Для тебя, о тебе, за тебя

Тяжёлый понедельник, май

Дверь в палату тихо закрылась, и я позволил эмпатии отозваться тяжестью на сердце: через стекло бросил откровенно жалостный взгляд на пациентку. Она успокоилась, заснула — только на бледных щеках всё ещё отсвечивали потёки слёз. Рядом, торопя меня намёком, шумно вздохнул её муж. Нам предстоял непростой разговор, и моя беда была в том, что я уже видел его недовольство. Уже видел в его глазах не волнение о её состоянии, а сожаление о собственной проблеме в виде жены в таком состоянии. Моя беда была в том, что мы вышли из когда-то твоей палаты. Той, в которой позапрошлым маем я впервые увидел тебя обездвиженной, потерянной, раненой птицей бьющейся в истерическом отчаянии. «Ну скажи… Скажи ему, что со мной! Как прошла операция? Ответь!» — твоё обращение к Брагину ещё много бессонных ночей звенело надо мной леденящей беспросветностью. Но мы справились. А сегодня мне вдруг довелось вспомнить всё, что было с нами, и рассказать этим супругам обо всём, что нависло над ними. — Как скоро она сможет ходить? Мне за шестьдесят, а я всё ещё не привык к этой стороне нашей профессии. К попыткам облачить приговор в форму надежды. Но мы с тобой знали, что без этих попыток невозможно. Знали, как не было ничего прекраснее и одновременно ужаснее этой призрачной надежды. Набрав побольше воздуха, я принялся объяснять: — У вашей жены компрессионный перелом позвоночника. И вопрос не в том, «как скоро она сможет ходить», а сможет ли вообще. То, что мы не обойдёмся одной операцией, — единственное, что я могу вам сказать. И… гарантий почти никаких. Есть осложнения. Если говорить простым языком — отломки позвонка сдавили корешки спинного мозга. Да, есть шанс, что нам удастся избежать самого тяжёлого неврологического дефицита, паралича… Но гарантий никаких. Он, не стесняясь и не ограничиваясь в подробе слов, громко выругался. — Что ей без ног делать-то? Как жить? Кому… Мне тоже не жить? Или я на себе буду её таскать? «Будешь. Если любишь — будешь и на себе, и с собой, и с ней, и вместо неё, и для неё…» Наверное, я отошёл в глубь воспоминаний, и потому закрыл глаза дольше, чем на мгновение. Собеседник вернул меня в реальность очередным вздохом: — Мне что, крест на себе поставить? Я тоже хочу жить. Полноценно! Я… Я не собираюсь её досматривать. Найдите свои гарантии, сделайте так, чтобы она ходила! Он развернулся и оставил меня смотреть ему вслед. Наверное, он спешил, опаздывал. Наверное, у него было что-то нужнее и кто-то важнее, чем попавшая к нам в отделение жена. Ещё минуту, прежде чем уйти, я разглядывал безмятежное женское лицо в бордовых ссадинах. Она спала едва дыша и ещё не задумывалась об истинном масштабе собственной беды, ещё не знала о словах человека, которому, наверное, безраздельно доверяла, в чью любовь безусловно верила. А мне оставалось верить, что её семья не ограничивалась одним супругом; что у неё были небезразличные дети или внуки, что рядом с ней найдётся хотя бы одна участливая, заботливая, родная душа… В этой беде не было ничего страшнее одиночества. Я знал. Мы с тобой знали. Мы с тобой помнили и, как ни старались, не могли забыть. И почему милые женщины так часто не заслуживали ответной милости от тех, кого любили? У меня не было ответа. Горькое чувство, оставшееся после недолгого разговора, отступило, когда я заметил тебя, подписывающую протокол операции. Если бы ты только знала, как мне хотелось тебя обнять. Как хотелось сжать в руках до насмешливой мольбы о пощаде, зарыться носом в волосы и вновь осознать: вот она — моя единственная жизнь и судьба, моя причина ещё бьющегося сердца и моё счастье каждого прожитого дня. Да, меня радовало, что я могу обнять тебя стоя и быть с тобой почти одного роста, но, если бы мне пришлось для того каждый раз наклоняться к инвалидной коляске, ничего бы не изменилось. И ты, моё солнце, надеюсь, знала, помнила и об этом. — Привет, — я незаметно подкрался к тебе и уложил руку на талию. — Напугал! — ты и правда вздрогнула, но очень скоро, продолжая писать, склонила голову к моему плечу. — Ген, я сейчас упаду. Еле-еле выстояла у стола, ещё и остановка была… — Доставить мадам в кабинет на руках? Невесомое прикосновение сменилось лёгким давлением, и я сделал вид, будто и впрямь намеревался поднять тебя. — Прекрати, люди смотрят! — ты смеялась, пока не вспомнила, что в этих стенах была ещё и строгой начальницей — не только моей женой. — Тогда мы упадём вдвоём, а здесь ещё нужно кому-то работать. Побереги себя. Хотя бы до конца недели, как Лазарев и Хромов вернутся. — Пусть смотрят. Нам не жалко. Ты, наконец, закрыла журнал операций и повернулась ко мне с готовностью идти. А я не смог удержаться. Неслучайно ведь и коридор будто опустел, позволяя воплотить моё маленькое желание? Ты… Ты в моих руках была самым дивным чувством, для которого не существовало сравнений. Я и сам не хотел бы, чтобы нас касались чужие взгляды, но не прильнуть к твоей щеке смазанным поцелуем было выше моей воли. — Гена… — ты ответила мне смущённой улыбкой и самым чистым, искрящимся нежностью взглядом, усталость в котором словно на мгновение отступила. — Что случилось? Ты какой-то… — Ничего. Не какой-то, — не забыв поцеловать и золотое кольцо на твоём безымянном пальце, я решил, что теперь время отправляться в кабинет пришло. — Я просто люблю тебя. Я просто хотел бы по возможности напоминать тебе об этом в каждой нашей минуте. Просто хотел, чтобы этих минут было как можно больше. «Я никогда не смогу ходить». «Я не хочу, чтобы ему было плохо». «Зачем я ему такая?» Просто хотел, чтобы тебя никогда и ни за что более не посещали те мысли, о которых ещё не знала моя спящая пациентка. Просто — чтобы ты не забывала: моя жизнь полноценна каждое мгновение, в котором ты была рядом. Была и будешь. Была и будет. Моя жизнь — ты.

