UNORTHODOX

Говорят, однажды три бога, чьих имен не знает даже шепот первозданной материи, создали запретный мир и укрыли его от злых глаз Великих завесой Хаоса. Говорят, этот мир строился на любви — искренней, но неразделенной, оттого и был еще на самом зародыше обречен на трагичный финал. В руках влюбленного магия — губительный инструмент, но волею первобожеств она была бездумно дарована целому миру и стала его неотъемлемой частью, порождая злобу и ненависть везде, где ее собиралось излишне много.

Но не спеши бороться со злом, Мир’Аалис, это не наша с тобой история. Влюбись в этот мир так, как никто не сумел это сделать, и лишь в самом конце стань вершителем его судьбы.

***

«Надежда — это ты».       Она нервно ведет плечом, справляясь с напряжением, стынущим в жилах. Вокруг — руины, следы чудовищных грехопадений. Трущобы, в которых живут только самые невезучие. Когда-то это место считалось ее родным домом — сейчас же средь обломков камней и досок остался целым лишь спуск в подвал. Откидывая ветхие доски, она находит невзрачный люк и открывает его, скрипя ржавыми петлями. Она спускается по лестнице вниз, вслушиваясь в мертвую тишину — в такой отчетливее всего слышно даже собственное сердцебиение, учащенное до пределов. Тихое пение доносится из глубин: народ на рынке шептался, что то сама земля плачет, просит пощады. Голос поднимается на поверхность с артериями земли, смешивается с потоками Хаоса и распадается на мириады плачущих отголосков. Все так или иначе скорбят вместе с Землей — только ей все равно на звуковые колебания воздуха. Подвал — пещера — в разы крупнее когда-то целого дома, от спуска по лестнице неизбежно болят напряженные руки и ноги. Вокруг лишь звенящая пустота, пара бесхозных ящиков и массивная дверь, ведущая, если верить обрывкам воспоминаний, прямо в захолустье Подземья. Чем ближе она подходит, тем тревожнее мурашки бегут по спине. Текст пророчества на двери выведен кровью и местами стерся — или кто-то насильно стер ключевые слова для того, чтобы смысл послания не доходил до читателя. Зато ниже, тоже кровью, но другой рукой написано очень понятное «СМЕРТЬ АПОСТАТАМ!». И кучка костей на проходе в придачу. Рядом с дверью стоит постамент — его тоже в свое время пыталась уничтожить разрушительная волна набожных ортодоксов, кое-где видны последствия дробящих ударов, но такие вещи всегда строятся наверняка. Своих свойств от пары трещин в зачарованном камне он не утратил: от него до сих пор веет губительной аурой Теневой магии. Она чувствует когтистые лапы на своих предплечьях; голоса усопших, за которых она собирается отомстить, пробираются прямо в сознание. На позолоченной табличке выцарапан древний текст: «Кто ты?» «Кто ты?» — вторят надписи голоса. «Я — надежда». Из порезанной кинжалом линии жизни проливается свежая кровь — постамент вместе с табличкой загорается пронзительным алым, и механизм массивной двери глухо щелкает, пропуская гостью во владения, лишенные священного света Илиостасио. Подземье встречает ее гулким воем. Земля плачет громче, царапая душу. «Добро пожаловать», доносится из ниоткуда низкий женский голос местного матриарха. «К Вашему приходу все подготовлено». Она лишь гулко хмыкает и делает шаг в неизвестность. Вздох ее эхом разлетается по каменным стенам, замирая там, где мшистая поросль скрыла собой деяния подземных эльфов. Пыль забивается в ноздри и мешает нормально дышать — приходится натянуть ворот водолазки повыше и надежнее закрепить ремешок у защитных очков. С момента смерти владельцев этого дома прошло двадцать три года, и по ощущениям примерно столько же килограммов мелкого мусора витает в воздухе, давит на плечи осознанием неизбежности скорой смерти. Она хмурится и шагает по разбитым стеклам и треснувшим половицам, хруст их вгрызается в голову, дробит кости. Прохлада Подземья пробегается по ней легкой дрожью. Она не торопится — оглядывается по сторонам. Комната — неприметный склад, заваленный плесневелыми ящиками и дряблыми досками. Помещение никогда жилым не было: служило для хранения компромата, ненужного барахла