квантовая запутанность похожа на звёздное проклятие.

мама с раннего детства говорила кевину, что космос — это не про него. что с его изломанной в нежном и безрассудном возрасте рукой на борт его пустят только как биологический мусор и выкинут в ближайший кровожадный и зубоскальный вакуум через форточку. кевин любил маму и поэтому искренне старался испугаться космоса. однако, страх не шёл, и мечта кинуться без скафандра в центр червоточины никак не хотела умирать. а потом умерла мама — кевин похоронил её в четырнадцать земных и пятьдесят шесть глизеровых лет. глизе — по-научному «глизе 667 cc» — была заселена землянами совсем недавно, всего каких-то двести земных назад, когда кревфшкары разрешили пришвартовать первый шаттл «земля-749» к своим фиолетово-лазурным полям. кревфшкары не были враждебны, но были уязвимы — похожие чем-то на птиц, чем-то на детей и чем-то на лягушек, они болезненно относились ко всему, что могло нанести вред их планете. люди же по природе своей были разрушительны, поэтому кревфшкары пускали к себе только гражданских — они настрого запретили переступать границу атмосферы военным и втройне строже — учёным. поскольку умом кревфшкары были куда сильнее людей, защита планеты оказалась непостижимой, и потому непробиваемой, и человечество не смогло не пойти на переговоры. первыми на глизе ступили дети, и, когда кревфшкары ласково позаботились о них, покатали на пернато-слизистых плечах и накормили — как оказалось позже — абсолютно гипоаллергенными овощами и фруктами (животными, на самом деле, но неразумными и очень примитивными, поэтому земляне культурно закрыли на это глаза), то на новую планету стали прилетать целые семьи. глизе стала одним из немногих мест, где человеческая жестокость притупилась настолько, насколько могла, при учёте того, что была именно человеческой. чуть позже на ней расцвели алмазные — металла на планете почти не водилось и он был деликатесом для местных — здания, площадки и места для приземления шаттлов. наладилась торговля, смешались расы — не смотря на сомнительный внешний вид кревфшкаров, они на удивление хорошо сочетались с людьми в вопросе размножения, бытового сосуществования и анатомии. мама кевина была землянкой — чистокровной, одной из немногих. она знала настоящий вкус земляники и воды, выжатой не из пойманных облаков, а текущей по недрам планеты. по молодости и глупости она сбежала на глизе вместе с отцом кевина, но его — дэвида — сам кевин впервые увидел только через полгода после материнских похорон. дэвид напоминал металлическую пластину — холодную и гладкую настолько, что не придраться, кажущуюся нереальной, прямо как внешний борт его небольшого сверхскоростного крейсера «лисья нора». кевин тогда понял, почему мама говорила, что космос кровожаден — он поглотил её любимого человека, оставив одну на чужой планете с новорождённым ребёнком. кевин ничего не чувствовал по этому поводу. ни на уход отца, ни на его возвращение он никак не отреагировал. но вот на предложение ступить на борт космолёта отозвался мгновенно. мама умерла, а мечта так и осталась жить. несправедливо получилось, но у мироздания всегда было плохое чувство юмора. перешагивая порог «норы», кевин мысленно извинялся перед мамой — из него не получилось хорошего и верного сына. дэвид — кевин даже в подсознании не мог называть его отцом — дал ему всего сутки на освоение в абсолютно новой, узкопроходной, высокопотолковой и кусачей незнакомыми видами среде, а после они стартовали с глизе. глядя в тонкое бронированное окно на удаляющийся фиолетово-лазурный шар никогда не принадлежавшего ему дома и осторожно глотая странный для непривыкшего к земным напиткам горла чай, который ему услужливо заварила эбби — медик крейсера, — кевин цинично думал, что получил новую жизнь ценой жизни той, кто подарила ему существование. кевин на удивление быстро привык к формально адскому пребыванию на борту «норы» после четырнадцати лет райского проживания на восхитительно миротворящей само человеческое существование глизе. львиная доля (тоже кусачая поначалу, но в последствии замурчавшая и подставившая под ласковые ладони мягкий живот) успеха пришлась на отзывчивость и лояльность небольшого лисьего экипажа. эбби была абсолютно непохожа на маму кевина, но в мыслях он негласно окрестил её запасной родительницей (всё-таки обезболивающий шок от смерти за полгода успел сойти окончательно, и теперь душевная рана на сердце уродливо кровила сожалением и тоскливыми воспоминаниями). би — не бетси, а просто би, иначе смертельно обидится — подштопала его поехавшую в соединительных швах психику и упорно прививала кевинским вкусовым рецепторам любую еду, кроме глизеровской, на правах психолога и повара (фантастическое сочетание разношёрстных талантов в одном человеке) команды. больше похожая на механизм, чем на людей, пара дэн и мэтта — боевой мощи и обороны крейсера соответственно, — была человечнее всех землян, которых кевин когда-либо встречал в своей жизни. они были кибернизированны на три четверти тел, натерпевшиеся в стычках столько оторванных частей тела, переломов и уничтоженных органов, что едва ли могли зваться людьми, но их забота друг о друге и команде близилась к абсолюту даже в вычислительных выражениях, и кевин не мог не симпатизировать им. элисон, девчонка-переводчик, говорящая почти на всех языках дружелюбных к людям рас, не вызывала трепета ни в ком, кроме би (но та дорожила даже случайно попадавшими на борт через грузовой отсек инопланетными организмами) и сета, но зачастую и не провоцировала желание вышвырнуть себя в вакуум через бортовую панель переговорческого аппарата. сет же кевину не нравился вовсе — и не потому что кевин не слишком уважительно относился к механикам, отнюдь, он признавал их необходимость и важность на борту, — просто он баловался