***

Самый обычный вторник, июль

Ты попросила меня найти на стеллаже толстую красную папку, а в папке — пару знакомых мне, по твоим словам, бумаг, но забыла, что единственный человек, способный что-то найти в этом кабинете, — ты. И теперь, когда я не первую минуту напряжённо листал уже не только красные, но и чёрные, синие, зелёные папки (даже нашёл между ними нашу фотографию и любопытное пособие по сосудистой хирургии), ты только многообещающе вздохнула и с посылом «если я сейчас найду эти документы, ты пожалеешь…» поднялась из-за стола. Я чувствовал твой грозный взгляд спиной, но улыбка так и рвалась озарить лицо этим неизвестно откуда взявшимся озорством: в моменты напускной злости ты была особенно очаровательной — и я никак не мог сопротивляться этим своим фантазиям. От улыбки до встревоженности странным шумом и суетливым топотом твоих каблуков меня отделяла одна секунда. Ты оступилась. Ты упала бы, если бы за это ничтожное мгновение я не метнулся к тебе и не удержал бы тебя в, возможно, чрезмерно крепких объятиях. Мы бы освоили новый пируэт, но, хотя мне нравилось танцевать с тобой, я предпочёл бы, чтобы мы изворачивались в таких позах лишь по обоюдной договорённости и не около острых углов стола. — Ира! Сколько раз я просил тебя не надевать эти чёртовы каблуки! Своей грудью я чувствовал твоё бешено колотящееся сердце, щекой — мелкое и частое дыхание. Я на секунду представил, что мог бы не успеть подхватить тебя, и тут же постарался отогнать навязчивую мысль. Было до дрожи страшно. Быть рядом и позволить тебе упасть — запредельно, немыслимо… Я отстранился, чтобы заглянуть в твои глаза: ты и сама испугалась не на шутку и продолжала сжимать мои плечи, будто опасность всё ещё не миновала, а я был твоей единственной опорой. Так сильно и крепко, как тогда… Когда я и впрямь был твоей единственной опорой, чтобы подняться, пересесть, сделать что-то привычное и будничное, вдруг ставшее невозможным. Твоя привычка обнимать меня до боли всякий раз поднимала из глубин памяти эти ассоциации, но я старался жить, будто у тебя не было сегментарной нестабильности позвоночника, а у меня — пересаженного, но периодически напоминающего о себе сердца: ты обнимала меня — и это простое счастье было непростым. Самым необыкновенным. Ты почти виновато закусила губу: — Т-ты же знаешь… Начальница должна соответствовать… — Начальница… — я покачал головой и перебил тебя неодобряющим вздохом. — А мне ты ничего не должна? — Тебе? — твоя вина скоро прошла и ты усмехнулась, вскинув бровь моей отдающей наглостью формулировке. — Мне. С этой минуты ты обещаешь мне, что будешь аккуратной. Это во-первых. Во-вторых, ты прямо сейчас снимаешь эти туфли, закидываешь их куда-то в шкаф и переобуваешься. И достаёшь их оттуда только по праздникам, — чтобы ты не успела придумать отговорки, я провёл тебя к дивану и сам нашёл у дальней стенки шкафа пару прекрасных туфель с низким квадратным каблуком. — Они старые и потрёпанные жизнью, — ты недовольно поморщилась, хотя могла бы ничего не говорить: на твоём лице проявилось отчётливое неприятие моей идеи. — Нет, это моё описание. А они ещё ничего. Ты не удержала показательную серьёзность и прыснула — я засмеялся, приседая около твоих ног с намерением заменить эти невозможные каблуки вполне удобным вариантом. — Ир, давай, не дури, — как только я хотел взять один туфель за пятку и снять, ты отвела ноги в сторону. Смотрела одновременно надменно и жалобно — не хотела мириться ни с моими условиями, ни со своими неудачными шагами. А, как безупречно ни летала бы моя жена по отделению, словно по подиуму, порой они и впрямь были неудачными. — Больно… — Где? — наивно поверив, что оказался рядом вовремя, я почувствовал новый прилив волнения. — Подвернула? Правая, левая? Нам не хватало только твоего вывиха или растяжения. — Правая. — Отёка нет… Здесь болит? — я осмотрел твою ногу, но на каждый вопрос видел только отрицательные покачивания головой. — А здесь? — Ген, не знаю. Просто болит. Пройдёт. Ты отмахнулась, призывая закончить допрос, но, вопреки ожидаям, не вскочила и не вернулась за стол: оставила ноги на моих коленях, едва заметно улыбаясь импровизированному массажу. — Всё, Ирка, всё. Только по праздникам, слышишь? Переобувайся, — я же устало прислонился к твоим коленям. Вторник почти выдался самым обычным, но под его закат ты вдруг решила напомнить мне, что с тобой ни один день не мог назваться таковым, моя необычная. Моя желающая соответствовать собственным придуманным стандартам начальница. Моя красивая во всём: и на заставляющих сердце биться чаще и тревожнее каблуках, и сейчас — босая, молча бросающая на меня свысока намекающие взгляды, что мне вряд ли удастся командовать, и в том отчего-то особенно уютная. Я едва успел оставить под острой коленкой, выглядывающей из-под платья, поцелуй, когда спустя недолгое мгновение стука и без ожидания разрешения дверь открылась и в проёме показалась Фаина. — Ирина Алексеевна!.. Ты даже не дёрнулась, стремясь занять более подобающую позу, не повела бровью, не встретила её саркастичным замечанием… Всё вокруг нас когда-то и навсегда стало родным и уютным. Во всём было счастье: и в бесцеремонной Фаине, и в том, что ты могла чувствовать — чувствовать в ногах боль, и в том, что, спустя столько поворотов судьбы, я был в этом мгновении — в этом кабинете, у твоих ног, пойманный немного осуждающим, немного ревнивым взглядом нашей любимой медсестры.