и для прохода в Подземный город — слишком уж тесно друг к другу стоят незамысловатые полки, создавая неудобный ни для кого лабиринт. Кое-где что-то стухло: сквозь плотную ткань водолазки доносится пронзительный запах гнили и плесени. Она внимательно осматривает каждый уголок помещения, останавливаясь у разбитого письменного стола — единственной мебели, которой пользовались не только для складирования бесполезного мусора. В продолговатом ящике под россыпью стеклянных осколков лежит стопка пожелтевших от времени свитков и документов. Перебирая отсыревшие листы бумаги, она обреченно вздыхает: язык, которым написаны туманные истины, она не слышала и не видела с восьми лет. Свитки пестреют демонической символикой и подробностями неизвестного ритуала под кодовым названием «Колыбельная»; в полотнах текста ей практически ничего не понятно. Одно лишь ей ясно наверняка: само ее рождение было частью чужого великого плана. Сосуд, невосприимчивый к энергии Хаоса, предназначенный для Владыки Теней. Родители отдали свою жизнь ради этого. Возможно, и ее муки длиной в двадцать три года были обязательной частью. Искуственная жизнь без права на счастье. Метка на загривке болезненно жжется. Размышления прерывает скрип входной двери, и мрачное помещение заливается зеленоватым светом подземных факелов. Она оборачивается на звук и видит в проходе невысокий силуэт в плаще с капюшоном. На боку висит гипсовая карнавальная маска, из-под нее якобы невзначай выглядывает резная рукоять неизвестного ей оружия. Осторожный прищур — привыкшие к полумраку глаза кое-как признают в силуэте эльфийку. — Интересное чтиво? — язвит гостья, неохотно прислоняясь к дверному косяку. Тот жалобно кряхтит в ответ. — Прошу поторопиться, Саргатанас. Весь город в сборе. Саргатанас. Имя, данное ей царицей как символ повиновения, сотрясает затхлый воздух и вынуждает ее поежиться. Она вторит эльфийке и произносит его едва слышно, смакует каждый звук, растягивая гласные. Шепот оставляет после себя горечь на кончике языка — после стольких лет примерной службы врагу она сегодня умрет, отдавая тело в жадную хватку судьбы, и осознание неизбежности смерти приносит не так много счастья, как ей хотелось. Умирать, вопреки всем ожиданиям, оказывается страшно. Глаза, скрытые от посторонних за линзами защитных очков, невольно слезятся, собирают с щек осевшую на лицо пыль. Загривок колется. Саргатанас кивает, небрежным взмахом рассеченной ладони сжигая найденные бумаги дотла. Так никто ничего не узнает — в том числе она сама, но оно, возможно, и к лучшему. Эльфийка никак ее действия не комментирует, лишь с усмешкой разворачивается и выходит наружу. Саргатанас идет вслед за ней. На улице — если можно называть громадную пещеру сим словом — она возвращает ворот водолазки обратно на шею, жадно вдыхая промозглый воздух. Проводница косится на нее, но хранит почтительное молчание, ведет вдоль домов, в коих свет этим вечером не горит. Улицы узкие, один неверный шаг вбок — обрыв; они соединены тончайшими подвесными мостами, словно паутинными сетями. В этих хитросплетениях путнику из Надземья не разобраться, но незнакомка ведет уверенно, поворот за поворотом, спускаясь все ниже в паучью бездну. С каждым новым ярусом становится холоднее, и в дымке на самом дне мерещится замок, сталагмитами возвышающийся над городом вокруг него. Ряды однотипных домов с остроконечными башнями, словно змеиный хребет, окольцовывают дно Подземья — разграничивают город и провинцию, что успела пустить корни до низа. В отличие от верхних ярусов, внизу светло прямо как в полдень. Но тут законы строятся немного иначе: светлей — значит опасней. Они спускаются по лестнице, высеченной в камне и осыпающейся в ритм стука двух пар каблуков, минуют стену-змея, проходя через арку в одном из комплексных зданий, идут навстречу вою ветров и всполохам зеленых огней. Их силуэты прячет за собою густая дымка, темень закоулков и посторонний шум. Гулким мычанием встречают пустые улицы, как будто мертвые, а глас Земли, доносящийся издалека тихим эхом, поет им унылую панихиду. На каждом