Падение

– Отправляйся в ад! – прошипел Воскресенье, привычно опираясь на кафедру и расставляя ноги. – О, пташка, только вместе с твоей душой, – Галлахер осклабился и ухватился за его ягодицы, разводя в стороны ладони. – Ты неисправимый грешник, знаешь? Запах твоей гордыни... Я чувствую его с самых окраин города и могу найти тебя по нему, словно гончая. Ты ведь ощущаешь себя Богом, выслушивая исповеди и отпуская грехи, верно? Да, всё именно так, пташка, не спорь. Воскресенье и не спорил больше. Всего несколько месяцев назад он выворачивался из захвата, цедил сквозь зубы молитвы и Псалмы, пытаясь изгнать из Храма Божьего адскую тварь, но быстро понял, что тварь эта была рождена из его собственного греха. Рождена была - лишь чтобы сильнее затянуть его душу в ещё бóльшую грязь. – А ты сегодня гораздо послушнее, пташка, – Галлахер несильно ударил Воскресенье по бледной ягодице и выше задрал сутану, бедром заставляя шире раздвинуть ноги. – Но знаешь, меня сюда привёл сегодня не запах гордыни, нет, отнюдь... Кое-что более изысканное, сладкое, как конфеты с ликëром. Ты ведь украдкой пробовал такие, помнишь? Этот запах... – ещё один шлепок по ягодице, и Воскресенье вздрогнул, вспоминая, как украл в далёком детстве одну-единственную конфету, но как об этом мог узнать?.. Галлахер без раздумий склонился над манящей бледной спиной, не без удовольствия провëл языком по выступающим позвонкам, лизнул ямочки над ягодицами и прижал кончики пальцев к поджавшемуся отверстию ануса, начиная дразняще его разминать. – Вспомнил ведь? Было так вкусно, всего несколько капель алкоголя ударили в голову... Ты ощущал себя немного пьяным прямо так же, как и сейчас, верно? Верно. Воскресенье жадно хватал воздух ртом, и от этого его голова кружилась, скамьи для паствы расплывались. Прямо как тогда, после одной-единственной украденной конфеты. Галлахер прижался сверху, сминая полы сутаны своим весом, и провёл языком по краю ушного хряща, отчего тело Воскресенья под ним задрожало и выгнулось. – Как тебе было хорошо и стыдно... Помнишь? Прямо как сейчас. Галлахер грубо раздвинул губы Воскресенья своими пальцами, прихватывая кончик его языка, и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях влажной шершавости. Человеческое тело "Галлахер" оказалось чрезвычайно отзывчиво к подобным ласкам, и по позвоночнику разлилось ощущение неприятного трения члена о грубую жёсткую ткань. Оставалось немного потерпеть, и ощущения станут совершенно другими... – Лижи и обсасывай усерднее, ты же знаешь, от чего зависит твоё удовольствие, – Воскресенье знал на собственной шкуре. Разрывы в самом постыдном месте, жгучая боль, жгучий стыд, жгучие слëзы перед алтарём. Но Галлахер приходил снова и снова, стоило ранам затянуться, и Воскресенью казалось, что с каждым разом его собственное тело будто меняется, плавится, рвётся и срастается заново, но уже по форме Галлахера, для их соединения, и от этого становилось не по себе. – Ты ведь знаешь, что за запах я почуял, верно? Ты ведь думал обо мне, пока читал проповедь у этой кафедры? Думал о том, как я нагну тебя и трахну до звёзд перед глазами. Этот сладкий запах похоти я не спутаю ни с чем. Хорошенько смоченные в слюне пальцы покинули рот с непристойным хлюпаньем, и от этого звука лицо Воскресенья покрылось румянцем. – Ты ведь думал о том, как я буду насаживать тебя на свой раздутый пульсирующий хер и драть так, что эта разнесчастная кафедра точно развалится под конец, но не бойся – я не дам тебе упасть. Может, мне бы стоило натягивать тебя на весу, чтобы любой прихожанин, войдя в храм, видел, как хорошо ты умеешь принимать член? Галлахер оттянул ладонью одну из ягодиц и приставил влажные пальцы к чуть вывернутым краям ануса, вставляя два и почти сразу вжимая их в нужную точку, отчего Воскресенье выгнулся и всхлипнул, мгновенно вспоминая о том, как хорошо было лежать под этим адским отродьем. Горло саднило от частых вдохов, ноги и руки подрагивали от напряжения, но Воскресенье всё ещё мог удержать себя от задушенного скулежа, который так и рвался из груди. Воздух постепенно всё сильнее насыщался запахом похоти, и Галлахер с наслаждением втянул его носом, перекатил на языке как самое изысканное вино, и проглотил, пьянея. Ни один грешник этого Богом забытого городка не пах так притягательно. Возможно, если бы не глупая юношеская ещё гордыня, этот птенчик мог бы действительно стать праведным служителем Господа, но именно такие птицы падают с небес с самым приятным уху хрустом. Мозолистые пальцы нетерпеливо растягивали тугую кишку, пока Галлахер вылизывал и покусывал выглядывающую из-под воротничка полоску шеи, специально стараясь проходиться по ней щетиной и улавливая всем телом мелкую дрожь. Раньше Галлахер был простым городским работягой-холостяком, в храм ходил редко, предпочитая многочисленные кабаки. Выглядел неопрятно: мятая одежда, извечная щетина, а на