Трудности инкультурации

— Мне одному кажется подозрительным, что из всей делегации только мы куда-то идём? — Остальные здесь были вчера. Ким с содроганием вспомнил вчерашний день, когда юные фиксиане чуть не растащили знаменитых капитанов на сувениры. Особенно им понравился капитан Буран, умеющий складывать из бумаги звездолётики. Настолько понравился, что к концу открытого урока в соседнем кабинете не осталось ни одного целого листа, а небольшой актовый зал школы превратился в место космического побоища. В разгар битвы двум героям удалось улизнуть. Потерю товарища отряд заметил только на выходе из здания, но возвращаться не стал. Зато позже "предатели" до хрипоты смеялись над выглядящим как клумба Кимом. Девочки, воспользовавшись отсутствием какого-либо сопротивления, насовали ему в волосы и под погоны цветочков. Под смешки друзей Ким сложил маленький букет и демонстративно вложил в нагрудный карман над орденскими планками. Меньше всех от детишек досталось Третьему. Его, отделив от друзей, увели пить чай, а вот Киму и Севе пришлось постичь все тонкости уроков физической культуры по-фиксиански. Разминочный кросс космонавты вынесли, зарядку тоже, но игра в местную разновидность баскетбола на второй части урока оказалась выше человеческих сил. Капитаны устали настолько, что даже не обиделись на случайно услышанную фразу: «Ты в их возрасте тоже не сможешь 50 раз подтянуться». Обижаться, собственно, было не на что. Первый, будучи и в лучшей форме, никогда не мог подтянуться больше сорока, а после догонялок на скалодроме в перерыв, на тридцать четвертом подтягивании позорно спрыгнул с турника. Сам Ким даже не стал залезать на перекладину. Когда-то давно он крупно проспорил Третьему и зарекся соревноваться с фиксианцами в выносливости. Спина и без этого в последнее время напоминала о себе. Размышления оборвал радостный голос Третьего: — Каллиграфия—прекрасный досуг. Я ведь все детство на неё ходил. Жаль, что только одно занятие поставили... Но ничего, завтра нас ждёт арфа. — Третий, заметив исходящее от друзей удивление, прервал ностальгическую речь. Тон его мгновенно стал серьёзным: — Вы не смотрели наше расписание? — Да нет, что ты, смотрели. Сева не врал. Он внимательно изучил расписание, чтобы узнать, когда их отпустят в "свободное плавание". Ходить в составе экскурсий было интересно. Правда, в первые три часа. Дальше мозг упорно хотел закрыться от информации и требовал свежего воздуха. Тем не менее, второй день с момента прибытия, они только и делали, что таскались то на конференции, то в музеи. Сейчас они шагали по коридору Центра Народного творчества Фикса. С внешней стороны он мало чем отличался от остальных зданий: трехэтажный, выкрашенный в пастельные тона, с высокими окнами. Внутри же их встретил Зимний сад, разбитый посреди огромного, разделенного колоннами зала. От зала ветвились коридоры, украшенные каждый по-своему. Причудливые узоры, как коротко объяснил один из работников, обозначали отделы, в которые вели коридоры. Первый — в бальный, второй — к арфам, третий — в мастерскую. Капитаны отправились по четвёртому пути — в художественную секцию. Коридор закончился небольшой дверью, за которой оказался просторный и светлый кабинет. Большую часть его занимал длинный деревянный стол. Сева и Ким устремились в дальний конец, но Норн уселся в начале. Двум друзьям ничего не осталось, как разместиться рядом. Находиться впритык к экрану было неуютно. Ещё неуютнее было оттого, что они сидели одни. До начала занятия оставалась несколько минут, но никто не появлялся. Ким считал колючки у кактуса, Норн, закрыв глаза, медитировал, а Сева напряжённо смотрел в сторону входа. Наконец за дверью раздались шаги, и в комнату попарно, ровным строем, держась за ручки вошли ушаны. У каждого ушана на шее висел бейдж, точно такой же как и у капитанов, но на ленточке другого цвета. Замыкающим вошел высокий молодой фиксианец, одетый в традиционный, похожий на китайский, наряд. Когда все расселись, фиксианец, представившийся учителем, начал занятие: — Для меня большая честь приветствовать делегацию планеты Блук и… — учитель посмотрел на троицу капитанов, видимо решая к кому их отнести. Марсианин, землянин и его соотечественник попадали только под одну особую категорию, и после секундной паузы он продолжил: — …представителей делегации космофлота на своем занятии по каллиграфии. Перед тем как мы перейдем к практике, я хочу прочитать вам небольшую лекцию об этом древнем и воистину прекрасном искусстве, без которого невозможно понимание культуры Фикса. Прошу вас обратить внимание на экран. Небольшая лекция растянулась почти на час. Ким, если бы не жесткая скамейка и не сидящий рядом Третий, давно бы завалил голову на плечо Севе и провалился в сон. Монотонный голос каллиграфа убаюкивал, на экране мелькали картинки, перед глазами расплывался кактус… Казалось вот-вот и резкая команда: «Кадеты, встать!» снова