углу города стоят металлические исполины — гордость нации, бездушные охранники порядка Подземья. Саргатанас смотрит в глаза одного из таких — за закаленным стеклом два безжизненных огонька угрожающе светятся красным. Наблюдают. Эльфийка тормозит и вглядывается в зашторенную витрину одного из крохотных магазинчиков. — Не боишься? — задает она вопрос отражению Саргатанас. Та вздрагивает, отходит от металлической стражи и смотрит в ответ на отражение неведомой проводницы. — Смерти-то? Ха! Отнюдь. Я умру героиней. Многозначительное молчание повисает на пару долгих секунд. Эльфийка разочарованно хмыкает, прежде чем заговорить снова. — Ты правда веришь, что ты сейчас что-то большее, чем инструмент для достижения цели? Она разворачивается с равнодушной полуулыбкой, кроша с звучным хрустом сухой мусор под каблуками. В свете уличных огней ее лицо наконец отчетливо видно: острые черты, будто птичьи, закованные в металлические украшения; бледная по меркам Подземья серая кожа; белоснежные волосы, безобразно торчащие из-за краев капюшона. Лишь левый глаз неприветливо сверкает рубином — правый слеп и изуродован шрамом, рассекающим половину лица. Она понимающе усмехается, терпеливо ожидая ответа. — Ты не местная, — выдавливает наконец из себя Саргатанас, вытаращившись на самозванку. Та улыбается шире, будто не рушит своим присутствием привычный взгляд на мир. — А ты — не главная героиня сегодняшнего представления, — она пожимает плечами, натягивая капюшон на лоб, пряча изуродованное лицо в его тени. — Видишь, не все, во что мы привыкли верить, является правдой. — О чем ты? Как ты вообще здесь оказалась? Эльфийка машет ладонью и возобновляет неспешное шествие, заводя их на центральную площадь, с которой уже виднеется дорога прямиком к стенам дворца. Дома с каждым переулком крупней и богаче, а шпили на крышах бесцельно тянутся ввысь, как храмовые пинакли. Повсюду растут диковинные цветы: одни ярко светятся в темноте и пленят своей красотой, другие, крайне редкие и дорогие, Саргатанас нередко использовала при создании смертельных ядов — наверняка служат предупреждением для злоумышленников. Местность ничем не уступает в роскоши Надземью, однако отсутствие небесного света и неестественная тишина наверняка живых в другой час улиц, прерываемая ветрами и громким, но уже привычным плачем Земли, прячут за собой красоту местной архитектуры. Саргатанас не сводит глаз с гостьи, игнорируя пробирающий до костей холодок. — Вы не заперты в пределах царства, как вы привыкли считать. Барьер не работает на все троемирье: умелый волшебник без труда создаст сеть порталов, чтобы проникнуть сюда. Вы ограничены лишь пределами собственных возможностей, — не оборачиваясь на собеседницу, молвит эльфийка через какое-то время. — Я Сол’Тинтур, эльфийка Царства Теней. Бродя по мирам, я оказываюсь в самых разных местах и собираю истории. Так я и оказалась здесь. И стала частью этого плана. — Чем же привлекательна история запертого под куполом королевства? — усмехается Саргатанас. — Своей трагичностью. Но не вынуждай меня объяснять: однажды ты сама все поймешь. Дворец окружен темными подземными водами, и единственный путь до него — по мосту, минуя целые ряды подземной стражи. Бездушные роботы, через которых за двумя путницами наблюдает местная матриарх — даже с благими намерениями проходить мимо безжизненных меков становится неспокойно. Сол’Тинтур же делает первый шаг с абсолютной уверенностью, прокладывая дорогу опешившей спутнице. Саргатанас нагоняет ее и возобновляет незаконченный диалог. — Купол — лишь иллюзия безопасности, я права? — И да, и нет. Вы действительно были в опасности несколько поколений назад, но сейчас им по какой-то причине выгодно держать весь мир в блаженном неведении. — И сегодня станет известно, что скрывалось все эти годы? — Никто из присутствующих во дворце не знает наверняка, что сегодня случится, — возражает Сол’Тинтур. — Но мы должны попытаться. Земля не просто так плачет в третий раз. — В третий? — Саргатанас хмурится в ответ на чужой кивок. — В летописях есть записи лишь о дне, когда