раксанскими пылящими и эсркенскими жевательными веществами, и тем самым терял баллы одобрения в юношеских глазах. а ещё была рене — он впервые увидел её только на третий день пребывания в «норе», и потому сразу оказался поражён ею, ведь к тому моменту успел исходить крейсер вдоль и поперёк, ни разу с ней не столкнувшись, — и она внезапно стала всем, что было необходимо разодранному жизнью кевину. рене была ласковой, нежной и смертельной, занимая официальную нишу оператора судна и отвечавшая по большей части за построение маршрутов команды, а на деле ещё и находясь в запасе боевых сил экипажа. она много улыбалась, много молчала и превосходно слушала. кевин без сожалений отдал ей свои первые чувства и поцелуи, но они так и не сцепились романтикой, оставшись в агрегатном состоянии обоюдно важных и лучших друзей. дэвид растил из кевина свою замену — капитана, но из всех будущих обязанностей кевин по-настоящему любил лишь одну. однажды он бесповоротно пропал, когда сел за штурвал. крейсер еле слышно гудел, напоминая большую ласковую лисицу, и, кажется, даже одобрительно заурчал, когда подрагивающие от волнительного восторга пальцы легли на управляющую панель. «лисья нора» без сопротивлений признала нового пилота и сорвалась с места по первому же кевинскому зову. кевин, не дыша, смотрел, как звёзды смазываются и растекаются ровными волнами по периферийному зрению, пока металлические пластины-когти разрывают вакуумное пространство, стремясь вперёд, туда, куда звало кевина отчаянно дрожащее в грудной клетке сердце. он не знал, что было в искрящейся черноте неизвестной конечной точки, но был уверен, что именно в то место его тянуло всю жизнь. он чувствовал, что был рождён только для того, чтобы однажды оказаться там, чтобы найти что-то, чтобы успокоить нечто внутри себя, чтобы стать тем, кем он должен был быть с самого начала существования вселенной. дэвид жестоким, почти убивающим рывком изменил курс, когда «нора» почти нырнула в червоточину. кевин почувствовал себя так, словно ему вновь сломали руку и жизнь. — что ты творишь?! — дэвид кричал, но кевин его не слышал. по его щекам покатились искрящие солью и светом звёзды, а шейные позвонки почти треснули, отрываясь от позвоночника, когда он рванул взгляд к границе червоточины. ему было нужно туда. до необходимости, до боли, до зародившегося в груди и в ней же погибшего вопля, не прозвучавшего вслух. там было что-то, что-то важное, что-то нужное, что-то, без чего он бы не смог жить, что-то.. пощёчина обожгла лицо, похожая на смертный приговор и раскалённое железо. кевин моргнул, и придушившее его оцепенение спало, позволив вновь задышать. лицо затрещало от боли — бил дэвид от всей широкой отцовской души и страха за единственного кровного сына. кевин потянулся негнущимися ледяными пальцами к ярко-алой от удара щеке — кожа на ней почти подожгла чувствительные подушечки своей температурой. — больно, — тихо, покорённо-беспомощно прошептал кевин. — чем ты думал?! — рявкнул дэвид. он гудел и подрагивал, как и весь крейсер «норы», нешуточно напуганный дуростью севшего за руль подростка. — никогда, слышишь меня, никогда не смей влетать в червоточину, особенно если не знаешь, что за ней! ты мог убить всю команду! кевин понимал, что не виноват сейчас, но мог бы стать виновным всего какие-то мгновения назад. страх запоздало впился клыками в отчаянно затрясшуюся грудную клетку. — прости, я не.. я не знаю, почему.. прости, — кевин почти проскулил извинения, и яростный ужас в дэвиде мгновенно сошёл на нет. он глубоко вдохнул, так, что чуть не выдохнул часть заменённого лёгкого — старое прокоптилось никотином и погибло смертью храбрых. — иди к рене, — попросил дэвид. кевин без сопротивлений нырнул прочь из пилотского кресла в кают-компанию, а после скрылся от его глаз за ближайшей дверью. искать рене можно было вечность — она бы не пряталась вовсе, но была бы такой очевидно светящейся на самом видном месте, что её невозможно было бы заметить. благо, в этот раз рене вышла к нему сама. она ласково улыбнулась, нежно поцеловала кевина в горяще-алую от затихающей боли щёку и смертельно заявила: — я знаю, куда ты хотел попасть. кевина затрясло, как нестабильную систему безопасности крейсера. он не заметил, как впился в её руку пальцами, только прошептал, умоляя: — пожалуйста.. не способный сформулировать ничего большего, он всё равно смог в красках и подробностях донести свою мысль до рене. она ласково потянула его к панели координат, нежно ткнула куда-то в звёздное голограммное полотно и смертельно улыбнулась, пояснив: — червоточина ведёт к окрестностям нави, гаммы кассиопеи. там.. ничего нет. для людей, по крайней мере. кевин тяжело опустился в кресло у прибора. он знал, да. кассиопейские звёзды не принадлежали ни людям, ни федерации. от нави до шедара сквозь огромные световые года пространства пролегала вакуумная пустошь, похожая на войд волопаса. пара крохотных планет, едва ли не разваливающихся на глазах, да крохи астероидов — все богатства тех мест. поговаривали, что однажды между звёздами пробежала чёрная дыра, и теперь они разлучены. но самым страшным было не это. в тех местах царствовала не только пустота, но и смерть. изгои рас — рухиды, эйры, устфы, кармелинцы, берефинианцы, даже неудавшиеся люди — находили в кассиопейских просторах временные убежища, пока скрывались от федерации. неизбежно погибали через несколько дней, пожранные чем-то бóльшим, неизведанным ни единым учёным вселенной, но всё равно отчаянно пытавшиеся спастись от клыкастых пустот. ходили слухи, что большинство астероидов тех мест — вовсе не астероиды, а мёртвые корабли, не успевшие вернуться домой. случайно пропавшие в шторме, как когда-то, в какой-то неизвестной кевину вселенной, пошёл ко дну бумажный кораблик, сложенный белоснежными пальцами майско-снежного