Бремя твоих глаз

      Когда они только познакомились, Сугуру далеко не сразу заметил — делать ему нечего, как шпионить за отпрыском очередного столпа магического мира — но когда заметил, не смог сдержать подколки: — Солнышко глазки слепит? На общей кухне. В 9 часов вечера. Что было довольно странным стечением обстоятельств, учитывая как не совпадали их графики в обычное время. Годжо, методично размешивающий чай бьющейся о края ложкой, рассеянно качнул головой в его сторону. Замер, словно не сразу понял смысла слов. Уголок губ едва заметно дернулся вверх, когда он отставил чашку на столешницу и, прислонившись к той поясницей, скрестил руки на груди. — По-моему, ты просто завидуешь, что тебе такие аксессуары не идут, а девчонки, — он легко постучал ногтем указательного пальца по дужке, — и вовсе в восторге. На самом деле, Сугуру и сам не понимал, откуда взялась она — эта тяга задеть другого посильнее. Наверное, все разрешила их самая первая встреча, когда он, задумавшись о своем, столкнулся на лестнице с вечно мельтешащим Годжо, затем, как подобает подобным встречам, последовала перебранка, суть которой сводилась к слепым и выскочкам (и, конечно, на Годжо в тот момент были эти дурацкие очки) и про себя решил: сама судьба определила их как вечных врагов. Немезид. Они никогда не поладят. Сугуру хмыкнул и оглянулся. — Что-то не вижу толпы твоих воздыхательниц. Только одного идиота, который носит солнцезащитные очки в помещении. И обычно, кто бы что не говорил, пробить Годжо на эмоции довольно сложно: он мог как отвечать на выпады выпадами, так и атаковать, но делая это больше из интереса — а как среагирует оппонент если он позволит очередной ереси пронзить воздух — словно вся жизнь вокруг для него не более, чем социальный эксперимент. Сугуру к этому моменту имел достаточный опыт словесных боев без правил, чтобы утверждать это наверняка. И потому он удивился, действительно удивился и понадеялся, что это не отразилось на лице, когда заметил, как побелели чужие костяшки, нещадно измявшие рукава казенной формы. — Знаешь, ты относительно недавно узнал о магии и прочем, а потому прощу твое невежество, — он вздохнул с такой раздраженной ноткой будто делает одолжение, объясняя неандертальцам как пользоваться электрическим чайником, — как тебе доподлинно известно, люди моего клана могут унаследовать врожденный дар шести глаз. Понимаешь ли ты, что это такое? — Ага. Ты видишь на все 360 и, по сути, являешься лучшей сигналкой в мире. — Риторический вопрос. Ответ — из чистого желания позлить. Сугуру не давит в себе желание закатить глаза. Годжо смотрит на него своими шестью глазами и, это чувствуется даже через черное стекло, зачесывает ладонью волосы к затылку, чтобы через мгновение нерешительно: слишком медленно, чтобы выглядело уверенно, подтянуть очки за дужку вверх, не запутывая в волосах, лишь придерживая, и Сугуру, кажется, впервые смотрит ему в глаза. Оу. — Если кратко: я вижу проклятую энергию, — в тоне его голоса что-то меняется. Он становится тише. И смотрит как-то неправильно: словно и не на него хотя Сугуру уверен, что цепляет траекторию зрачка; мысленно передергивается: если это один из тех самых разговоров по душам — то он не готов. Абсолютно. — Я не могу это выключить по щелчку пальцев — я с этим родился, и чем сильнее я становлюсь, тем сильнее они...мешают. Его глаза мерцают голубыми переливами и, может Сугуру кажется, но даже горят приглушенными синими огоньками. И слишком. Все это: и этот разговор, и эти глаза слишком. А Годжо? Сатору? Первым отводит взгляд, но, словно позволяя рассмотреть, изучить свое проклятье, замирает на пару мгновений, прежде чем поспешно, все-таки выцепляя из взлохмаченной прически длинные пряди, скрыть это наваждение за плотным стеклом. Выходит молча, и Сугуру не пытается его остановить, он и сам замирает, не понимая а что вообще сейчас произошло. Даже прикрыв веки, он видит чужую радужку. Чертыхается и замечает забытую чашку на стойке. Кажется, в этот раз это провал, ну что ж, Сугуру, конечно же, не останется в долгу. Когда Сатору, весь заспанный и побитый, доплетается утром до кухни, то видит, что чашка, забытая в нелепом порыве, стоит на привычном месте. Чистая.