Жрица пала во время Божественного суда. Когда был второй раз? — В день твоего рождения. В день ее рождения и правда произошло что-то подобное. Земля пошатнулась и раскололась на части, приводя к гибели нескольких небогатых районов. С того дня ортодоксы усложнили систему охраны, устроили рейды на подозрительные жилища и направили максимум сил на пропаганду, направо и налево заявляя о могуществе оберегающей их луны — но чтобы это все было последствием земного пения? Чего они так боялись? Загадочные совпадения переплетаются в ее голове тугим клубком. Как много о мире ей еще не известно? — Так ответь же мне все-таки честно, Саргатанас, — вновь вырывает из транса вкрадчивый голос. — Ты боишься? До нее вдруг доходит: с самого начала вопрос не был о смерти — он был о жизни. Об ужасах, что таит в себе история троемирья. О правде, столь тщательно скрытой от народа. О готовности столкнуться с истиной лично. — Разве есть прок бояться жизни, когда смерть уже дышит в спину? Голос надрывается; Саргатанас звучит жалко. Они останавливаются перед резными воротами — за ними уже виднеется испещренный каменным кружевом и витражами дворец, окруженный кустами роз и плакучими ивами. Сол’Тинтур смотрит прямо в чужие глаза — так, словно видит в их черноте огонь надежды. — Будь у тебя выбор, ты бы осталась в живых после сегодняшнего? Даже если бы тебе это стоило великую цену? — Если бы я смогла наконец ощутить жизнь, я приняла бы любые условия. И прежде чем маска скрывает за собой жуткий лик под скрип открывающихся ворот, Сол’Тинтур говорит: — Тогда будь готова. Будет больно.

***

Шумно. В ушах стоит звон, но что еще хуже — какофония из голосов, треска пламени и душераздирающего, до боли знакомого плача въедается в тело и мешает нормально мыслить. Тело ощущается странно. Оно необъяснимо другое, неудобное и непривычное — разве у него вообще оставалось тело? Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз обретал человеческий облик? Он через силу открывает глаза и тут же пошатывается: сотни эльфов, держащих в руках ядовито-зеленые факела, стоят вокруг него с застывшим ужасом на своих лицах, самые смелые — шепчутся, а сам он — окруженный заклинателями в центре зала, исчерченного позабытой даже богами символикой. Напротив на него выжидающе смотрит девушка в маске — одинокий рубин встречается с изумрудами. Она протягивает ему костлявую руку. — С возвращением в мир, Владыка Тьмы. Однако он не торопится отвечать. В ходе незамысловатого наблюдения выясняется: тело, в которое его насильно призвали, принадлежит женщине, что появилась на свет путем бесчеловечного ритуала, безусловно, запрещенного по всем заветам Верховной Жрицы. Оно выдерживает всю его мощь, принимает каждую каплю его разбитой души, жадно напитывает свое нутро. Это не те ощущения, которые он испытывал годами ранее в родном теле, но к этому можно привыкнуть. Постепенно ощущать себя в мире становится проще — осторожные движения даются без особых трудностей, и мысли уходят в иное русло. Присутствующие в зале преступили Порядок — при этом призвали не какого-то великого почившего божка, которому было бы плевать на какие-то правила, а его. Призвали в мир, который он бы с превеликим удовольствием раскрошил в своих ладонях. По-хорошему ему бы без прелюдий убить их за подобное безрассудство, чтобы не входило в привычку. Они смотрят на него с замершим в злых глазах страхе, они переполнены ненависти к его персоне, они заставляют его вспоминать, в каком аду он заперт из-за ряда ошибок мятежной юности. Ему мерзко; хочется увидеть их беспомощные гримасы, искаженные нескончаемой болью. Этот мир не исцелить мольбами о помощи — ему давно пора вернуться к состоянию Хаоса. Он бы провернул это, но знает: она была бы против подобного. Привыкнув к постороннему шуму, он разминает запястья для последующего колдовства — припугнуть дураков, ничего необратимого — но пение пробирается прямо в его сознание, вынуждая помедлить. Словно она говорит с ним на языке минорных нот, сменяя гнев на милость, а боль — на сострадание. В нем зарождается необъяснимая