мальчишки. кассиопея уничтожала всё, что попадало в её границы, но пустошь нави-шедар оставалась самой чудовищной и опасной зоной всех известных человечеству галактик. и хвост червоточины, в которую по велению кевина чуть не влетела «лисья нора», вёл именно туда, в пасть неизмеримо кровожадного и зубоскального вакуума. кевин понял, что его тело продолжает дрожать, только когда рене приподняла его подбородок пальцами, вынудив застрять взглядом на своих глазах. — зачем тебе туда? — она спросила вроде нежно и ласково, но кевин всё равно почувствовал себя смертником. — я не знаю, — горло, неожиданно по-пустынному сухое, разодралось от тихих слов. рене чуть склонила голову набок, раздумывая и напоминая мирную, но хищную птицу. кевин вдруг вспомнил, что по силе она не уступала дэн, и могла бы с той же ласковостью, с которой сейчас держала кончиками пальцев его лицо, вытащить из его спины позвоночник, если бы решила, что он опасен для команды. — я не знаю, — чуть твёрже повторил он. горло закровило от метафизических песчинок, царапающих корень языка и дальнюю стенку трахеи. тон, несмотря на напускную уверенность, вышел просящим. ещё не умоляющим, но уже опасно балансирующим на грани молебной истерики. рене продолжала прямо смотреть ему в глаза — кевин почувствовал, что от остроты её взгляда вот-вот закровит роговица — и молчала. отчаяние поползло по пояснице к плечам, обвивая мягко-липким — прямо как ладони соседа-кревфшкара с глизе — ощущением беспомощности его сознание. уже когда кевин решил, что через пару мгновений увидит маму, упадёт перед ней на колени и будет долго извиняться-сознаваться в своей глупости, рене наконец отмерла, моргнула и ободряюще ему улыбнулась. — всё хорошо. я тебе верю. соседские слизисто-перьевые руки соскользнули с плеч, позволяя задышать ровнее. перетянутые тросы нервов ослабили натяжение и мягко провисли, почти шелестя, утихомиривая расшатанную психику. — спасибо, — не своим голосом, похожим не на привычный прохладно-ритмичный речевой темп, а скорее на скрежет инструментов сета по корпусу поломанных пластин «норы», отозвался кевин. — больше не заводи нас в червоточины, — искряще улыбнулась рене, больше в шутку поддев его и без того пошатнувшийся мир. кевин слишком уважал рене и слишком привязался (почти что лейсарской верёвкой из неразрывного материала) к команде, чтобы отшутиться в ответ и поверить в шуточность ситуации. его больше не пускали к штурвалу, но он и сам не рвался, слишком поцарапанный собственными чувствами и порывами. только к восемнадцати земным кевин крепко встал на ноги как достойная замена отцу, переняв от него все доступные его сознанию аспекты капитанства, и вновь прикоснулся к сердцу «норы» сильными и уверенными пальцами. механическая лисица подалась под прикосновение с готовностью и загудела-заурчала так, словно заждалась своего пилота. кевин с уже куда меньшим, но всё же сияющим сквозь грудную клетку восторгом рванул крейсер вперёд, и когти разодрали пространство со счастливым воем. дэвид стоял за его спиной и контролировал каждое движение, но кевин больше не мчался в нежно-костные объятия смерти. да, он гнал высокую скорость, да, порой это могло показаться опасным, но если у кевина и было что-то сломано, то лишь рука и детство, но никак не рациональность и зрение. когда кевин в очередной раз вильнул — дэвиду даже на мгновение почудился кончик рыжего хвоста ожившего крейсера — между крупными астероидами, почти проезжаясь по ним металлическим боком, но с неожиданной проворной лёгкостью избежал столкновения, управление «норой» негласно перекочевало в его руки. дэвид был горд и улыбчив, команда радостно-одобрительно хлопала кевина по плечу, так и норовя вновь заставить его руку хрустнуть переломом. вскоре имя кевина дэя официально попало в списки пилотов федерации, о нём узнали многие дружественные шаттлы, и предложения о гонках по галактикам стали сыпаться, как спелые виноградины с гроздей. экипаж отозвался на предложение слетать в туманность андромеды так, как будто им предоставили внеплановый отпуск (федерация действительно давала им некоторое время легально избегать своих обязанностей телохранителей крупных шаттлов и перевозчиков грузов сомнительной безопасности). рене вывела курс полёта, сет запасся материалами и инструментами, элисон доучила местхоритийский до уровня носителя языка (она долго искала возможность поговорить с этими существами, похожими на прозрачно-чешуйчатых парнокопытных рыб), дэн собственноручно припаяла себе новую ногу и треть спины мэтту — прошлые детали чуть износились и вышли из моды, би забила половину грузового отсека всеми разумными и не очень видами вкусностей, дэвид, по очень старой земной традиции, сделал предложение эбби — запрятал в новой поставке медикаментов обручальное кольцо, напоминающее одно из сатурновых — они впервые встретились именно там, на окраине кольца b. андромеда встретила их так, словно они были лучшими из гостей, которых она когда-либо принимала — сверхновой вспышкой. кевин от души выругался сперва на глизеровском, потом на земном, а после и на общефедеративном, пока уводил крейсер от новорождённой чёрной дыры — крохотной, а потому очень голодной. элисон ещё долго восхищалась красотой взрыва, мешая языки так, что системный бортовой переводчик в какой-то момент отказался пытаться довести её речь до понимания окружающих. «лисья нора» прибыла аккурат к первым стартам и яростно зарычала, сорвавшись с места, будто с цепи. дэвид для верности вцепился ладонями в самые устойчивые части крейсера, чтобы не вылететь из пилотного отсека в кают-компанию. где-то в хвосте раздались возмущения мужской части состава о безопасных полётах и громкие мнения девушек о кривости рук главного пилота, разбавленные по-звёздному ярким и заливистым смехом рене. кевин, не отрывая взгляда