vulnerability

Тяжело. Тяжело дышать, тяжело думать, тяжело даже смотреть. Августу было до боли знакомо это чувство — он будто всегда жил в дежавю, которое только из него и состояло. Но все же, кисель в голове не позволял ему вспомнить, как он на этот раз оказался в этой ситуациии. В мыслях медленно проплывали едва разборчивые теории — может, у него снова был какой-то инцидент или на него напали, и сейчас он в больнице. Или, весь последний месяц на самом деле был бредовым сном в коме; в это он почему-то готов был поверить больше всего — ведь невозможно же жить в таком нескончаемом счастье уже несколько недель. Тела он не чувствовал, поэтому даже предположить, ранен ли он или нет, Август не мог. Но через звон в ушах он смог прислушаться к своему окружению — и неожиданно, не услышал ни знакомого писка аппаратов, ни тихие переговоры врачей за дверью. Сейчас он слышал только отдаленный гул машин и крики чаек — это уже становилось чем-то в последнее время привычным, даже каким-то домашним; под этот шум он и засыпал по ночам и просыпался утром. Значит, он был не в больнице, а в своем новом особняке в Петербурге. Либо он не в коме, либо это — часть бредового сна. Признаться, ему было не особо важно, лишь бы он не заканчивался. Лишь бы Дима всегда был с ним. Мысли о нем дали Августу хоть каких-то сил и он не с первого раза, но открыл глаза. С его ограниченным обзором он увидел знакомый ему потолок, краем глаза противоположную светлую стену и картину Димы — одного только взгляда на нее хватило, чтобы успокоить Августа и вернуть ему чувство реальности происходящего; она утоляла тревогу в груди сейчас, и каждое утро, когда он так же неподвижно лежал на кровати, рассматривая градиент заката, розоватые облака и несуразные крыши домов. Дышать и думать стало легче, а взгляд чуть прояснился. С более трезвой головой, он начал вспоминать, что такого с ним случилось. Кажется, к нему приезжал Дима. Да, они договорились встретиться у Августа, Дубин хотел о чем-то поговорить — даже заранее об этом написал. Хольт просто вспоминая об этом, почувствовал, как у него сердце ушло в пятки, что уж говорить об Августе в тот момент — ещё даже до встречи его всего искрило, а свечи он приказал расставить сразу, до того, как он бы неизбежно сжег новую проводку в доме. Еще когда Дима только приехал, Август уже был на грани. За тот час, что у него был, до того, как приехал Дубин, он представил себе все самые худшие сценарии — или, из-за недавнего инцидента Дима бы захотел-таки с ним расстаться; или, тот понял бы наконец, с каким отвратительным человеком связал свою жизнь; или, вообще про их отношения узнали бы в полиции или еще где-либо — из-за подарков Августа, естественно, причина Дубина поговорить с ним была бы в любом случае его вина — и уволили Диму. Что было потом, когда приехал Дубин, Хольт все никак не мог вспомнить; мысли путались и плавились в его голове. Зато, он прекрасно помнил, как выглядел тогда Дима — неуверенно, нервно и как-то виновато; как будто тот мог быть хоть в чем-то виноват перед ним, усмехнулся тогда про себя Август. Дубин точно пару раз извинился — что написал так неожиданно и, догадавшись, что взволновал Хольта, за формулировку сообщения. Август же хотел сейчас извиниться за свою реакцию на слова Димы — очевидно она была настолько сильной, что привела его к перегрузке и обмороку. Зрелище не для слабонервных, Хольт это прекрасно знал, и подвергать такому его ангела не хотел; тот естественно, слабонервным не был, все-таки работает в полиции. Но сколько бы тот не видел на своей работе, Август не хотел подвергать его еще большему стрессу своей отвратительной анатомией. На периферии его поля зрения что-то двинулось; что-то светлое. На его кровати сидел Дима, подсвечиваемый сзади тусклыми лучами солнца, что создавали иллюзию собственного небесного светила у себя в комнате. Захотелось рефлекторно улыбнуться и одновременно отскочить на другой конец кровати; ни то, ни другое он, естественно, сделать не мог. Видеть Диму всегда было приятно. Но вместе с тем, видеть его сейчас было невыносимо. Почему раз за разом его уязвимость раскрывается перед Димой не с его слов, на его собственных условиях, а из-за случайностей, из-за какой-то мерзкой иронии