потребность внимать пению и следовать его указаниям, хотя все внутри противится этому, мечется в попытке излить злобу на ненавистных ему наглецов. — Сначала вы веками помните меня своим врагом, а в беде взываете ко мне, а не к другим божествам, — вздыхает он наконец, заводя руки за спину. — У вас должна быть действительно веская причина вырывать мою душу из Хаоса. — Она имеется. Ни одно божество и близко не обладает силой, сравнимой с вашей, а если и обладает, то со стыда не рискнет сунуться на земли, сбереженные когда-то лично Верховной Жрицей. Сейчас только вы способны помочь, — мурлычет девушка в маске и прикладывает указательный палец к губам. Тревожные перешептывания стихают. — Вы ведь слышите это? Глас земли — чарующе-нежный и крайне печальный — сплетается с подземным гулом в единый звук, становится громче и громче, не встречая препятствия на своем пути. Перед ним словно снова стоит она: платье из тончайшего шелка водопадом стекает вниз по изящным изгибам, полупрозрачные крылья восторженно трепещат, пока она играет на скрипке очередную мелодию, от которой из земли прорастают бело-золотые цветы. Она считала эти цветы символом новой надежды, ведь они всегда прорастали весной — для весны, — и эта мелодия звучит в точности как они. Он сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней. Боль отрезвляет. Образ прошлого растворяется. — Что вам нужно? — он хмурится, концентрируясь на собственных мыслях, то и дело утекающих вместе с песней. Судя по остальным, пристально смотрящим на него без толики замешательства, только на него звук действует деструктивно. Занятно. — Просто доверьтесь мне, — она кивает на протянутую до сих пор руку. — И помогите земле. Она этого бы хотела. Он делает выпад и замахивается, чтобы ударить чужое предплечье, но она уворачивается без особых усилий, не напрягая ни единый мускул. С бельэтажа в его стороны тут же направляются арбалеты, а заклинатели сжимают крепче посохи и не сводят с него кровавых глаз. Им не победить даже при таком неравном раскладе, но и он легко не отделается, если сделает первый шаг. Время замирает вместе со всеми в зале — никто не хочет без толку рисковать в столь важный момент. Он почти уверен, что за улыбающейся жеманно маской скрывается довольная ситуацией усмешка. Девушка выжидает пару мгновений и делает шаг в его сторону, но тут же пошатывается: пение вдруг раздается с невиданной мощью и сотрясает землю с оглушительным треском. Под скрежет металла и грохот стен факелы выпадают из рук, и в доли секунд дворец пропадает за языками Теневого огня. Слышны истошные крики тех, чья одежда загорелась, после чего их предсмертные хрипы тонут в царящем ужасе; эльфы разбегаются в разные стороны, бросая всё, что могло бы тормозить их движение. Заклинатели всеми силами пытаются остановить безумный огонь, но тот не поддается их магии и жжет яростнее, больнее. За треском тлеющих половиц, дрожью земли и голосами спасающихся пение не слышно: установленный было контроль над гневом тонет в гиблом омуте. Он, напротив, замерев посреди развернувшейся катастрофы, невольно упивается чужими мучениями. Каждое прекращающееся на задушенном вопле дыхание, каждое сжимающееся сердце приносит ему удовлетворение, словно он — дирижер оркестра, играющего симфонию ужаса. Такая мелодия нравится ему куда больше — в ней не слышно болезненных нот земли, в ней нет необъяснимого сожаления. Воздух заполняется дымом и запахом тлеющей плоти. Он оборачивается на девушку в маске, но та лишь безразлично наблюдает за нарастающей в Подземье трагедией. — Нравится? — хмычет он, указывая на сгорающий в ногах труп заклинателя. Бедолага надеялся найти в них спасение, пока бежал, стягивая с себя плотную мантию. — Даже эта ваша земля понимает, что не стоит манипулировать мной, используя ее как аргумент. — Им в любом случае пришлось бы сегодня сдохнуть, чтобы подробности ритуала никуда не попали, — она пожимает плечами. — Жаль, конечно, что смерть некоторых вышла настолько болезненной… Но неважно: нам в любом случае стоит поскорее убраться отсюда, иначе стены и потолок на