***

Сентиментальная среда, август

«Моя маленькая…» Эти слова крутились в моей голове целый день, хотя то, чем мне так хотелось с тобой поделиться, произошло ещё утром. Мы с Иваном Николаевичем взяли девчонку — ей всего-то была нужна диагностическая лапароскопия, но она боялась так сильно, что не хотела и слушать наших объяснений. А с ней был муж. Знаешь, мне казалось, что вкрадчивый голос родного человека способен внушить что угодно. Это ведь так просто — успокоить, утешить, поддержать, заверить, что всё будет хорошо (а мы давали 99%-е гарантии — для уверенности не хватало лишь лапароскопии). Да мне и не казалось! Я почти точно знал это. Тебе, Егорова, было достаточно позвать меня «любимый» — и я был готов соглашаться с любыми твоими идеями, подчиняться любой твоей воле. И мы объяснили ему. Объяснили необходимость такого минимального вмешательства, объяснили, что ему всего-то нужно поддержать жену, разделив с ней её страхи и подставив своё плечо, а со всем остальным мы справимся сами. А он… Знаешь, мне стало дико и неприятно. Чуждо и неизвестно от чего обидно. — Да что она, маленькая девочка что ли? Что вы мне предлагаете? Подойти к ней и сказать: «Моя маленькая, не бойся, это не больно и не страшно, как комарик укусит»? Даже наша пятилетняя дочь не плачет в больницах. Он был намного младше меня — и был холоден и далёк. Муж и жена совсем не чувствовали друг друга, совсем не были близки. А мне казалось… А ты знала всё, что мне казалось и думалось. Ты знала, что тебе никогда не укрыться и не спрятаться со своими переживаниями в стороне. Я найду вас в любом тёмном уголке и в любое мгновение твоей демонстрации, как нужно «держать лицо». И дело не в том, что ты замужем. За-мужем… За-му-жем… Просто твои чувства — мои. Просто иначе никак. Не бывает. Или бывает?.. Мне не хотелось в это верить. Мы, конечно, уговорили девчонку. Всё прошло даже лучше, чем хорошо. И, когда они уходили под руку, когда она прижималась к его плечу, ища единственно важной поддержки и опоры, я снова думал о том, что жизнь несправедлива. А мы с тобой не виделись целый день. Всякий раз, когда я выходил из операционной, мне говорили, что ты туда только направилась, что мы снова разминулись. День с печальным осадком подошёл к финалу, и я шёл к твоему кабинету, к тебе, за тобой с одним лишь желанием — наконец обнять. Растворить свой печальный осадок в твоей любви. В наших одних на двоих чувствах. Мы встретились у дверей. И я почему-то вмиг передумал рассказывать тебе о своих утренних впечатлениях. Моя сильная, моя красивая… Сейчас — такая тихая, хрупкая, измотанная, уставшая. — Я так устала… — ты подтвердила мои мысли. Приблизилась и заключила меня в объятия ещё до того, как я сам укрыл твою спину руками. Прижалась к груди и, сплетясь со мной, оставила за невидимой чертой всю тяжесть дня. — Моя девочка… Моя маленькая… — я только приговаривал куда-то в твои волосы и всё водил ладонями по гладкому халату — от лопаток до поясницы, обратно и по кругу. — Сейчас поедем домой. Моя маленькая… А какая же ещё?