от хаотично вяжущегося перед глазами пути, с нежностью вспомнил, почему был очарован ею в свои четырнадцать. их крейсер — единственный земной из участвующих, между прочим — почётно вырвал себе часть славы у разношёрстного населения вакуума, в дебютных же гонках добравшись до первых десяти мест. команда, не смотря на пережитые эмоционально-душевные волнения, расхваливала кевина, как только могла, и в упор не видела, что довольная улыбка на его лице трещит от фальшивости. на самом деле он мог выиграть всё, даже первое место, даже навлечь тем самым на себя завистливую ярость слишком клыкастых сирадинов — почти восемьсотлетних чемпионов гонок, но.. рене нашла его ночью — насколько в космосе вообще могла существовать ночь — в кают-компании, распластавшимся по краю огромного окна всем телом и неотрывно, почти мертвенно смотрящим куда-то в центр андромендной галактики. — почему? — только и спросила она, ласково-нежно-смертельным спутником опустившись рядом. в душе кевина тихо заскулило изломанное детство, но он не дал порыву пробраться сквозь рёбра наружу. — зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? — его голос был похож на надлом в горизонте событий — нарушенные законы физики искажали звучание букв до состояния апатичного отчаяния. — прошло пять лет, — отозвалась рене так, что позвоночник кевина хрустнул от количества сочувствия в воздухе. он не мог выносить её жалость к себе. — я знаю, — рявкнул он. за надломом горизонта событий скрылась очередная звёздная система, переломанная в фарш и напоминающая квинтэссенцию его последних светлых чувств. — знаю, но.. чёрт. она появилась так внезапно.. — и тебя сразу потянуло туда, — рене не спрашивала — утверждала, — поэтому кевин не ответил. четверть финала, последний световой год, «лисья нора» лидировала с незначительным отрывом и обязана, просто обязана была победить. червоточина раскрылась в полупарсеке от них, неожиданно, коварно. кевин не увидел её, просто не мог, но ощутил каждой клеткой — даже искусственной — в своём теле. «нора» дрогнула, уловила импульс, сорвалась с курса, как дрянная рыбёшка с крючка (идиотское сравнение, смысл которого понимал только дэвид), и вернулась на путь только через непозволительно долгие секунды. команда даже не заметила, что что-то пошло не так, но кевин, в мгновение побелевший от вязкого кома ужаса, вставшего преградой в глотке, ощутил на себе острый, уже всё понявший взгляд рене. — опять кассиопея? — тоже зная, едва ли спрашивая, скорее ставя финальную точку на своём надгробии, спросил кевин. — пара световых от нави, — подтвердила рене. кевин скорее понял, чем почувствовал, что ресницы потяжелели, а глазные яблоки начали растекаться солью по щекам. — убей меня, если я попробую полететь туда, — искренне попросил кевин. — обещаю, — искренне соврала рене. фальшивость протянулась тонкой ниткой между ними, скрепив и без того прочную связь ещё сильнее. рене ободряюще ему улыбнулась, понимая, что её поддержка никак не поможет, как не помогают цветы умирающим под аппаратами жизнеобеспечения людям. осторожно встала, потрепала тёмные волосы, будто пытаясь выпотрошить таким образом из его головы дурные мысли, и ушла куда-то в хитросплетённые внутренности крейсера. кевин остался один на один с миром, с болью и — что самое страшное — с самим собой. он смотрел в тонкие бронированные окна, мечтая исчезнуть, упасть матери в ноги с извинениями, и боролся с невыносимым, ревущим и скулящим желанием броситься за грань червоточины, ведущей куда-то, где было что-то. его что-то. кевин отключился, прижавшись разгорячённым, как звёздное ядро, лбом к бессердечно-ледяному стеклу. утром эбби нашла его, бредящего лихорадочным припадком, и утащила в своё лазаретное логово, не выпуская оттуда до полного выздоровления тела. би ещё долго пыталась исцелить его сознание, но эта часть кевина не поддавалась лечению. червоточины стали преследовать «лисью нору», как звёздное проклятие. на земле его называли солнечной болезнью, порождающей самосгорание, но в тех галактиках, где задерживался земной экипаж, не водилось солнц, и потому никто не горел, но и никто не знал, как лечить звёздное проклятье зубастого космоса. к двадцати четырём земным годам кевин поставил рекорд побегов, которого не всегда достигали преступники федерации — он бежал от червоточин в сто третий раз, не способный рассказать никому о том, что его терзало. а потом рассказывать стало некому. «лисья нора» случайно попала на поле боя сил федерации и шаттла какой-то из враждебных рас — эйров, кажется. на самом деле, раса не имела значения — имело значение то, что крейсер не смог засечь их корабли. кевин помнил, как дэвид вбежал в пилотскую спустя четыре секунды после того, как сам пилот увидел летящие в морду лисице обломки чьего-то шаттла. помнил, как дэвид кричал что-то о схватке, о том, что им нужно сейчас же сматываться отсюда. помнил, как рывком увёл крейсер из-под обстрела и погнал его, еле успевая выворачивать курс, стараясь не терять управления. и помнил, как перед глазами вырос, затмив собой весь космос, весь мир, на который кевин когда-то променял жизнь своей мамы и свою собственную, огромный астероид. «нора» летала в разы быстрее скорости света, но тогда у неё не было даже доли секунды, даже крохотного луча надежды избежать неизбежное. крейсер разлетелся в щепки от столкновения. кевин помнил, как вырванная с мясом боковая пластина — больше не кажущаяся ни холодной, ни гладкой, ни нереальной — одним ударом убила его отца. кевин помнил, что тогда впервые забыл его имя и крикнул, не понимая, что в вакууме не слышен ни единый произносимый им звук: — папа! и в ту же секунду мироздание накрыла темнота. кевин очнулся в белоснежной, чистейшей, а потому тошнотворной палате. как позже сказал лейсар — гуманоид, отличающийся от людей разве