинку стула, удовлетворённо вздыхая и благодаря за ужин, прикидывая, стоит ли впихивать вторую порцию или уже достаточно — пожалуй, если шлифануть всё чаем с бутербродом, то будет в самый раз.
Игорь подхватывает пустую посуду и уносит в кухню, сгружая в раковину и доставая из холодильника хлеб, колбасу и сыр — он тут единственный, в кого после ужина влезает что-то ещё, разве что тёть Лена может конфетку какую с чаем съесть, так что он ставит на поднос три кружки с налитой заваркой, пахнущей травами, и кладёт вафельную конфету. Чайник вот-вот закипит, Игорь сооружает бутерброд и чувствует себя вполне довольным жизнью — гнев унимается, отходит в угол, наблюдая, готовый в любой момент вернуться и укрыть чёрно-белым тяжёлым одеялом, парадоксально придающим телу лёгкость, но пока он глазеет на его ловкие движения ножом по сыру.
Чайник тоненько свистит, в гостиной пиликает его нокиа. И кому понадобилось писать в такое время? Снова объявился удачливый грабитель или Чумной Доктор выложил новый пост?
Игорь разливает кипяток, берёт поднос и возвращается к столу, расставляя чай и отставляя поднос на подоконник, чтоб не мешал, и перемещая на него опустевшие тарелки. Любопытство щекочет рёбра, но Игорь заставляет себя не кидаться к телефону, а сесть и отхлебнуть чая — горячий, с мелиссой и ромашкой.
— Читай уж.
Получив отмашку, Игорь торопливо достаёт телефон и открывает входящие.
«я пьн, мне плохо приедешь?»
Отправитель — Разумовский.
Серёжа.
Игорь подвисает, вчитываясь в строчку и пытаясь сообразить, какого хуя, и, что самое важное, что делать, срываться и ехать, чтобы предотвратить какую-нибудь возможную глупость, или проигнорировать, ведь проблемы Разумовского его не касаются, они вообще никто друг другу. Писать по пьяни это что-то для бывших или друзей — а они есть, эти бывшие или друзья?
кому ты врёшь, никто друг другу, совсем совесть потерял, пёс, собрался мальчишку одного бросить, когда ему хуёво — из-за тебя, кстати. напился бы он, если бы ты его не отшил, когда он весь такой красивый вырядился для тебя, преодолел смущение и тревожность, и получил по итогу равнодушное ничего?
Возразить нечего.
— Простите, мне идти надо. Срочно.
Фёдор Иванович грустно вздыхает, тёть Лена ободряюще улыбается — Игорь подрывается, хватает куртку с кепкой и уносится в ночь, с сожалением оставляя бутерброд заветриваться, а чай остывать. День сегодня кривой, косой и больной по всем статьям, никакого покоя, никакой повседневности, будто он по ошибке в чужую жизнь заглянул, в параллельную вселенную провалился вместо утра. К сожалению, кроликов с часами поблизости не намечается, как и улыбающихся котов со слабостью к философским беседам, и выбраться назад если и получится, то только тем же путём, каким и попал — уснув и проснувшись, и бессонница, гадкая старуха с цепкими пальцами, стоит за спиной и хихикает, не собираясь позволять ему такую роскошь.
Покупка таблеток у диллера начинает казаться привлекательной — ему необходим сон, восьмичасовой, без перерывов, даже порождённый, навязанный синтетической химией, потому что иначе этот проклятый день никогда не кончится, длясь и длясь и длясь, пока Игорь не свихнётся и не пришьёт кого-то.
быть может себя
Башня, подобная скале, вырастает слишком быстро, Игорь испытывает позорное ощущение, напоминающее трусость, не желая заходить и разбираться с проблемой — эту проблему не решить парой качественных хуков, а по-другому он не умеет, когда последний раз вообще ему доводилось решать вопросы словами через рот?
Положение всё хуёвей и хуёвей, и его почти пробивает мандраж.
Но Игорь не был бы собой, если бы отступил, и потому он твёрдо идёт вперёд, сурово сдвинув брови и сжав челюсти.
— Снова Вы, случилось что? Ночное рандеву?
Уборщица с зелёными волосами по-прежнему здесь, улыбается, разглядывая его, но теперь у неё нет ни швабры, ни стоящего рядом ведра.
Игорь в душе не ебёт, что такое «рандеву», и зачем-то кивает, получая в ответ коварную ухмылку и озадаченные взгляды от охранников. Видимо, ничего хорошего это слово в себе не несёт, ничего корректного уж точно.
Ну и хуй с ним.