***

Ностальгический четверг, ноябрь

Совместное ночное дежурство с женой было подобно празднику масштабом не меньше, чем Новый год. Такое же редкое, такое же особо атмосферное. Я и сам не понимал, в чём была прелесть бессонной, изматывающей ночи такого образца, но сидеть в кабинете заведующей, пить кофе и любовно, неотрывно смотреть на эту заведующую, периодически ловя и её взгляды из-под густых ресниц, пока известие о прибывших пациентах не разрушит волшебство мгновения, было моим персональным удовольствием. Пациентов, решивших ночью проверить себя на прочность, не было удивительно давно, и сказочный покой отделения начинал казаться сном. А может, в прошедшей неделе мы устали настолько, что он и был сном, а за кабинентыми дверями сейчас разворачивался нешуточный хаос, и утром нас, спрятавшихся от него, уволят за халатность. В безделии я слабо различал границы сна и яви, но не переставал надеяться, что чудодейственный кофе вернёт этому миру немного ясности. — Гена… — ты зевнула и выдернула меня из размышлений сонным голосом. Смешная, уютная и родная: на щеке отпечатался след ладони, которой ты её и подпирала. — М-м? — Подай плед, пожалуйста. — Замёрзла? — осень и правда выдалась жутко промозглой. Холод с улицы неизвестно как проникал и в надёжно закрытые, тёплые помещения — наверное, от одного мысленного представления о температуре за окнами. Ты кивнула, выпрямляясь и разминая затекшую спину, потирая ладонями плечи. Ты устала, но твоё извечное стремление доделывать работу на одном дыхании не позволяло тебе признать это. — Может, оставишь, потом доделаешь? — забрав из шкафа плед, я указал тебе на диван. — Пересядь, отдохни. — Потом… Когда потом? — в твоём голосе я слышал, как ты нервничала. Упрямая и неизвестно когда дошедшая до парадоксальной ответственности, ты не жалела себя и мне не давала жалеть тебя. — Нельзя оставлять, наберётся всего — потом же не разгребёшь. Я не мирился с твоим упрямством. — Ну уж нет, жена, вставай! — накинув на твои плечи плед, проведя носом по волосам и оставив поцелуй на макушке, я всё же вынудил тебя подняться. — Хочешь кофе? — Не хочу, — а ты смирилась с моей способностью иногда оказываться главнокомандующим и пошла к дивану. — Ладно… Я на пару минут, — плотнее укутываясь в плед, сползая по дивану и прислоняя голову к его спинке, ты прикрыла веки и уже через мгновение твой голос зазвучал тихо-тихо, почти шёпотом: — Разбуди, если кто-то придёт, если что-то случится. Слышишь? — Слышу. Спи. — Я просто закрою глаза на пару минут… — ты всё ещё протестовала. — Закрывай. Рассматривая экран твоего ноутбука, я искренне надеялся, что хотя бы в ближайшие полчаса к нам никто не постучится и тебе удастся перебить усталость этим кратким полусном. А мне удастся если не дописать, то хотя бы на несколько шагов подвести твои отчёты к логическому завершению. Я видел, знал и помнил почти всё, что было нужно этим таблицам, и не воспользоваться своими знаниями, и не спасти себя от такой же сонливости каким-то делом, и не помочь тебе, моя упрямая, было бы преступно. Я же неоднократно — не будем вспоминать, сколько десятков лет назад — писал тебе конспекты, правда? Мешал писать их тебе, но позже писал их за тебя. Хотя ты никогда не просила о помощи (правда и в том, что с тех пор мало что изменилось), но и я никогда и не помогал тебе лишь для того, чтобы ты улыбнулась мне и оставила на моих губах сладкое прикосновение своих. Разве что… совсем чуть-чуть. Моя работа шла не быстрее твоей, но я не мог не прерываться ради взгляда на тебя — спящую, безмятежную и в том удивительно красивую. Казалось, мы набрали совсем не много лет: ты ничуть не изменилась, и всякий раз я видел ту Егорову, в которую и влюбился. И каждый день я влюблялся заново. Ещё нежнее, ещё крепче, ещё бесповоротнее. Наверное, в том и было высшее счастье: снова писать тебе «конспекты». Будто не было ни разлук, ни печалей, ни жизни друг без друга. Только ты и я — от первой встречи и по сей день. Всю жизнь рука к руке — просто когда-то незримо, петляя и по памяти ища в темноте ту дорожку к единственно родному… Но теперь — всегда и везде. Через полтора часа к нам прибегут и позовут в операционную. Ты возмутишься, что я позволил тебе «отсутствовать» так долго, но, увидев безупречно заполненные отчётные таблицы, замрешь и одаришь меня самым тёплым взглядом — а мне и не нужно большей награды. Только бы целовать тебя ещё много-много дней и, вспоминая прошлое, благодарить за настоящее, не боясь идти в будущее. Рука к руке ведь. Совсем не страшно.