осунувшемся лице почти не блестели усталые глаза. В какой же момент он стал одержим демоном, почуявшим грех? В какой момент стал таким притягательным искусителем? Воскресенье шире развëл ноги и сильнее выгнулся, подаваясь навстречу уже трëм пальцам, ласкающим его изнутри, постоянно давящим на слабое место и заставляющим терять голову и стонать, закатывая глаза от удовольствия. В какой момент он пал? Когда именно впервые почувствовал себя всесильным посланником Господа? Тихое шуршание мятой одежды, облегчëнное кряхтение, и член, почти без усилий преодолевший сопротивление мышц. Галлахер в несколько толчков загнал его до основания, шумно выдыхая и пятернëй зачëсывая чуть влажные волосы к затылку. Внутри было привычно тесно и влажно, тугие мышцы обхватывали со всех сторон и пульсировали, будто пытаясь затянуть член глубже, выдоить все соки. – По-прежнему жадный, да, пташка? Воскресенье отчаянно не понимал, почему и с каких пор не сопротивлялся, не полз к алтарю замаливать все грехи, не пытался ничего противопоставить адской твари, почему... Почему подавался бёдрами навстречу члену, богохульно смешивая имя Бога с именем Галлахера, почему вцеплялся пальцами в кафедру и стонал от поднимавшегося от кончиков пальцев на ногах к голове мутного маслянистого удовольствия. – Твоя паства совсем рядом, буквально в сотне метров отсюда. Кто знает, вдруг они решат зайти и увидят тебя таким? Или твою кровь горячит мысль о том, что они увидят тебя таким? Насаженным на грязный неправедный член, извивающимся на нëм, скулящим, как последняя течная сука. А вдруг они подумают, что тоже могут прикоснуться к Богу через тебя? Засунуть внутрь такие же грязные члены и очиститься от грехов? Тебе бы это понравилось? Понравилось бы стоять на главной площади с откляченной задницей, которой мог бы воспользоваться любой желающий? Уши Воскресенья стыдливо горели от жаркого шёпота, но слова находили отклик внизу живота, собираясь там тугим жарким узлом и обжигая внутренности, заставляя собственный член подтекать и пачкать спущенные штаны. Галлахер любил смущать его тело и разум подобными речами, а сегодня будто решил превзойти самого себя, но Воскресенье не мог не признать – каждое слово задевало какие-то потаённые струны его души, заставляло только сильнее возбуждаться и представлять. Представлять каждую деталь, каждую мелочь, каждый отголосок стыда и порочного удовольствия. Член Галлахера поршнем ходил внутри тела, заставляя Воскресенье лечь грудью на кафедру и стонать под аккомпанемент её стука о деревянный пол при каждом глубоком и сильном толчке, от которого внутри всё переворачивалось и трепетало от удовольствия. – Гала... Ах... Ер... - Воскресенье хотел попросить сбавить темп, но Галлахер только нарастил его, толкаясь до звонких шлепков. Одной рукой он стискивал ягодицу Воскресенья, натягивая на себя и внимательно следя за тем, как кишка чуть выворачивается каждый раз, когда он вытягивает член из гостеприимного тела и вворачивается обратно, стоило лишь толкнуться бёдрами. Завораживающее зрелище. Другую же руку он запустил в волосы Воскресенья и при каждом толчке чуть тянул их на себя, причиняя этим лёгкую боль и оттеняя наслаждение. Воскресенье от этого контраста всегда сходил с ума и начинал почти отчаянно подаваться навстречу члену, до предела растягивающему его внутренности, и скулить, стараясь просунуть руку к собственному паху, чтобы догнать мельтешащий перед глазами оргазм, но Галлахер никогда бы не позволил такого своеволия. Он ударил Воскресенье по руке и зарычал как дикий пëс, отчего по спине Воскресенья пробежали мириады мурашек, и стал толкаться сильнее и беспорядочнее, не позволяя поймать ритм, сосредоточиться на удовольствии и достичь пика. Жалобный стон только раззадорил Галлахера, показал, что всё идёт по плану, что Воскресенье хочет вновь провалиться в пучину наслаждения, и его запах стал гораздо сильнее, пряней. Галлахер вновь втянул его носом и зарычал громче, почти дурея от опьяняющей сладости, вцепился зубами в край воротничка сутаны, захватывая и розовеющую кожу, и в несколько (идеальных) толчков отправил Воскресенье в райские кущи греховного удовольствия, почти сразу следуя за ним. Надломленный вскрик гулким эхом прокатился под сводами храма, и Воскресенье едва не потерял сознание от белой вспышки, лишающей последних сил и заставляющей терять рассудок, но как только волна наслаждения перестала сковывать рассудок, Воскресенье привычно приподнялся и постарался столкнуть с себя адскую тварь. – Отправляйся обратно в преисподнюю! – прошипел Воскресенье, окончательно перестав видеть искры перед глазами и выровняв загнанное дыхание. – О, пташка, только вместе с твоей душой, - Галлахер осклабился, вытащил член и шлëпнул Воскресенье по ягодицам, с удовлетворением наблюдая за падением капель спермы, стекающей по розовым бëдрам. Наблюдая за сладким падением своей пташки.