судьбы? — Август, — послышался обеспокоенный голос Дубина; он заметил, что Хольт очнулся. Август только едва видел его голову, а солнце, светящее за спиной Димы, не позволяло хоть как-то рассмотреть выражение его лица. Дубин, будто прочитав его мысли, придвинулся ближе; Хольт сразу же об этом пожалел, ведь теперь волнение в его глазах он видел исключительно явственно. Ему было противно от самого себя, но, казалось, что даже больше обычного; как будто, кроме этого случая с обмороком было что-то еще, что-то намного хуже. Как будто он сделал что-то непоправимое. Дима же, посмотрев на него тихо сказал: — Извини. Августу захотелось сразу возразить, отговорить от извинений. Но из-за его болезни он и это сделать был не в состоянии, ведь, пока его позвоночник не простимулирует его мышцы, он и пальцем пошевелить не мог. — Я знаю, ты бы вряд ли хотел, чтобы я тебя таким видел, — мягко сказал Дима, а Август вновь поразился тому, как легко тот понимал его даже без слов, — Но я не хотел оставлять тебя сейчас одного. Не хотелось, чтобы ты проснулся и лежал тут один, воображал себе все самое худшее. Ощущение, что он сделал что-то не так, вернулось с удвоенной силой. Почему Дима был уверен, что Август будет думать о чем-то ужасном? Все еще пытаясь вспомнить о чем с ним говорил Дубин, Хольт предположил, что это было что-то очень серьезное, судя по своей реакции и этим словам Димы; что-то, наверное, про компанию Августа — этот вопрос волновал Диму всегда больше всего. Хольт прекрасно понимал его и не винил в этом; раз уж его собственная сестра — взращенная практически на тех же мантрах и девизах о целях, что всегда оправдывают средства — была категорически против продажи оружия, то Дубин, с его непоколебимым моральным компасом и подавно. Август даже начинал думать, что этим самым моральным компасом — или какой-то путеводной звездой — Дима постепенно становился и в его собственной жизни. Как бы там ни было, проблема была точно не в новой HOLT International, которая теперь спонсировала фонды и собиралась создавать передовые протезы и медицинскую аппаратуру, из-за радости за которую, Дима его поцеловал; нет, дело было в оружии, что-то про трагедии в Петербурге, про… Дроны. Если бы он не был сейчас парализован, его бы точно начало трясти. Его личный проект, в котором буквально была частичка него — того его, которого он ненавидел больше всего; которая бьет током дорого ему человека, и которая, оказывается, чуть его… От переизбытка эмоций его протез наконец вновь заработал, и Август сразу же попытался отскочить от Димы на другой край кровати; далеко отодвинуться, правда, не получилось, он даже до середины кровати не добрался. Дубин, судя по всему, все это время держал его за руку, а теперь она неловко висела в воздухе; Хольт, однако, вновь до себя дотрагиваться не позволит, как бы самому этого не хотелось — ведь он может снова причинить Диме боль. Детали разговора разом хлынули на него неудержимым потоком; теперь его действительно начинало трясти. Дышать становилось все труднее. А весь мир, казалось, сузился только до белых простыней перед глазами Августа — и воспоминаний, что так ярко сейчас проигрывались в его голове. Как Дима начал разговор издалека, радостно рассказал про встречу с его подругой, потом предложил на неделе сходить прогуляться по городу, а затем — и уже здесь Август начал четко осознавать, что что-то не так — сказал, как гордится им и новым развитием компании. Сказал, что, чтобы ни случилось в прошлом, там оно и должно остаться. А потом глубоко вздохнул и смотря прямо на Августа — внимательно следя за его реакцией на всякий случай — рассказал, что с ним случилось в тот злополучный день. Рассказал, что он умер. Август был уверен, что его сейчас стошнит, а позвоночник, из-за количества вырабатываемого электричества, выжжет ему к чертям спину. Ничего из этого, однако, не успело случится. На его лицо четкими и быстрыми движениями была надета маска. Лучше ему не становилось долго; поглощенный воспоминаниями Август был уверен, что прошло как минимум несколько бесконечностей, прежде чем он снова мог хрипло вздохнуть полной грудью и снять ее. Звон в ушах исчез, оставляя его в мертвой тишине спальни. Август не хотел, не мог, поднять