нас рухнут. Вы со мной, или желаете присоединиться к тлеющим уголькам? Все равно не покинете это тело, пока не исполните волю призвавшего. То есть мою. Он закатывает глаза и неохотно протягивает девушке руку — ладони сцепляются, и ровно в момент, когда сверху доносится угрожающий треск, магия переносит их вдаль от шума. Касаясь чужой кожи, он не чувствует напряжения или опасности. Возможно, спустя года имеет смысл относиться к простым созданиям проще. Ради нее. Они оказываются в продолговатом туннеле, с потолка которого осыпается сухая земля в ритм ослабевших толчков. Темно и сыро; только артерии светятся белым золотом и раздражающе шумят унылым пением, текущим по ним. Здесь оно снова слышно. — Земля успокоилась? — он опасливо вертит головой, но трещин в коре не наблюдается — свежих, по крайней мере. — А чего ей бушевать? Опасность же миновала. — Ты что-то знаешь об источнике пения и его мотивах? Неужели это де… — Меньше вопросов, больше дела. Следуйте за мной, — перебивает девушка, кивая в нужную сторону. — Это недалеко. Он неохотно слушается и идет вслед за ней, украдкой поглядывая на золотые сосуды, по которым девушка небрежно проводит кончиками тонких пальцев. Каждый мир пронизан такой системой; в артериях течет энергия первозданного Хаоса, и чем ближе их пути проходят к поверхности, тем сильнее они влияют на местность. Как правило, не самым приятным для жизни образом. Пленившее его тело помнит артерии, ползущие прямо по улицам процветающего царства. Он смотрит на сосуды еще раз и хмурится: это потоки светлой энергии, разрушающие на своем пути Хаос, и энергии этой в избытке, она едва ли вмещается в ограниченное прозрачными стенками пространство. Как народ спокойно соседствует с такими артериями? Откуда в артериях что-то помимо Хаоса? Он мотает головой, теряясь в бесконечных сомнениях и догадках. Спутница вряд ли ответит на любой из вопросов, хоть и точно знает ответ. Пытаться разобраться в одиночку — затея гиблая. Скоро они останавливаются у хрупкого на первый взгляд камня. На нём расчерчена мощнейшая из возможных печать, не позволяющая путникам проникнуть глубже. Он подходит вплотную и касается пальцами причудливого рисунка: кожа впитывает следы магии, и рисунок теряет сияние, а вместе с ним — силу, и осыпается наземь да прилипает к тронувшим его пальцам. Он внимательно осматривает частицы на своих руках и разочарованно мотает головой из стороны в сторону. Безусловно, такое сильное заклинание простому магу было бы неподвластно. Для его осуществления необходимо было много времени, усилий и… — Прах, — уверенно заявляет он, оборачиваясь. — Они нарисовали печать останками своих жертв. — Верно, — кивает девушка. — Они напитывали тела смертников Хаосом и запечатывали его внутри. Смертники медленно умирали в агонии, не в силах выдержать столько энергии, а потом их трупы сжигали. — Какая искусная пытка. Их секрет должен быть фундаментальным, раз они были готовы пойти на подобные извращения. — Предлагаю нам не гадать и увидеть истину своими глазами. Переглянувшись, они кивают друг другу, и девушка ломает крошащийся камень звуковой волной простенького заклинания. Он рассыпается им под ноги. Образовавшийся проход озаряется белым светом — с непривычки оба щурятся и прикрывают глаза руками, но даже так смотреть вперед больно и бесполезно — ничего не разглядеть. Песнь звучит как никогда ясно, так как рядом ее источник, а вместе с ней слышна размеренная пульсация. Они оказались в самом сердце земли, где в густой комок сплетаются артерии всего мира — именно от них столько света. Он опускает взгляд в пол и видит придавленные сапогами крохотные голубые цветы. Он уверен, что будь он способен осмотреть все вокруг, он увидел бы целое поле. От одной только мысли об этом спирает дыхание. — Цианусы, — бормочет девушка едва слышно. — Но они ведь исчезли… — Нет, — он рвано вздыхает, присаживаясь на корточки, чтобы коснуться рукой россыпи хрупких цветов. — Они просто растут на месте великих трагедий. Они молча сидят бок о бок, медленно привыкая к яркости и разглядывая цианусы, колеблемые