что отсутствием лица на голове, — кевина накрыл защитный купол, пилотская подушка безопасности, а после подобрал медицинский шаттл федерации. лейсары не чувствовали эмоций, но конкретно этот попытался сыграть сочувствие так сильно, что кевин, если бы сам мог хоть что-то ощущать, даже поверил бы ему, когда он принёс соболезнования и извинения, что они спасли не всего кевина. кевин быстро понял причину — его левая рука, когда-то сломанная в нежном и безрассудном возрасте, отсутствовала по плечо. на её месте красовалась новая, по последней моде — из той же серии, что и нога дэн, и часть спины мэтта, — и полностью состоящая из металла. ещё не было левого глаза — и всей левой части лица, — но это кевин заметил лишь когда посмотрел на себя в зеркало. кевин был уверен, что не почувствует больше ничего, но короткая фраза всё ещё играющего бессмысленную роль лейсара заставила его содрогнуться в полу-искусственном позвоночнике: — простите, капитан, экипаж мёртв. не зная, что принесло больше боли, он выдавил из себя мертвенный скрежет сломанных инструментов по разрушенному борту корабля: — капитан?.. лейсар, копируя абсолютно не идущие ему людские повадки, вопросительно склонил голову набок. повторил, как сломанный диктофон: — капитан? кевин ощутил, как в груди зарождается истерический смех, но выпустил из клетки рёбер только хрипящую сиплость неверия: — я пилот. лейсар зашуршал внутренностями, сверяясь с вогнанной в черепной чип информацией. — вы — кевин дэй. главный пилот и действующий капитан сверхскоростного земного крейсера номер семнадцать сорок два одиннадцать «лисья нора». вступили в полномочия двадцать один час, шестнадцать минут, восемь секунд назад в связи с биологической смертью дэвида винсента ваймака. состав экипажа: даниэль ли уайлдс, землянка, отдел физической силы, нападающая роль, статус: мертва; мэтью донован бойд, землянин, отдел физической силы, обороняющая роль, статус: мёртв; брайан сет гордон.. кевин знал, что может остановить его в любой момент, отрезать руку палачу, прекратить пытку, но оцепенение, так похожее на слизисто-перьевые ладони соседа с глизе, впечатало его в пол неподъёмным гравитационным полем. он слушал и слушал, ощущая, как каждое имя, каждое «статус: мёртв» срезает с его сознания часть человечности. он почти потерял себя, когда список закончился. что-то внутри, еле живое, еле дышащее, тихо протестующе заскулило, подняв голову. мозг перещёлкнуло (или это была некачественная деталь механизма его нового лица?). — а рене? лейсар застопорился, промолчал. кевин вырвался из оцепенения, словно отрывая соседские руки от своих плеч и от соседского тела одновременно, закричал, самому себе напоминая отца в стрессовых ситуациях: — натали рене уокер, землянка, оператор крейсера, запасная единица отдела физической силы, нападающая роль! она жива?! лейсар ответил, и кевину показалось, что в его несуществующих интонациях прозвучала насмешка: — натали рене уокер не подлежит статусу жизненных показателей. натали рене уокер — андроид. земная конструкция, кодовый номер девять шесть один девять, гуманоидный типаж. кевину показалось, что пол под ним разверзается зубами и клыками невесомости, впивается в него вакуумными когтями, рвёт полумеханическое тело на атомы и смеётся. — где она? лейсар встал, прошёл мимо него, открыл двери. — пройдёмте. кевина привели в механический отдел шаттла федерации, в комнату, над дверью которой висела табличка на общефедеративном. истерика рванула лёгкие, когда кевин прочитал лаконично написанное «хлам». рене нашлась на последнем стеллаже, подписанная своим серийным номером. рене.. напоминала конструктор. сложенная в коробку, с отдельными частями неясным способом уцелевшего тела. — она.. — слова застряли в горле, закровили песком по глотке. смаргивая набегающее солёное отчаяние, кевин прошептал. — её возможно ожи.. починить? — информационный модуль уцелел, восстановление возможно, но.. — начал лейсар. — деньги не проблема, — резко соврал кевин. — есть куда более новые модели, и, если деньги не проблема, то.. — продолжил упрашивать гуманоид. кевин перестал сдерживать истерический смех. рёбра вывернулись, почти выпали лёгкие, затряслись руины разрушенной психики. лейсар, грёбанный лейсар, не способный чувствовать, пытался урвать с него, потерявшего всё, лишние тысячи межгалактической валюты. алчная тварь. — чините, — прошептал кевин сквозь секундное затишье истерики. — чините её, пока я не взорвал ваш блядский шаттл. лейсар лёгким движением семипальцевой руки лишил его сознания. рене бросилась ему на шею, когда кевин пришёл в себя. цельная, живая, настоящая. кевин хотел спросить так много, но, когда рене улыбнулась ему своей нежно-ласково-смертельной улыбкой, все вопросы сразу распались до молекулярного уровня и развеялись пеплом по мирозданию. если когда-то кевин посчитал, что кибернизированные дэн и мэтт — самое человечное, что он встречал, то сейчас понял, что ошибаться в суждениях — его кредо. — спасибо, — искренне прошептала рене. кевин с удивлением ощутил, как мокнет кожа на шее от её слёз. он обнял её в ответ, зажмурился, невольно улыбнулся и почувствовал, как бóльшая часть отрезанной человечности прирастает обратно к сознанию. кевин ни за что не сказал бы, что это было легко, но.. почему-то, по каким-то неясным причинам, гибель «лисьей норы», отрубившая ему крылья, одновременно дала ему свободно вдохнуть. открыла двери во вторую новую жизнь. ведомый порывом, он выжег на искусственной щеке римскую — оставшуюся наследием того немного земного, что таилось где-то в его днк — двойку. он не перестал просыпаться от кошмаров, не перестал плакать по ночам, не стёр пласт памяти (хотя медики феронихи — очень мирной и тихой расы федерации — могли это сделать) с сознания. но прошёл земной год, а за ним ещё один, и ещё, и