взгляда от кровати. Боялся, что не увидит Диму, что все это действительно окажется сном. Или, что увидит в сидящем напротив Дубине ненависть, обвинение в своей смерти. — Август? Хольт отчего-то вздрогнул. Теперь прислушавшись, он мог услышать тихое дыхание Димы где-то рядом и убедиться, что тот был все-таки жив. А его голос прозвучал до того встревоженно и печально, что даже в его состоянии Август мог понять, что тот его не презирает. — Август, скажи что-нибудь, прошу. — Ik heb je vermoord. Даже если бы Дима знал нидерландский, он бы все равно не понял, что имел ввиду Август, настолько тихо и неразборчиво он это сказал. А поскольку он не понял смысла фразы, Дима только облегченно выдохнул и, судя по шороху, придвинулся ближе и осторожно сказал: — Посмотри на меня, пожалуйста. Игнорировать просьбы Димы было выше его сил, даже сейчас, поэтому он послушно поднял глаза. Он сидел близко, но недостаточно, чтобы влезать в личное пространство Хольта. Встретившись с Августом взглядом, Дубин ободряюще улыбнулся; дышать стало легче. Хольт заметил, что одна рука того неловко висела в воздухе, будто не решила, хочет ли дотронуться до него или нет. Заметив его взгляд, Дима поспешно опустил ее, чтобы не нервировать Августа лишний раз. — Я здесь, слышишь? Я не умер и я не собираюсь тебя бросать, — бережно сказал Дима. Эта фраза показалось ему знакомой: Дима, кажется, сказал что-то похожее, когда рассказывал о своей смерти. Август словно наяву сейчас вновь переживал тот разговор. Вот они сидят в гостиной — просторной, светлой, полной роскошной мебели и картин на стенах, но все, на чем было сосредоточено внимание Холта, так это, как и всегда, на Диме. Пока он рассказывал про свою подругу, Август чуть расслабился; наивно подумал, что после всех неудач его жизни, в этот раз ему повезло — в этот раз он и в самом деле ни в чем не виноват, а Дима действительно просто неправильно выразился в сообщении. Особенно учитывая, как умилительно тот рассказывал о том, что Юлия не воспротивилась их отношениям. Когда тот начал строить планы на эту неделю, Хольт и вовсе воспрял. Перспектива прогуляться вместе по городу обрадовала его; а то, что предложил эту затею Дима, привело его в полнейший восторг. Куда бы тот его не повел, Август был бы рад просто быть с ним, но Дубин естественно предложил, хотя бы для начала, походить по центру; а потом со смехом и, судя по всему, в шутку сказал, что, когда ему надоест смотреть достопримечательности, Дима свозит его в Мурино — чтобы это не значило. Значительно к тому времени расслабившись, Хольт совсем не ожидал удара поддых — а затем Дима, положив свою руку на его, аккуратно сказал, как сильно гордится Августом; еще раз убедил, что не винит его в ожоге и что очень рад, что вообще его встретил. В любой другой бы ситуации, Хольт был бы в неописуемом восторге и точно бы вырубил свет во всем районе — тогда же, он, прекрасно видя, как сильно нервничал Дубин, искал в словах подвох. Как он не сжег из-за переизбытка эмоций себя и весь дом, Август не знал; однако, каким-то образом, дослушал Димину историю о его смерти от начала до конца. В голове в тот момент сами собой совмещались его перспектива событий со своей собственной — вот Хольт влетает в телестудию, дерется с Волковым; тот ломает его хребет и затем все оставшееся время Август позорно валяется на полном крови и стекла полу, и с переменным успехом наблюдает за разворачивающимися вокруг него событиями. Периодически его отключало, а когда имплант — то, что от него осталось — из последних сил не давая ему умереть, посылал по телу ток, он снова приходил в себя. Картинка тех мгновений была размытая и до этого не имела особого смысла для Августа. Тогда он не очень понимал, почему Разумовский подключил какую-то новую программу и почему на огромном экране появились портреты каких-то людей — а Диму среди них он и вовсе не заметил. Как и, собственно, всех остальных; ему было абсолютно не до этого. И пока он из-за своих импульсивных и бестолковых идей полумертвый валялся в телестудии, на другом конце города мертвым лежал Дима — все из-за тех же ошибок Августа. Последнее, что пронеслось у него в голове, перед тем, как он отключился — уже здесь, в его новом доме — было только одно