***

Пламенеющая пятница, январь

Что-то недоброе чувствовалось ещё в больничном дворе. Иначе отчего ноги принесли меня к нему в законный выходной? Наверное, я уже не мог отдыхать без тебя под боком. Наверное, сердцу уже никогда не будет спокойно без уверенности, что у тебя, если я не рядом, всё хорошо. За стеклянными дверями показалась Фаина, то ли прогоняющая, то ли успокаивающая толпу возмущённых родственников пациентов, и моё предчувствие только упрочилось. Меня эта картина отнюдь не успокаивала. Работающая пожарная сигнализация стала финальным штрихом возросшей тревожности. — Фаина Игоревна, что происходит? Почему работает сигнализация? — ЧП в первой операционной, — закусив губу, призналась медсестра. — А Ирина Алексеевна? — я выдал первое пришедшее на ум, но подсознательно желал, чтобы это осталось лишь предположением моей паранойи. — Как раз там… — Как там? — и я побежал, не замечая препятствий в виде снующего персонала и обеспокоенных посетителей. Я ошибся. Финальным штрихом прозвучало известие, что ты, моя удачливая оказываться в ненужное время в ненужном месте, конечно, находилась в эпицентре происшествия. Когда я влетел в предоперационную и увидел тебя целой и невредимой, что-то болезненно-тревожное на миг отступило. Но ты была напугана. Твой голос дрожал, и ты смотрела на меня — сквозь меня — так растерянно, что моим единственным желанием было прижать тебя к груди и прошептать: «Я рядом. Всё хорошо». Но я не мог исполнить это желание, когда рядом оставались и коллеги. Но и ты сейчас не была их строгой начальницей — была моей маленькой девочкой, нуждающейся в защите, в приглаживающей волосы ладони и в слышных лишь тебе приговорах: «Тише, милая, всё хорошо. Ну, чего ты? Всё хорошо, я с тобой». Вы поделились со мной тем, что произошло, но в какой-то момент ты прервала Волошина, отправляя его отдыхать — сказала, что закончишь операцию со мной, и я понял: если сказала так — ты не просто напугана и ситуация не просто внештатная. Ты сохраняла лицо, но внутри пламенела паника. Пастухова ушла за ним. Мы, если не считать цепкой хватки страха (твоего — за пациентку и репутацию, моего — за тебя), остались одни. — А чё ты пришёл? У тебя же выходной, — твой вопрос, на который ещё пару минут назад у меня не было ответа, прозвучал очень уместно. — Интуиция, — теперь ответ был очевиден. Защищать тебя. Противопоставлять всем страхам наше чувство друг друга. Забирать твою панику. — Ты как? В порядке? — Угу… — ты машинально согласилась, кивнула, но я по-прежнему видел на любимом лице застывший в маске покоя ужас. Защищать тебя — хотя бы объятиями. В этом было моё единственное руководство к действию, когда я подошёл ближе и заметил, как ты тянулась ко мне в не меньшей нужде этого прикосновения. Ты уткнулась в моё плечо, а я положил руку тебе на шею. В помещении было тепло (с вашим происшествием — даже жарко), но ты словно хотела согреться — так сильно сжимала мой пиджак на спине. А я хотел бы отдать тебе всё своё тепло. Такими неисправимыми мы были: ты всегда оказывалась в ненужное время в ненужном месте, а я шестым чувством следовал за тобой — успеть к нужному месту в нужное время. Может, не всегда успевал, чтобы предотвратить… Но всегда подставлю тебе плечо — справиться с последствиями. Всегда спрячу тебя в кольце своих рук и снова и снова скажу, что мы всё преодолеем: будь то внештатные ситуации, будь то твои страхи, будь то любые мелкие и серьёзные испытания, которые нам пошлёт небезразличная к нам судьба.