поднимет его на ноги, а курс начнет смеяться. — Надеюсь, мне удалось вдохновить вас. Сейчас перед вами образец предстоящей работы. Как можете заметить, он значительно проще того, что я показывал вам из манускриптов. Этот шрифт был специально адаптирован для гостей, и с помощью него вы сможете к концу занятия сделать любую короткую надпись на космолингве. На экране светился алфавит. Ким протёр глаза — вдруг кажется. Нет, не казалось. Ким не удержался и тихонько дёрнул рукав Третьего: — Но-орн, это точно самый простой шрифт? Тот, словно отличница на контрольной, быстро повернулся и грозно шикнул: — Один из самых простых. Не отвлекайся. — Ну раз так... Как там у вас, Сева, было? Глаза боятся, а руки... Первый капитан, посмотрев на свои пальцы, с неясной тоской продолжил: — Тоже. Рука в последний момент дрогнула, и кисточка угодила на край. Баночка с тушью перевернулась. Сева понял, почему их рассадили друг от друга. Чёрная жижа (и откуда её так много?) стремительно захватывала пространство стола. Когда "амёба" почти подошла к краю, на столешницу опустилась губка. Появившийся за спиной учитель одним движением вытер лужу и ободряюще произнес: — Ничего страшного. Вы не испачкалась? Сева, игнорируя сырое пятно на внутренней части предплечья, качнул головой. Даже если чернила сделаны из чего-то ядовитого — так даже лучше. Через пару мгновений перед Первым поставили новую баночку, похожую на ту, что использовали малыши-Буранчики на рисовании в садике. Одно радовало, окружающие были поглощены работой и, кажется, не обратили никакого внимания на произошедшее. На черновике, который Сева успел эвакуировать из зоны бедствия, остался едва заметный отпечаток его пальца. Второй очень старался. Обычный почерк Кима трудно было назвать аккуратным. Размашистый, с наклоном не в ту сторону — противоположность тому узкому и прямому, что нужно было скопировать. Это был вызов. Писать пером оказалось не сложнее, чем ручкой. Единственное существенное отличие заключалось в скорости. Через каждые пару штрихов у Кима заканчивались чернила. Приходилось заправлять их заново и ждать, пока капля сползает к кончику. Долго. Несмотря на это, стремительный характер брал верх — пока все под руководством учителя возились с первыми буквами прописей, Ким заканчивал освоение последних. Особенно ему нравились гласные. Вот уж где можно было дать руке волю и выводить завитушки как хочется. На образце они были неинтересными, а вольное творчество казалось красивее. Учитель ни разу не подошёл и ничего у него не поправил, хотя у некоторых задерживался по нескольку минут и что-то объяснял. Ким не вслушивался. — Очень хорошо. Вам уже можно переходить на чистовик. Через два часа беспрерывного занятия Севе уже ничего не хотелось. Прямые линии, косые линии, зигзаги вытесняли из подсознания кошмары о не начерченных перед сдачей чертежах и схемах. Сева огляделся по сторонам. Норн с упоением водил пером по тонкому листу. Движения его завораживали плавностью, а задумчивое и немного грустное лицо казалось особенно красивым. На другом конце стола что-то энергично чиркал Ким. На скуле у него красовалась чернильная комета. Ушаны тоже были поглощены искусством. Сева вздохнул, взяв ненавистное перо. Осталось подумать, что он хотел бы увековечить для потомков. Учитель дошёл до Кима и внимательно посмотрел на его пергамент. Несколько секунд помолчал. Ким ощутил исходящий от эмополя фиксианца коктейль чувств, самыми распознаваемыми из которых были снисхождение, умиление и что-то ещё, что обычно испытывают, глядя на детские рисунки. Второй запоздало подумал, что писать сразу на чистовик было ошибкой. Наконец учитель поставил карандашом восклицательный знак около одной единственной буквы "О". — Трогательное начертание и… чайка замечательная, — с улыбкой пояснил фиксианец. Чайку Ким нарисовал в углу вместо подписи. Два простых росчерка. Когда учитель отошел, Второй еще раз, уже критически, сравнил свою работу с образцом. В итоге капитан сдался и решил обвести по контуру готовое словосочетание. Занятие закончилось. Капитаны вышли на свежий воздух, активно обмениваясь впечатлениями. Сева мотал лист из стороны в сторону — чернила не успели высохнуть. Ким небрежно сложил свой и сунул в карман. Не везет в каллиграфии, повезёт в другом. А Норн едва успел развернуть пергамент, как на него словно ураган налетел: — Ты успел написать ЭТО? — Как переводится? Две пары глаз с любопытством уставились на изящный почерк Третьего. Норн стушевался и поспешно ответил: — Ничего особенного. Имена наши. — И все равно, красиво выглядит. — Ким с восхищением рассматривал идеальную, без единой помарки надпись. — Не против, если на "Чайке" в кают-компании прикреплю? Третий не был против. Пускай только он и будет знать истинный перевод слов, но может когда-нибудь признается. На древнем фиксианском он вывел первое, что пришло в голову: "Прав лишь горящий, презревший покой".