***

      Когда Сугуру вдруг понимает, что они общаются прямо реально общаются даже почти по-дружески подкалывают друг друга, он начинает подмечать — сначала просто шутки ради: тыкнуть Годжо что старушка-визгливо-распинавшаяся-в-медленной-очереди-на-кассе-о-дряной-молодежи-и-гнилых-ростках-оборвалась-на-слове-и-больше-не-подавала-и-звука-вплоть-до-выхода-из-супермаркета-когда-он-своими-зеньками-на-нее-сверкнул-и-что-вот-это-действительно-супер-способность-которой-можно-завидовать. Сказано по-доброму, слова ради слов — не более. И Годжо даже не обижается. Наверное. По крайней мере, с ним больше не чувствуется той неловкости, несмотря на то, что они с ним все еще в стадии отношений на проверке растяжимости границ. А потом это входит в, своего рода, привычку или спортивный интерес —называйте как хотите. И поначалу (если не брать в расчет старушек) Сугуру кажется, что Гождо знает что делает: стянуть очки пониже, взмахнуть ресницами к месту и, вуаля! вокруг толпы воздыхателей и каких-никаких информаторов, покусившихся на такую диковинку, правда, чем более развязно он играет на публику, тем более суматошным и неосторожным он становится к вечеру, заигрывая со всеми подряд, в том числе и с Сугуру, будто пытаясь что-то доказать (что неслабо раздражает, на самом деле), но на следующий день или даже ночь он неизменно приходит уставший и тихий и просит в следующий раз вдарить ему посильнее, если вновь унесет. Помимо этого, всегда существует другая грань: люди как свойственно людям не всегда имеют чувство такта, когда видят действительно что-то необычное: непрекрыто пялиться и шептаться не всегда о хорошем, разумеется, обычное дело. И Годжо игнорирует, по крайней мере, на первый взгляд — ведет себя как обычно: шугает неудачливых прохожих и наглых, привыкших к людям птиц, но неизменно поправляет волосы и дужки черных очков. И это ведь только немаги. С магами все по-другому. Годжо — это всегда клан, а глаза — отличительная черта и проклятый дар и, наверное, единственная причина почему вместе с Годжо в разговорах появляется имя Сатору, по мнению Сугуру, заключается в том, что второй его врожденной особенностью была способность везде вставлять свои пять копеек, доставая до белого каления всего и вся, и чем более сильным он становился, тем больше самодовольства в нем появлялось. Маги испытывали благоговение перед силой живой и им непонятной, а оттого неподвласной и потенциалом, ограниченном всего лишь одним телом; презрение, насмешки и ужас отбрасывали тени по тем же причинам. И Сатору приходилось маневрировать между ними, не сталкиваться лбами чаще прописанной нормы и не уходить за грань с переменным успехом. Впрочем, Сугуру тоже иногда казалось, что он смотрит сквозь него, однако, он не испытывал ни того ни другого. Магический мир мог сколько угодно восхищаться или бояться Сатору Годжо — для Сугуру он был не более чем придурковатым парнем, с которым иногда можно было зависать. Только-то. Правда...это не отменяло того, что Сугуру, на самом деле, видел мелкие ужимки своего знакомого, видел настолько, что в какой-то момент возникла мысль: Сатору Годжо, гордость клана Годжо и всего магического мира, должно быть, обожает свои глаза, но вот Сатору… Сатору, должно быть, их ненавидит.