***

Ревнивая суббота, март

Пока ты радовалась, что наш штат пополнился достойным профессионалом, я не переставал замечать, как часто его взгляды оказывались на тебе не просто деловым интересом. Ты же игнорировала моё недовольство так же упорно, как этот хирург (наверное, через букву «е») игнорировал кольцо на твоём безымянном пальце. Ты лишь отмахивалась, называя мои прямые вопросы о его красноречивых взглядах не более чем буйным воображением: «Ген, мне хватает проблем и без твоей дури». А зря… Ведь я видел, как нагло он не оставлял попыток завладеть твоим вниманием, твоим расположением и в какой-то момент, очевидно, даже стал наслаждаться тем, что я никак не мог на это повлиять… — Ирине Алексеевне нужен ассистент. Геннадий Ильич? Валерий Борисович? — спросила Нина, когда в приёмное отделение привезли очередного окровавленного и нуждающегося в экстренной помощи. — Я пойду! — Я пойду! Мы были синхронными и презрительно смотрящими друг на друга, и Нина с нескрываемой усмешкой повторила свой вопрос: — Ещё раз. Кто пойдёт с Ириной Алексеевной? — Это даже не ваш профиль, — с ощущением превосходства прищурился мой новоявленный коллега. «Зато это моя жена». — Да и ваш не особо, — парировал я. — Я провёл здесь десятки таких операций. Притом успешных. Ты промекнула мимо нас невозмутимой и категоричной: — Я жду в операционной Валерия Борисовича. Я видел только твою прямую, гордую, отдаляющуюся спину, но догадывался: ты улыбалась самым бессовестным образом. Ты издевалась надо мной самым жестоким образом! Какой же коварной, Ирка, ты была! Ну ничего, ничего… Валерий Борисович не спасёт тебя от гнева несправедливо обиженного супруга, как только ты вернёшься в кабинет… Ты вернулась через несколько часов. Я тоже успел побывать в операционной, но после — ждал тебя в условленном месте. Как ни в чём не бывало ты опустилась на диван рядом со мной и даже положила ладонь на моё колено. — Как операция? — я поинтересовался самым будничным тоном. А ты небрежно, невзначай поправила мне волосы и приподняла уголки губ в лукавой ухмылке, делая голос почти томным: — Операция? Или Валерий Борисович? Ведьма. Истинная и — против моей воли в такие моменты — самая прекрасная. — Все вместе. Я отвернулся к стеллажу, и ты тоже отвела взгляд к двери: будто все детали твоего кабинета сейчас были для нас интереснее друг друга. — Ну, если мы уже вместе… Знаешь, всё хорошо. Пациент будет жить, Валерий Борисович продолжает демонстрировать профессионализм. Так оперировать — одно удовольствие. Я резко подскочил с дивана, становясь центром твоего внимания: — Ты специально, да? — О чём ты? — Валерий Борисович, Валерий Борисович… Сколько можно! Если он ни во что не ставит твоё семейное положение, ты-то куда? Забыла, что замужем? Забыла, что я тоже тут вообще-то работаю? И ваши эти переглядки, между прочим, работать очень мешают! Ты смотрела на меня округлившимися глазами и, пока я нервничал, представляя степень удовольствия коллеги от твоего общества, ещё прятала за дрожащими губами неудержимый смех — ещё проявляла к моим задетым чувствам крупицы уважения. Ты протянула ко мне руку в безмолвной просьбе помочь подняться. Ты встала рядом, и твоё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего: — Какие страсти, Геннадий Ильич… — Ну вот, — я пожал плечами, убеждаясь в собственной правоте, — тебе даже нечего ответить. — Ген, ты дурачок? — одна твоя ладонь легла мне на плечо, а другую ты приложила ко лбу, будто проверяя, не было ли у меня жара. — Дурачок, да? Это на тебя весна так влияет? Какие переглядки? — Ладно, поговорили — и хватит. Пойду, — я хотел метнуться к двери и отправиться доживать рабочий день, но ты удержала меня. — Нет, не ладно, — ладонь, лежащая на моём плече, только увереннее надавила на него. — Мне, конечно, приятно, что в твоих глазах я секс-символ и взгляды всех мужчин в этом отделении мои, но иногда мне кажется, что твоя ревность переходит все границы. Ты когда таким стал? — Никакая это не ревность, — мой отрицающий твои доводы голос сорвался на высокие ноты. — Просто ты не видишь того, что вижу я. А я вижу этого Валерия Борисовича насквозь! — Ген… — ты вздохнула как-то обреченно, хотя такие реакции были впору мне: ведь не твои тревоги игнорировали и не твой супруг излишне добродушно принимал внимание противоположного пола. — Человек просто хорошо делает свою работу, а мне здесь очень не хватает тех, кто делает свою работу хорошо! — Отлично. Придумай ему что-то в качестве поощрения. Например, целуй всех, кто хорошо делает свою работу. Думаю, он будет рад. Твоё самообладание пошло трещинами, и ты рассмеялась. Беззлобно, совсем не хитро и даже как-то сожалеюще. Может, я и вправду перегнул?.. — Нет, точно дурачок, — ты лбом прислонилась к моему лбу, и обе твои ладони легли на заднюю область моей шеи. — Большой ребёнок… — ты использовала запрещённые методы ведения переговоров, когда, словно кошка, потёрлась щекой о мою щёку и, действуя по наитию, вернулась к губам. — Ревнивый ду-ра-чок! Целоваться вот так — когда сердце заходилось в самых разных эмоциях и нервы были натянутыми струнами — казалось удовольствием особого рода. Целоваться вот так, когда инициатива принадлежала коварной тебе, а привычная неторопливая нежность вдруг оборачивалась резкими, порывистыми движениями, было запредельно приятно. Целоваться сейчас, когда я жаловался тебе на наглеца-коллегу, а за открытыми дверями из стороны в сторону ходили десятки других коллег, было так неуместно, но так волнующе, желанно… Если я и был дураком, то только оттого, что ты одним пленительно изумрудным взглядом делала меня безумцем. Только оттого, как сильно любил тебя и как сильно боялся хотя бы на мгновение, хотя бы одной случайной мыслью вернуться в то время, когда ты была не моя, не со мной и пленительные взгляды были подарены другим, чужим, лишним… Если я и ревновал, то никогда из чувства собственничества, от желания владеть абсолютно и безраздельно — всегда пополам со страхом проснуться и узнать, что всё наше счастье было видением. Так глупо, так странно… Но неизлечимо. Я заучил эту аксиому — «что имеем — не храним, потерявши — плачем», — чтобы всегда действовать от обратного, но всё равно боялся… Прости, что иногда выпускал на волю эту глупость и показывал, будто сомневался в тебе, будто верил, что ты могла отвечать взаимностью каждому обращённому к тебе взгляду, хотя знал, что никого и никогда ты не одаривала такими беззаветно обожающими взглядами, как меня. — Прости… А ты только смеялась мне в губы и качала головой.