снова, и.. стало легче. открывая бутылку неизвестного, но — по заявлению семиглазного синелицего бармена — безопасного к человеческому потреблению алкоголя на своё тридцатилетие, кевин чувствовал, что может справиться с теми царапинами и шрамами, которые на нём оставил мир. он разлил кислотно-оранжевую жидкость по пяти бокалам — рене алкоголь не пила — своего, личного и собранного с нуля экипажа, и улыбнулся, когда парни недружным и явно наигранным строем запели старую, как давно изменившийся мир, «happy birthday». единственная причина, почему все действительно собрались в этом баре — платил капитан (ну а ещё съекреха была одной из двадцати планет во всей федерации, где существовало мороженное — так сюда заманили эндрю). по крайней мере, так заявлял сам экипаж «монстров», наотрез отказывающийся признавать свою симпатию к кевину. про исключение из правил, правда, тоже нельзя было забывать — ники проявлял не только симпатию, но и близкую к домогательствам грань. к примеру, сейчас, допив жгучую субстанцию, он тихо проскулил, играя главную неженку команды, и почти влез кевину на колени, завывая по всю неслабую глотку: — капита-ан, мне очень плохо, эта дрянь так жжётся, а вы такой холодный, что точно сможете снизить мою боль, — закончил ники уже почти шёпотом в кевинские губы, едва ли не целуя его. аарон скривился, прошипел что-то о пидорах и, ассоциируясь у кевина со вселенским спасением своей шатко-спорной переносимости подкатов ники, дёрнул кузена за ворот одежды на законное место за столом. эндрю фыркнул, припоминая близнецу девчонку, которую они однажды возили полгода по галактике из-за аароновской очарованности вышеупомянутой и которая бросила миньярда аккурат перед тем, как он выторговал у федеративного нотариуса разрешение на брак относительно законопослушного землянина с бывшей преступницей-ранхийкой. нил остановил начинающуюся бытовую поножовщину, придвинув к эндрю мороженное не менее сомнительного вида, чем только что выпитый алкоголь, и, получив вознаграждение в виде признания своей ненавистности своему же мужу, довольно продолжил переводить в метафизическое никуда дорогущий земной табак, затянувшись дотлевшей до фильтра сигаретой всего второй раз. рене замурчала аарону что-то нежное, но привычно обещающее скорую смерть тому, кто ей не подчинится, перетягивая на себя внимание низкорослой медикаментозной агрессии экипажа. ники оперативно втиснулся в их диалог третьим двигателем капсулы-шлюпки (двухдвигательной по изначальной конструкции), и за столом воцарилась привычная абьюзивно-семейная атмосфера. кевин опрокинул в себя второй стакан всё-таки не особо безопасного алкоголя и выдохнул в воздух спрессованное облегчение. он был на своём месте в мире. «монстры» изначально уже были собранным квартетом, но мотались по вселенной в качестве наёмной силы, слишком малочисленные для цельного экипажа. известные в узких кругах, они нигде не задерживались дольше пары месяцев, расцарапанные жизнью похлеще кевина, и потому невыносимые для тех, кто хотел себе успешной и хоть немного безопасной жизни. кевин отыскал их случайно, через год после потери всего, что держало структуру его мировоззрения с юношества, и без раздумий пригласил к себе. эндрю, как самый расчётливый из квартета и отвечавший за их безопасность, сразу оскалился — за единственный безразлично-оценивающий взгляд он определил, что и кевин, и рене не имели ни гроша за душой. и это было правдой — всё, что у них осталось после смерти «норы», оказалось потрачено на оживление рене (кевин ни мгновения своей жизни не жалел об этом). капитан и главный пилот мёртвого крейсера понимал, что им не по карману даже один из «монстров», но он почувствовал от них такую же звенящую безысходность, какой сам питался последний год, и это заставило вцепиться в парней всеми имевшимися тогда силами. эндрю этот жест оценил, нил оказался с ним солидарен, аарону было плевать, поэтому он тоже не возражал, а ники.. ники поставил себе цель затащить кевина дэя в койку, и по инерции (настоящий интерес пропал уже через неделю после чёткого и грубого отказа) продолжал гнуть несгибаемую линию уже пятый год. судьба пошла у них на поводу — позволила кевину договориться об участии в гонках за рулём чужого судна, и он выжал из этой возможности (и предоставленной в его руки машины) весь возможный максимум. гоночные ставки оказались на удивление баснословными, и в следующий раз, когда кевин отыскал «монстров», у него был и собственный крейсер, и достаточная сумма для того, чтобы задержать парней на борту на полгода. по истечении этого времени они и сами не захотели уходить — слишком уж привлекательно искрила перспектива хоть какого-то постоянства в жизни, отсутствия косых взглядов на борту и ярко выведенное по боку крейсера «monsters» витиеватым почерком рене. единственное, что в один момент чуть не разорвало их — звёздное проклятье, нагнавшее таки упорно бежавшего от него кевина. в двадцать семь земных, едва ли вспоминая о том, что безостановочно душило и выворачивало его юность, кевин вёл крейсер по центру туманности ориона, как червоточина вдруг разверзлась прямо перед носом корабля. он узнал её сразу — забытый зов рванул клетку рёбер и почти затянул в искажённое пространство крейсер. едва совладая с собой, кевин вывел курс прочь от края гравитационной трещины и крикнул имя рене — зная, что если никто не оттащит его от панели, им всем придёт конец. нил успел быстрее. он без сожалений и сомнений перебил капитану шейные позвонки — благо, те уже давно были не из костей, иначе бы сломались, — и отвёл крейсер на безопасное расстояние. когда кевин очнулся, эндрю придавил его к полу и ледяным тоном пообещал быструю смерть за честные ответы. рене почему-то не вмешивалась, то ли уверенная в его безопасности, то ли оставляющая кевину право жить