Диалектика крайностей

— Ты знал, что птицы могут летать в грозу?       Стоя у окна, Сугуру смотрел на разразившееся по ту сторону бедствие. С громом и молниями тяжёлые капли дождя барабанили по карнизу и стеклу.       В полумраке класса, где не горела ни одна лампа, двое парней сидели в тишине. Атмосфера между ними царила сложная. Спокойствие граничило с перманентным отчаянием. Молодые и юные сердца больше не бились с задором и ребячливой живостью. В ритме всё того же треклятого ливня оба слышали гнетущие и звонкие овации. Обезображенные людские лица, что так походили на злобный оскал монстров, то и дело мелькали перед их внутренним взором. И не спрятаться, не скрыться от воспоминаний. Словно это давно стало частью них. Вросло в их кости, впиталось в кровеносные сосуды и вплелось в плоть. — С чего бы? Разве не лучше переждать грозу? — Годжо крутил между пальцев сточенный до неприличия карандаш, неотрывно глядя на тупой кончик грифеля. — Ты говоришь с позиции слабого, не похоже на тебя, — хмыкнул Гето, оперевшись виском о холодную гладь стекла. Прикрыв глаза, он вслушивался в биение своего сердца, вперемешку с аплодисментами, как в дождь. — Смотря, что ты принимаешь за силу, — вдруг заговорил Сатору, чуть прищуривая глаза за стёклами солнцезащитных очков, прикрвая вместе с тем и глубокие тени усталости. Он давно не отдыхал, не позволяя расслабится себе ни на миг. — Мы сейчас рассуждаем о банальном выживании. Инстинкте самосохранения. Выживают не самые сильные, а самые умные и хитрые. Талант пользоваться головой компенсирует отсутствие мускулов и сил. — Смешно слышать это от Годжо Сатору, — тихо засмеялся себе под нос Гето, не открывая глаз.       Приятный и тихий голос Годжо немного рассеивал тревожность в груди, но не давал упокоения. Потому что… сильным никогда не понять слабых. Именно это отличие развело их по разные стороны баррикад. Некогда таких близких друзей, что стали хуже заклятых врагов.       Пока один в сиянии полуденного солнца спасал этот мир, другой в самую страшную и зловещую грозу стремился уничтожить его.       Открыв глаза, Сугуру посмотрел на серое, будто догоревшее дотла, небо. Вспышки молнии рассерженными змеями разрезали небосвод на тысячу мелких кусочков. Не было ни старого класса, ни человека, с которым он когда-то разговаривал в самые тёмные периоды жизни.       Отбросив всю лирику на задний план, уже взрослый и уставший от жизни мужчина взглянул в даль. Там одна яркая и маленькая птичка, не боявшаяся ни дождя, ни ветра, смело летела вперёд. — Ты знал, что птицы могут летать в грозу, а, Сатору? — спросил сам себя Сугуру, когда очередная молния, в сопровождении раската грома, ударила в крохотную птичку.       Не пролетев и пары метров, хрупкое тельце упало прямо на землю, разбившись. Глядя на комок грязи, чуть выглядывающий из лужи, Гёто испытывал странное чувство.       Птицы могут летать в грозу, но не доживают до её окончания.