— Тогда удачи — начальник, судя по количеству доставленного, жутко пьян. Будет весело, я бы попросила фотку, но меня за такое уволят и прикопают эти хмурые дядьки.
Она беззаботно показывает на охранников, те закатывают глаза, определённо привыкшие к её манерам, и Игорь немного теряется от нелепой фразы, которая, судя по всему, шутка.
— Вали уже домой, Марин, честное слово.
Мужчина с бритой головой машет на Марину рукой, и голос у него совсем не соответствует внешности, мягкий, но с небольшой хрипотцой, даже будто бы напоминающий кошачье мурчание, хотя он сам — гора мышц, квадратная челюсть, тату на лысине и серьга в правом ухе.
— Бегу-бегу.
Осторожнее надо быть с желаниями и мыслями, и вот пожалуйста — новый поворот, нестандартная ситуация, нестандартное знакомство, и Марина проносится мимо, на ходу оставляя зачем-то поцелуй на его щеке под смешок бритоголового.
Игорь заходит в лифт и таращится на кнопки, осоловело моргая и пытаясь переварить произошедшее, понимая, что сейчас мечтает только об одном — лечь спать и закончить сегодня. Бесполезные стремления, потому что всё лишь начинается, и когда двери раскрываются, демонстрируя ровные ряды серверов, едва слышно гудящих, Игорь чувствует себя снова стариком, и каждый шаг словно добавляет год, и когда он оказывается в офисе, обставленном как музей, и видит определённо пьяного Серёжу, приветливо распахнувшего руки для объятий и споткнувшегося об пуфик — ему уже далеко за сто, ноют кости и смерть не пытается подкрадываться, цокая когтями по полу.
— По какому поводу банкет?
Улыбка, растянувшая губы, далека от весёлой — он подходит, игнорируя его недружелюбный настрой и кулаки в карманах, и крепко обнимает, прижимаясь всем телом и шумно выдыхая-вдыхая, и у Игоря желудок делает сальто и сужается до арбузной косточки. Сам Серёжа пахнет так же, как и в прошлую встречу, и из памяти выступает его фигура в белом, и горло сохнет, а сердце сбивается с ритма.
Но, по крайней мере, теперь он одет нормально, никаких кружевов, обнажённой кожи и прочего — фиолетовый шёлковый халат, чёрная футболка, чёрные штаны, но всё ещё отсутствие носков и обуви. Жаль, конечно, что особо легче не становится, и его старческое самоощущение не включает в себя деменцию. Но когда так везло, дисбаланс сопровождает его с рождения — вся удача сосредоточена в работе, полностью покинув прочие сферы, и потому, собственно, Игорь сейчас и стоит каменной статуей в объятии Серёжи.
Булыжник посреди мастерской Бернини — Игорь неловко отстраняет Серёжу, и вот снова его рёбра в крошево, а внутренности сплющены.
— Игорь?
И смотрит прямо, открыто, с надеждой и несчастьем, с пеленой из пока непролитых слёз и дурмана алкоголя, и у Игоря блендер вертится на максимальной скорости в грудной клетке, перемалывая всё в кашу, не отделить и, кажется, это больно, но он не уверен.
Надо что-то сказать.
думай, думай
Серёжа кусает щёку, прячет взгляд за рыжими волосами и отступает — сдаётся.
— От меня одни проблемы, да?
Нервный смешок, разворот, увеличивающаяся дистанция и новый бокал шампанского, опустошённый за раз, ничего хорошего, воздух провонял отчаянием, надвигающимся оползнем, который похоронит их обоих, и он был бы рад оттолкнуть Серёжу с дороги, в безопасность, но не выйдет — они прикованы намертво.
Надо что-то сделать.
— Прости, что я такой. Я правда, я просто хотел —
Договорить не получается, Игорь не узнает, что он там хотел, потому что тишину разрезает самый кошмарный, чудовищный, неправильный, неприемлемый звук из всех существующих — серёжин всхлип. Укрытые шёлком плечи коротко вздрагивают, тут же оказываясь в крепком захвате побелевших пальцев, и Игорь малодушно жаждет швырнуть тяжёлое кресло в окно и спрыгнуть. Но так нельзя, отец не воспитывал его трусом, бегущим от проблем и устроенного бардака, отец учил убирать за собой и не бросать людей, стоящих на острие лезвия — Серёжу вот-вот разрежет пополам и чуткий нос уже чует солёную кровь.
Статуи глядят на него осуждающе, возвышаются титанами, грозящими раздавить его за причинённую своему владельцу боль, а лицо за стеклом призывает не открывать рот, чтобы не сделать хуже — если повернётся, то увидит плачущую Венеру, скорбящую по разбитому ребёнку.