самостоятельно. как бы то не было, нож у глотки ощущался достаточно чётко и остро, чтобы говорить без утайки. кевин не боялся правды — он боялся потерять их. знал прекрасно, что если эндрю не убьёт, то уйдёт, и «монстры» без сомнений пойдут за ним. жалобная, почти что ягнячья просьба самовольно выбралась из горла, привычно расцапарав трахею под конец рассказа: — только не уходите.. эндрю посмотрел на него очень сложным взглядом и убрал нож в ножны. в отозванный смертный приговор даже не верилось. правда, миньярд быстро отрубил ему прорвавшиеся было сквозь лопатки крылья: — если это хоть раз поставит под угрозу их безопасность, я выброшу тебя в червоточину без скафандра. кевин почти зарыдал сквозь смех. мама бы влепила ему шеесворачивающую пощёчину, если бы услышала. каким бы ужасом и абсурдом это не было, но кевин действительно начал искать причины. «поздно спохватился» — надсмехалось подсознание, но кевин не слушал его. кевин читал, спрашивал, носился бешенной лисой — последним, что осталось от отцовского корабля — по всей вселенной, чтобы понять, выяснить, успокоить и успокоиться самому хоть на долю возродившегося душевного безумия. звёздное проклятье не отставало — червоточины будто напали на его след после долгого затишья и начали преследование. не лучше становилось и состояние самого кевина — он чувствовал, как его тянет туда, в кассиопейскую пустоту, к нави, к чему-то, что было ему необходимо. к чему-то, что — теперь он был уверен — принадлежало ему. порой он безумно жалел, что рядом нет би — она бы отпоила его ужасным на вкус земным чаем и помогла прийти в себя хотя бы до отметки «не хочется влететь в чёрную дыру». желание росло, безумие прогрессировало, и в один день, специально оттягивая момент старта с планеты, кевин вдруг осознал, что боится космоса. он понял это так неожиданно, но так сильно, что между висков будто пропустили нить — последнее, что удерживало его психику — и нежно, ласково, не смертельно, но бессердечно рванули. кевин тяжело осел на опущенный трап, обхватил ладонями ватную после выпитой кислотно-оранжевой жидкости голову и потерянно уставился себе под ноги. он не боялся космоса, когда мама умоляла его об этом всё детство. он не боялся космоса, когда тот сожрал его отца и всё, что ему было важно в юности. он не боялся космоса, когда вокруг расцветали губительные бутоны червоточин. он испугался только сейчас, когда понял, что если поднимет крейсер над атмосферой, то без колебаний направит его туда, в гравитационное месиво, в кассиопейскую пустоту, похожую на войд волопаса. он достиг финальной точки в свои тридцать. то, что он силился забыть весь день, жестоко всплыло в сознании, отказываясь уходить в беспамятство. сегодня тея — старая знакомая друга его отца, всю жизнь проведшая на земле — нашла до ужаса старые, бумажные архивы. когда-то земные учёные изучали явление квантовой запутанности, применяемой к физическим объектам. это было редчайшей из возможных ситуаций, в которую только могли по судьбоносной неосторожности попасть люди. квантово запутанные друг с другом люди являлись примером чистейшей созависимости. где бы они не были, в полуметре или на разных краях вселенной — их неумолимо тянуло друг к другу. родственные души, погрешности мироздания, соулмейты, соседствующие атомы — определений было множество, но неизменно одно — они всю жизнь тянулись бы навстречу, даже если никогда бы не пересеклись. существовала даже теория происхождения этого явления — едва ли научная, скорее слепленная из любовных романов и веры во что-то чудесное и вечное. в момент большого взрыва все атомы вселенной сжались в одну крохотную точку, а после разлетелись в бесконечность. те атомы, что были рядом в момент вспышки, запомнили, записали друг друга на подкорку, и мечтали однажды вновь встретиться. что-то в кевине, то самое что-то, тянуло его туда, в место, где, возможно, и был эпицентр взрыва. в их место. и — кевин не знал, но почему-то был отчаянно в этом уверен — тот кто-то (не что-то, а именно кто-то (теперь он понимал), точно живой, дышащий и мучающийся) ждал кевина не меньше, чем кевин ждал его. понимание, что где-то там, в пустоте нави-шедар, в центре самого страшного места вселенной, его ждало его предназначение, разбирало сознание кевина до атомного (иронично) уровня пониманием, как же они задержались. опоздали, не успели, а ведь было столько возможностей.. кевин боялся не столько космоса, сколько того, что, пройдя через червоточину, он никого не найдёт. словно кассиопея уже пожрала и убила его родственную душу, его квантовую запутанность, его, как оказалось, до боли знакомые атомы. нил, спустившийся по небольшим ступеням вниз — с каждым шагом будто лишая кевина дыхания, — сообщил, что им пора лететь. кевин с трудом поднялся на ноги, ввалился в свой крейсер и попросил рене вести корабль вместо него. рене — милая, светлая, смертоносная девочка — ничего не спросила, будто уже всё поняла, как-то слишком ласково улыбнулась и села за панель управления. кевин проспал полные земные сутки, а когда нашёл силы собраться в человека и выйти из безоконной капитанской каюты, то замер, прибитый гравитацией к неустойчивому в вакуумном мироздании крейсеру. прямо в огромное, тонкое и бронированное окно, в самый центр его души, смотрела червоточина. кевину не нужно было спрашивать, куда она ведёт — он чувствовал. он знал. его атомы — соскучившиеся, заждавшиеся — знали. в кают-компании сидел полный состав «монстров». все, кого кевин хотел бы запомнить после того, как пройдёт грань червоточины. непривычно тихий ники, взъерошенный, явно сутки не спавший аарон, спокойный эндрю, курящий в две затяжки нил, улыбающаяся рене. — сколько раз повторять, не дыми здесь, кому курилку строили? — скорее по привычке, на автопилоте заворчал кевин. в кают-компании раздался тихий