***

Бесчинствующее воскресенье, май

— Ирина Алексеевна! Ирина Алексеевна! — не изменяя традициям, тучная медсестра ворвалась в кабинет так, что вздрогнула не только земля, но и заведующая. — Фаина, если бы я сейчас уронила телефон… — Павлова, злостно посмотрев на женщину напротив стола, всё же решила отложить нравоучения и свои жалкие попытки изменить неизменяемое. — Что? Что случилось? Пожар? Потоп? Конец света? — Там… Там… В приёмном… — Усова схватилась за сердце, вероятно, оттого, как сильно спешила застать Ирину на месте. — Там Геннадия Ильича сейчас побьют! — В смысле? — Павлова, ожидающая услышать очередной вздор вместо заслуживающих её вмешательства проблем, даже закашлялась, когда привстала с кресла и неосторожно переспросила. — В прямом, Ирина Алексеевна, — медсестра только успела ещё раз взмахнуть рукой в сторону двери, как Ирины уже не было в кабинете. Попасть в гущу событий было нетрудно. Неразличимые крики и вполне отчётливые оскорбления вели к месту происшествия словно протоптанной тропой. Ирина ускорилась, каблуками отстукивая по кафельному полу отдающую в висках дробь: санитары, медсёстры, врачи — в приёмном отделении собралось слишком много зрителей и ей это очень не нравилось. В центре какого представления оказался её муж, сердцу которого было просто противопоказано волноваться? Она обнаружила Геннадия около высокого, внушительных габаритов мужчины, со лба которого к щекам тянулись струйки запекшейся крови. Все бранные крики принадлежали последнему, помимо чего он неконтролируемо размахивал руками около лица Кривицкого. — Что здесь происходит? — придав голосу грозных интонаций, одним видом осуждая беспредел в медицинском учреждении, Павлова вышла вперёд, оттесняя супруга. — Ир, не нужно, отойди, — Геннадий мягко тронул её плечо, но она лишь повела им в несогласии. — Что значит «отойди»? — её взгляд устремился к тяжело дышащему и одним своим видом устрашающему мужчине. — Павлова Ирина Алексеевна, заведующая отделением. В чём дело? У вас какие-то проблемы? — У меня? У меня проблемы? — всплеснув руками, он деланно рассмеялся. — У меня никаких проблем, если не считать, что этот недоделок, — его ладонь вновь промелькнула у головы Кривицкого, — забрал мою девушку на операцию, где ей отрезали ноги! А потом вышел и так просто сказал мне об этом… У кого будут проблемы — так это у вас! Суки… Поражённая вольностью, которую наблюдала и слушала не от большого желания, Ирина опешила. И её врачам в целом, и ей в частности нередко случалось принимать на себя удары первой реакции на недобрые новости, успокаиваивать и утешать шокированных близких, но подобного бесчинства в этих стенах не видели давно. Павлова, конечно, не показала бы, но такого страха перед одним человеком она не ощущала так же давно. Быть может, лишь тогда, когда в её жизни ещё был прописан Алеников и она вздрагивала от каждого резкого движения. Где-то за спиной Нина оповестила, что почему-то лишь сейчас вызвала охрану. Где-то по левую руку Куликов, разделивший операцию с Кривицким, кратко описал Ирине состояние, в котором после тяжёлой аварии к ним и поступила пациентка, и ход их операции. — Вы где находитесь? Вы что себе позволяете? — Павлова каждый раз обещала собственной импульсивной натуре быть сдержанной и хладнокровной, быть соответствующей статусу и должности, но каждый раз ответно срывалась на простые человеческие эмоции. Она и сама не понимала почему, но страх таял и чувство риска притуплялось каждый раз, когда что-то задевало или кто-то угрожал самому родному человеку. За себя не боязно. Как-нибудь что-нибудь перетерпела бы, может, даже не успела бы почувствовать… Но если что-то случится с ним — не переживёт. — Этот, как вы выразились, «недоделок» — один из лучших хирургов отделения. И если было принято решение об ампутации — значит, другие варианты невозможны. Специалистам виднее, правда же? Разъярённый, будто загнанный зверь, мужчина даже не дослушал её. Всё равно не услышал бы. Только в один широкий шаг оказался близко-близко, грубо хватая за лацканы халата: — Херовое у тебя отделение, если это лучшие специалисты! — Ир, уйди, пожалуйста! Ты же видишь, человек в неадекватном состоянии… — Кривицкий молниеносно встал между ними, закрывая жену, затылком чувствуя её сдавленный вздох, давая волю инстинкту и успевая мысленно и почти благородно пообещать себе: если он сломает ему нос — он его и поправит. — Ублюдок, я тебя сейчас… Если бы не подоспевшая охрана, их столкновение приобрело бы неизвестные масштабы и слишком очевидные, необратимые последствия. Люди в чёрной форме оттащили продолжающего вырываться мужчину к дверям. Ирина дрожащими руками поправила халат и оттянула воротник блузки: будто чужие руки были не на одежде, а на горле; будто ей по-прежнему было трудно дышать. Она обернулась: на лицах «зрителей» застыл весь