***

      Когда они дружат, Сатору в какой-то момент начинает шутить, что перевязал бы глаза да только во время боя пока он их будет разматывать, скорее умрет, запутавшись в бинтах. Сугуру в тот момент дает ему несильный подзатыльник, но Сатору все равно ноет. — Ты такой грубый, Сугуру, — ерошит белесые волосы, прячась от его раздраженного взгляда в слепящем солнечном свете. В такие моменты Сугуру может оправдать необходимость очков. — А ты не неси чепухи. — Нет, ну ты представь, — ему приходится задрать голову, чтобы поймать прищуренный взгляд Сугуру, когда тот встает с лавочки, нависая над Сатору, как полуденная тень, — я прошу проклятье первого уровня подождать, пока я это все размотаю, прежде чем начать бой. И это проклятье какой-нибудь, ну не знаю, саранчи с этими своими мерзкими усиками такое: да-да, конечно, у нас же весь день впереди… — он корчит рожи, отыгрывая сразу всех героев сценки, и прыскает со смеху от собственных слов, как это обычно бывает, — и потом просто... — ...Сугуру? С той ситуации на общей кухне Сугуру видел его глаза еще несколько раз: когда Сатору забыл о существовании гравитации, откинувшись назад, и, очки слетели и неудачно упали, разбившись; во время последней миссии, когда встал вопрос расстановки приоритетов, и тут уж было не до комплексов; и когда они ходили на горячие источники, и стекло покрылось паром так, что Сатору решил — к черту — и откинул их подальше, тем не менее пряча взгляд в течение вечера. Но Сугуру никогда не просил снять их, понимая беспокойство друга, даже если и сам себе признавался, что пытается выцепить взгляд этих глаз за бездушным стеклом и уж тем более не поступал так нагло, как сейчас: Сатору настороженно замер, но тем не менее не предпринял попыток остановить, когда Сугуру, вскользь касаясь скул, потянул дужки очков вверх, снимая. Даже несмотря на тень, Сатору сразу же зажмурил глаза, смаргивая непроизвольные слезы, вызванные обострившейся светобоязнью. Он стал почти агрессивно тереть глаза пальцами, его светлые брови были нахмурены, а в голосе слышалось раздражение, вызванное больше собственной реакцией, нежели чужими действиями, по крайней мере, так казалось Сугуру. — Что ты делаешь? И Сугуру и сам не знал, что делал — просто в голове возникла мысль сорвать эти очки к проклятой матери. Чужая рука обхватила его запястье, потянув на себя, — Сугуру лишь перекинул очки в другую руку и поднял их повыше. Сатору поднял невпечатленный прищуренный взгляд. Фыркнул. — Ты же в курсе, что я достану? — он хотел было сделать рывок, подтянувшись на чужой руке, когда Сугуру, легко выкрутив запястье из хватки, скользнул ладонью вверх и мягко сжал плечо, придерживая, — Что за ребячество… — Ты же знаешь, что тебе не нужно этого делать? — Чего? — Прятаться, Сатору. — Я и не прячусь, — и откинулся на спинку скамейки, скрестив руки. Челка упала на лицо, не встретив преграды в виде очков. — Тогда почему ты даже сейчас не смотришь мне в глаза? — Сугуру отметил, как дрогнули пальцы. Он вздохнул, — Посмотри на меня, Сатору. Сатору чуть замешкался и встретился с ним вглядом, чуть покрасневшими от неосторожных фрикций. — Я не хочу, чтобы...— Сатору провел рукой по волосам, задержавшись на затылке. Промолчал. — Чтобы люди пялились? А мне казалось, ты любишь внимание. — От того как исказилось чужое лицо, Сугуру решил подождать с издевательствами, — Они не стоят твоего беспокойства. — Но людей они напрягают… — Спустился рукой за шею. Прядки лежали в хаотичном порядке. Какая слабая попытка. — И с каких пор тебя волнуют люди? Не смеши. Да и вообще, — Сугуру прикрыл веки на мгновение, чертыхаясь про себя, что не решается сказать в открытую, — у тебя красивые глаза. И это стоило того, чтобы увидеть легкий мазок красок на вечно бледном и самоуверенном лице.