смешок нила, а через секунду давящая на черепную коробку тишина затрещала от общего смеха. ники, скинув неясную шкурку грусти, налетел на кевина, сгребая того в объятия. — как жаль, что ты мне так и не достался, — наигранно запричитал он. аарон скривился, эндрю предупреждающе на него зыркнул, нил тихонько спросил у рене, не завалялось ли в грузовом отсеке ведёрко-другое мороженного. ощущая, как отпускает боль, кевин улыбнулся. он привязался к ним так, что лейсаровские верёвки казались хрупкими нитками на фоне испытываемых им чувств. рене проворно заняла место ники, обняла его, поцеловала в щёку, заглянула в глаза: — тебе это важно. ты должен туда попасть. кевин уловил весь смысл этого «ты». никто не пойдёт вместе с ним в пустоту, никто не последует в червоточину. что ж, это было справедливо, и кевин почувствовал, как легчает на душе — он разбил один крейсер, и точно не хотел уничтожать второй. хоть одна его семья должна была выжить. — спасибо, — прошептал он. по горлу впервые не заскребли песчинки, и это был хороший знак. с ним не прощались долго и не прощались вовсе — рене пообещала, что не подпустит к штурвалу ники, и что они земной месяц прождут здесь его возвращения. если он не успеет, то они будут постоянно появляться на распере — карликовой планетке, где кевин впервые отыскал «монстров». кевин взял с эндрю обещание хранить крейсер и экипаж, а с нила — обещание хранить эндрю. миньярд оскалился и потянулся к ножам, но это было пустой угрозой, и все это знали. по венам кевина струилось спокойствие и признательность всем этим людям (и одному андроиду, разумеется, но она была человечнее их всех, поэтому тоже приписывалась к «людям»). только сев в капсулу-шлюпку и задав курс на центр червоточины, кевин понял, что его трясёт. он боялся. каждой раной, каждым годом ожидания, каждой минутой безумия и желания. он так хотел туда, но ему было так страшно. он ни разу не молился раньше, но, когда капсула нырнула за грань червоточины, зашептал, обращаясь вовсе не к богам, но к маме: — я знаю, что ты говорила мне забыть об этом. прости. прости, мам, я не смог. но.. видишь? я в червоточине, без скафандра, в центре страшного космоса. у меня нет руки и части лица, мам. ты была права, я всего лишь биологический мусор. но, мам, знаешь? оно того стоило. червоточина выплюнула его в пустошь. он ждал, что здесь будет темно. не как в космосе, нет, абсолютно темно, а ещё бесконечно пусто и страшно. но темноты не было — нави сияла в спину не слишком ярко, но фантастически красиво, а через несколько секунд капсула-шлюпка стукнулась дном о край крохотной, едва ли имеющей право так называться планеты. кевин потянулся было к скафандру, но вдруг почувствовал, что он не нужен. не зная, почему — он, кажется, вообще ничего не знал в своей жизни, и это внезапно стало абсолютно нормальным, — но понимая, что не умрёт, кевин откинул крышку маленького шаттла. он был уверен, что у крохи-планеты нет атмосферы, но почему-то мог дышать. или не дышал вовсе, потому что больше не нуждался в этом — он не знал точно. кевин сделал шаг, потом ещё один, и ещё — атомы в нём гнали его вперёд, туда, к кому-то. кевин легко перебрался — гравитация была легче крейсерной и земной — через каменный валун, чем-то напоминающий астероид, о который разбилась «лисья нора», и замер. он стоял напротив, тоже замерший. тоже не верящий, не понимающий и не знающий, но уверенный. тоже без скафандра, тоже с искусственной половинкой лица, только на фальшивой коже сияла тройка — но тоже римская. кевин почувствовал, как раздиравшее его последние пятнадцать лет чувство незаконченности и потери разом стихло. еле передвигая ноги, кевин шагнул вперёд — он мгновенно повторил движение. потом ещё шаг, и ещё, и снова, и.. всё. между ними осталось едва ли полметра. — я знаю тебя.. — прошептал он на земном, знакомом, но с удивительным, нежнейшим акцентом. — мои атомы знакомы с твоими, — ответно зашептал кевин, и по осознанности в его глазах понял, что он тоже знает. кевин поднял ладонь — он, как зеркало, повторил движение — и сплёл их пальцы друг с другом. задохнулись они, кажется, одновременно — грудная клетка вывернулась, и лёгкие задрожали. знакомы. узнали. наконец-то. — меня зовут кевин, — утыкаясь своим лбом в чужой — уже родной — прошептал он, чувствуя себя пятнадцатилетним мальчишкой. — жан, — поделились в ответ с не меньшим кавардаком эмоций. кевин вдруг ощутил, что знает жана. не сейчас, не в эту секунду, а так, словно он знал его всегда. с большого взрыва, с самого начала, всю свою жизнь и все свои жизни. — я так ждал тебя, — жан зажмурился, шагнул на полшага вперёд, обнял его свободной рукой. — прости, я так сильно опоздал, — крепче стискивая его в ладонях и, кажется, начиная плакать — по щекам поползли солёные звёздные дорожки — сказал кевин. — всё хорошо, — жан тоже плакал, но в этом не были ни капли грусти. — главное, что ты здесь. всё остальное неважно. на языке завертелись слова, слишком громкие, слишком неподходящие, не вмещающие и вмещающие не то, что кевин хотел бы сказать, но это лучшее, что он мог придумать, и потому: — я люблю тебя. жан улыбнулся. понял, почувствовал, осознал, и правильно, именно так, как нужно. это было не про романтику, не про платона, не тем более про фрейда, это было куда больше и важнее, чем слова, чем чувства, чем всё, что когда-либо существовало и когда-либо будет существовать во вселенной. — я тебя тоже. очень. кевин улыбнулся тоже, посмотрел жану в глаза и понял, что пустота нави-шедар никогда не была по-настоящему пустой. в ней, может, и жила смерть, но здесь никогда и никто не мог умереть. кассиопея была центром вселенной, в которой однажды встретились атомы. они запомнили, записали друг друга на подкорку и разлетелись по вселенной, чтобы однажды встретиться вновь. и они встретились.