спектр эмоций — от ужаса до отвращения. Они вдруг стали ей безразличны. И зрители, и забытые в эти мгновения нормы и приличия, и подобающее заведующей мудрое спокойствие. — Пошёл вон, — сорвалась на «ты» и проговорила одними губами Павлова, когда подошла к едва ли не шипящему от злости мужчине. — На административный штраф, как минимум, вы уже наговорили, я найду лишнюю минуту написать заявление. Дорогу сюда можно забыть, если, конечно, вы не извинитесь перед хирургами, спасшими вашу девушку. — А ещё что сделать? — он снова грязно выругался. Она сама припечатала бы к его щеке ладонь, но вовремя одёрнула себя: продолжение концерта было ни к чему. Присоединяться к этой низости было ни к чему. В самом деле… Ей поздно. Поздно вспоминать горячность, бесстрашие и вседозволенность юности. — Всего хорошего, — Ирина лишь смерила его ледяным, презрительным взглядом и развернулась. Где-то впереди Фаина всё так же держалась за сердце, Нина почти виновато закусывала губу и Куликов переминался с ноги на ногу. Безразлично. — Ир… — Геннадий перехватил уверенно, безоглядно шагающую супругу за ладонь. — В кабинет, — скомандовала она и так же безоглядно прошла мимо. Её холодная отстранённость растаяла одномоментно — стоило Кривицкому прикрыть за собой дверь, отделяя их от всего противного и мерзкого, что осталось за пределами кабинета. Несколько секунд безмолвно посмотрев на то, как он вошёл, как остановился на расстоянии вытянутой руки и остался в таком же молчании, Ирина бросилась к нему, обвивая руками шею, зажмуривая глаза и выдыхая почти стоном. — Ириш… Ну, чего ты? — он накрыл её лопатки, скользя ладонями по натянувшемуся в тесных, жадных объятиях халату. — Я так за тебя испугалась… — Всё в порядке, чего ты! — Геннадий только улыбнулся и крепче прижал к себе жену, медленно покачиваясь, будто танцуя, что они так любили вдали от чужих взглядов. — Смелая моя, только никогда так больше не делай, хорошо? Он сглотнул, всё ещё чувствуя страх того мгновения, в котором сильные, огромные руки безумного мужчины держали её за халат. Всего лишь неловкое движение, всего лишь толчок — женщине, так и не променявшей любимые каблуки на безопасную обувь, не нужно большего… Нет, одни мысли об этом проходились по коже Кривицкого морозом. Одно представление Ирины, снова лежащей на полу в отчаянной неспособности пошевелить ногами, выворачивало его душу наизнанку. А она только отняла голову от его плеча и посмотрела на него своими невозможными зелёными глазами, сейчас покрывшимися влажным блеском — и Геннадий снова не почувствовал почвы под ногами: в её взгляде страх, в котором она призналась откровенно, смешался с какой-то совсем не женской решимостью, о которой она не говорила вслух. Решимостью перегрызть горло любому, кто покажется угрожающей Кривицкому опасностью. Ирина снова кричала ему о любви. Снова не словами. И сердце каждый раз щемило от её признаний не слабее, чем и впервые, в далёкой юности, и тогда, в день долгожданного бракосочетания, годовщину которого отмечали лишь позавчера. Да, быть может, она была немногословна, не слишком щедра на комплименты и похвалы, но… Без раздумий подставляя себя, достать ему сердце; без раздумий кинуться к нему, вдруг упавшему, даже если сидела в инвалидной коляске и понимала, что не может кинуться физически, ничем не может помочь; без раздумий встать перед здоровенным амбалом, в самом деле защищая его, — никто и никогда не любил Геннадия так самозабвенно, так самоотверженно, так беззаветно, как она. Ничто и никогда не было ему так необходимо, как её любовь. Быть может, понял это так поздно… Но всё же понял, но вовремя убедил и её не бегать друг от друга и от судьбы, но совершенно точно их пара была той песней, где так правильно напевали: «Лучше поздно, чем никогда. Быть может, нам с тобой достались лучшие года…» Держа её в объятиях, Кривицкий снова и снова благодарил жизнь за эти мгновения — в любых проявлениях. Всё было счастьем, когда они были вместе. «Для тебя», — думал он с каждым вдохом и выдохом, даже не желая представлять, в чём снова искал бы смысл жизни вдали от этого города, который и был-то родным лишь потому, что она была его жительницей. «О тебе», — думала она, проживая каждую свою эмоцию — бьющуюся пульсом и неподдельную, вернувшуюся пылким чувством и раскрошившую в ней охладелое каменное изваяние, — причиной которой, конечно, был он. «За тебя» — думал он, когда жизнь продолжала испытывать на прочность самыми изощренными и разнообразными способами, а он вдруг находил и находил силы противостоять её уловкам. Думала и она, когда жизнь будто с насмешкой задавала вопросы, для чего ей — ей, давно уставшей и измотавшейся — быть такой сильной, бесстрашной и без раздумий бросающейся в любое полымя. А она за него. А он за неё. И никто более не посмеет стать им разлукой. Правда ведь, жизнь?..