***

      Когда они стали встречаться, Сугуру стал чаще распускать руки, что, в общем-то, было закономерно и порядком раздражало, но тем не менее имело успех: он мог брызгаться водой в лицо, срывать очки и подрываться с места, вынуждая играть в догонялки, или даже случайно их терять, и Сатору привыкал. Рядом с «вечно серьезным» Сугуру, который начинал пялиться на людей в ответ, заинтересованных становилось меньше, и Сатору почти задыхался свободой, по крайней мере, от людских взглядов, но все же это было непривычно… — Я сниму их хорошо? Сатору фыркнул: мол, а раньше тебе мое разрешение не требовалось. Не успел Сугуру отложить очки на близ стоящую тумбочку, как тот поднялся на локте, притягивая его рукой за шею, ласкаясь губами в медленном поцелуе. Сугуру, стараясь удержаться на коленях, чтобы не придавить, мягко обхватил ладонями лицо, отстранив. Веки Сатору чуть заметно трепетали, пока грудь медленно опускалась: вдох-выдох. Сугуру засмотрелся на его ресницы, когда Сатору отозвался с легким раздражением в голосе: — Ты чего остановился? — Можешь полежать смирно? Недолго. Большой палец легко прошелся под нижним веком. Это не первый раз когда они были близки, и все же Сугуру чувствовал, как почти трясутся его руки от трепета, от неоправданного страха сделать что-то не так, причинить боль, когда Сатору доверялся ему, разрушая хотя бы на такие моменты свою безграничность, и позволяя прикасаться кожа к коже, забывая на мгновения о своей роли, и становясь просто человеком. Сатору со вздохом и не слишком осторожно откидывается назад на подушки, стоит убрать руки. И Сугуру не торопится, со всей аккуратностью опирая ладони по сторонам от взъерошанной белой макушки, мягко опускаясь на его тело, тем не менее не нагружая излишним весом: лишь прикрывая собой, словно пряча от невидимого взора стен. Сатору с легким интересом поднимает взгляд, пытаясь угадать замысел в чужих глазах, и почти сразу отводит собственные: не прячет за белесой челкой или ресницами, как это обычно бывает, лишь водит по открытым участкам кожи: шее, ключицам, не зная как реагировать на то, что Сугуру смотрит. — Что ты делаешь? — Он все же решает спросить, и в том, как он начинает ерзать на подушках, пытаясь найти удобную позу, Сугуру считывает волнение. Он легко касается его лица, ненавязчиво убирая упавшую прядку, начинающую лезть в глаза. — Посмотри на меня, — Сугуру ловит этот неуверенный взгляд и не может, и не хочет топить в себе нежность, рисующую тонкую линию его улыбки, — любуюсь. Одно слово и вот так просто сильнейший маг, нет, его Сатору вспыхивает; его смущение оседает пыльно-розовым на щеках. Он сжимает шелестящую простынь в руках и склоняет голову в сторону, когда: — …Тору. Ловит его вздох губами, отдаваясь чувствам и ладоням Сугуру, вновь прильнувших к лицу, отвечая неторопливым движениям, лишь бы не видеть Сугуру снова, лишь бы не сгореть от его слов прямо сейчас. И Сугуру смотрит в глаза, не отрываясь, и когда обхватывает запястье, оставляя проблеск поцелуя на тыльной стороне ладони, и когда целует в лоб, улавливая приглушенный вздох, словно решаясь опрокинуть разом всю нежность скопившуюся за годы, и прикрывает, лишь когда… — Я люблю тебя, Тору. …зарывается лицом в его волосы. Да, он действительно ненавидит черные стекла этих очков.