ритмичным движением недр земли. Крохотные соцветия цвета чистейшего неба, тонким бархатом превращающие землю вокруг в покрытое рябью море. Пока песня лилась весенним ручьем и рисовала образы златолистых нарциссов, мир, напротив, проживал последние мгновения лета и безутешно рыдал, само сердце затапливая цианусами. Цианусы и нарциссы. Скорбь и надежда. Это всегда была история их двоих. Время начинает поджимать: это чувствуется через стихающее от усталости пение. Цианусы теряют свой цвет, один за другим потухая и рассыпаясь в пепел. Они встают и медленно открывают глаза шире. От увиденного он едва сохраняет равновесие, пока девушка невпечатленно прожигает в пейзаже дыру. Окруженное еще не отцветшими цианусами, Сердце мира, золотое, безобразное и тянущееся артериями во все стороны, напоминает огромное древо, корни которого расползаются по земле. Оно сверкает ярче полуденного солнца, но не обжигает. Оно манит ближе к себе, тихо щебечет, ласкает рассудок. Оно никогда не желает причинить боль миру, даже когда он не заслуживает трепетного к себе отношения. В самом центре Сердца — прекраснейшее существо, непередаваемой красоты женщина с чертами, присущими феям. Крылья из тонкого серебра прижаты к спине, аккуратные черты лица застыли в вечной мягкой улыбке, изящные руки и ноги обвиты артериями так, что ей не выбраться из подобного плена. Он неверяще подходит ближе и задыхается: конечности не обвиты, сосуды растут из ее тела. Ее насильно сделали Сердцем земли, вживили в бесконечный поток — это ее сила и мудрость распространяются по всему миру и уничтожают Хаос. Это и правда она просила о помощи через мелодию, но не получала ее тысячи лет, запертая предавшими ее подданными. В ее стеклянных глазах — вся боль троемирья. Она — Верховная Жрица, вторая из Архитекторов. — Она спасла цивилизации от краха, пожертвовала всем, что у нее было, — цедит он сквозь зубы, сжимая руки в кулаки. — А они сделали ее источником энергии для собственных целей. И вы еще видите меня главным злом? Вы, создания Странника, истинная опухоль троемирья. — Мы все так или иначе — зло. Но у вас есть шанс исправиться в глазах глупцов, — девушка легонько склоняет голову, игриво щурясь. — Идите же, спасите ее. Дважды просить его не надо: он в один прыжок оказывается лицом к лицу с ней, жмурится от ударившего в него потока энергии — Сердце защищается. Срединный мир — еще один паразит, созданный Странником — не желает лишаться золотой жилы. Однако любовь всегда была страшным орудием, несокрушимым в руках бога — тем более в руках божественного создателя. А он — Дьявол, третий из Архитекторов. Он с рыком вырывает из тела Жрицы сосуды, стискивает челюсти, когда чужие руки безвольно падают вниз, лишенные сил и былой воли к жизни. Он крепко обнимает ее — но делает это нежно, словно не причинял ей боль, отрывая артерии, ставшие сотни лет назад ее продолжением. Когда Жрица повисает на его шее, свет потухает. Поток светлой энергии обрубается. — Эй, — кричит он наугад. — Я исполнил наконец твою волю? — Нет, — раздается потускневший голос из-за спины. — И что ты хочешь? Непривычная — без минорных нот тихого пения — тишина пугающе давит. Голос девушки звучит близко и оглушительно резко. — Твоей смерти. Меч проходит насквозь слишком быстро, задевая бок бессознательной Жрицы. От шока он не успевает почувствовать боль или осознать, что только что произошло с ним. Мир рушится вместе с контактом с искалеченным телом. Зря он протянул руку созданию Странника. Хватка на чужой талии ослабевает, и он с глухим стуком падает в цианусовые заросли, чувствуя утекающие из тела силы. Он пытается нащупать в темноте руку Жрицы, но она, видимо, упала в другом направлении: он не может до нее дотянуться. В горле стоит предательский ком. Подступающие к глазам слезы обжигают охладевающее лицо. Болевой шок проходит, уступая место ощущению нестерпимой боли. ...Протянул руку? Осознание дает ему пару секунд на то, чтобы действовать. Прежде чем потерять сознание от парализующей боли, он трясущимися пальцами делает глухой щелчок. И история повторяется.