Господи, за что им это — нет ничего страшнее, чем быть любимым.
— Я тебе совсем не нравлюсь? Даже как всего лишь любовник?
Игорь мелочно ощущает облегчение, по-прежнему видя спину и затылок, а не бледное лицо — Серёжа прочёл бы ответ по его лицу и всё было бы кончено, и любой призрачный шанс уменьшить урон, смягчить удар разлетелся бы пылью. В голове лихорадочно проматываются все просмотренные фильмы, все прочитанные книги, все подслушанные разговоры, все цитаты с любовной линией в попытке отыскать подсказку, верные слова, но Игорь никогда не искал вторую половину, не увлекался отношениями и не плавился от романтической эстетики, и найденные крупицы совершенно бесполезны.
Может, стоит просто уйти за хлебом?
Несмешно.
Как поступил бы Константин Гром?
не оказался бы в такой ситуации, блять, он же не кретин в отличие от тебя
Не поспоришь.
Отец умел разрешать конфликты на моменте их зачатия, а методы Игоря ограничиваются нанесением вреда здоровью разной тяжести, и сейчас это явно не то, что нужно — хотя, может, если он покажет себя как гомофобного агрессивного мудака, то влюблённость Серёжи сама исчезнет?
Нет, у него рука не поднимается ударить, не Серёжу.
Взгляд рыщет вокруг, надеясь на ответ, надеясь на способ отложить, сбежать, чтобы подумать и всё же посоветоваться, обрисовать ситуацию Прокопенко, обоим, и выпросить пошаговую инструкцию — сам он не вывезет, не сможет, он сломается, он уже ломается, трещит и скрипит, и пустота в обрамлении ржавчины вместо сердца сокрушается в истерике, стараясь выполнить функцию утерянного органа. Бессмысленно и не даёт ничего кроме тянущей боли, и маршрут до кладбища прокладывается как-то сам по себе — словно там он сумеет выкопать своё сердце и вставить назад, изъеденное червями, с пятнами гнили и воняющее до удушья, но еще более менее рабочее, способное хотя бы недолго чувствовать, способное прописать ему реплики.
Только ради Серёжи, ради того, чтобы не переломать ему крылья, Игорь готов к тому, что придёт за руку с эмпатией, но это невозможно, и ему искренне жаль — сердце полностью разложилось, и у отца в клетке рёбер сплошная пустота, ни его родного сердца, ни Игоря.
Позаимствовать бы чьё-то, но проката душ ещё, увы, не придумали.
— Понимаю. Я не хотел мешать, доставлять неудобства. Извини. Мы, я больше не побеспокою тебя с этим.
Нет, ну пожалуйста.
Игорь почти воет от досады, ведь извиняться за свои чувства, за любовь — что за глупость, что за жестокость, каким ублюдком надо быть, чтобы заставить кого-то просить прощения за признание?
надо быть тобой, очевидно
Перезагрузка не поможет.
Серёжа не разворачивается, не смотрит на него, и Игорь знает точно, что он плачет, тихо, беззвучно, незаметно, как умеют все детдомовские, и костяшки раздирает от желания разбить морду самому себе. Заслужил, твою мать, больше чем выбитые зубы и сломанные скулы, гораздо больше, но не время для этого, сейчас — сейчас время для Серёжи, и чтение лекций о всяких комплексах и прочем придётся отложить.
Но идея недурная, единственная адекватная, пожалуй, осталось лишь дождаться, когда Серёжа протрезвеет, и тогда откровенно поговорить, разложить всё по полочкам и объяснить, что он хуёвый и отец, и парень, и объект безответной, и лучше бы Серёже найти кого-то подостойней.
Дышится легче.
План, кривенький, слабенький, но план, и Игорь ощущает себя уверенней, нужно лишь приглядеть за Серёжей, пока тот пьян, чтобы ничего не натворил, а завтра уже сесть и побыть взрослыми осознанными людьми.
— Это ты меня прости.
В пару размашистых шагов преодолев дистанцию, Игорь заключает резко развернувшегося Серёжу в объятия, прижимаясь губами ко лбу и ласково поглаживая по затылку, перебирая шелковистые пряди. Серёжа застывает, боясь даже дышать, а затем, поняв, что ничего плохого ему не сделают, обвивает руками за талию, тычется носом в шею и шепчет его имя — Игорь вжимает его крепче, притирается щекой к щеке, и ему чудится, что в его груди бьётся настоящее, живое, израненное сердце, плачущее кровавыми слезами от нежности и облегчения.
Но это, конечно, всего лишь пульс Серёжи отдаётся эхом.