слово. — Почему?.. Почему не уходишь, почему не ненавидишь, почему заботишься. — Потому что я тебя люблю, — просто ответил Дима. Август быстро замотал головой, смотря на него, пытаясь хотя бы взглядом передать, насколько он не заслуживает этих слов. За что его вообще можно любить? За истерики, перепады настроения, удары током? Как так получалось, что Август только сейчас осознавал, насколько он не заслуживает Диму и насколько безнадежный был их союз? Точно, он же уже думал об этом, посреди его очередного нервного срыва перед их первой встречей в больнице, но напрочь забыл об этих мыслях, вплоть до этого момента. Ему стоило еще тогда, как он и хотел, уехать как можно дальше и не встречаться с Димой больше никогда. В тот раз он задумал это, чтобы не иметь соблазна увидеться с ним вновь, сейчас же — чтобы спасти его от себя. Хольт был уверен, что судьба ему намекала, что гибелью Димы станет именно Август — если не в тот раз из-за дронов или, как недавно, от ожога, то когда-нибудь в будущем точно. Видя реакцию Хольта, Дима растерялся; он явно не ожидал такого и теперь совершенно не знал, что делать дальше. То, как теперь был понятно, напускное спокойствие испарилось и Август мог увидеть, что Дубин чувствовал на самом деле — тревогу, страх, неуверенность. Хольту стало хуже, осознавая теперь, что он еще и сейчас расстроил Диму. Тот, однако, быстро взял себя в руки и с прежней бережностью сказал: — Август, я не буду знать, как тебе помочь, если ты будешь молчать. Пожалуйста, скажи что-нибудь, что угодно. Видя, сколько боли он причиняет Диме сейчас — что уж говорить про прошлое — Август только и мог, что умолять теперь: — Leave me, please. На мгновение лицо Димы исказилось болью, но это было настолько быстро, что не смотри Август на него в упор, вовсе и не заметил бы. Дубин же вновь вернул себе нейтрально-мягкое выражение лица и попытался еще раз достучаться до него: — Почему ты хочешь, чтобы я ушел? Я могу оставить тебя одного в комнате сейчас, если ты этого хочешь, — поспешно добавил он, — Но, если ты имеешь в виду уйти насовсем… То… Как бы он не пытался это скрыть, от одной только этой фразы, что он даже не в силах был завершить, в глазах Димы вновь плескалась грусть. — I… I didn’t mean it, — поспешно сказал Август и отвернулся от него. Видеть его боль было невыносимо, — Прости. — Тебе не за что извиняться. Будь у него силы, Хольт бы точно рассмеялся; сейчас он мог только горько усмехнуться. — Перед тобой мне и остается, что всю мою оставшуюся жизнь извиняться. Вновь повисла тишина; Дима, кажется, даже перестал дышать. Август украдкой на него взглянул — и вновь пересекся своими глазами с печалью в чужих. Заметив, что на него смотрят, Дубин подавленно сказал: — Это не правда, Август. Ты ни в чем не виноват передо мной. — Ты умер, — надорвано ответил он, — Из-за меня. — Не из-за тебя. Ты даже в сознании скорее всего не был, когда Разумовский взломал дроны, — уже увереннее парировал Дима. — Из-за меня он вообще до них добрался. Из-за меня и моей сделки с Волковым. — Это было недальновидное решение, из-за которого ты уже достаточно настрадался. Прошлое в любом случае не изменить. Хольт всегда Диме верил до этого — когда тот говорил, что Август сильный, когда утверждал, что при этом в слабости нет ничего постыдного. Почему-то теперь не верилось, что тот его любит и действительно ни в чем не винит. Вновь стало тошно из-за самого себя; как он мог так сомневаться в искренности слов его ангела? Это походило уже на какой-то порочный круг — Дима говорил ему что-то хорошее, Август в это не верил, ему становилось плохо от того, что он не верит. Его нужно было разорвать и перестать уже мучить и себя и Дубина; но он не знал как, если ему действительно было сложно смириться с тем, что кто-то настолько безупречный так его ценит. Не зная при этом, за что его вообще теперь можно ценить — после всего, что он натворил. Видя, что Август не реагирует и не отвечает ему, Дима начиная, судя по всему, отчаиваться, сказал: — Август, я знаю, что ты чувствуешь себя виноватым в моей смерти, но я тебя ни капли не виню. Я тебя люблю и хочу быть вместе. Я хочу тебе помочь, но я не знаю как. С сестрой он разорвал цикл холодности в их семье с помощью искренности. Может, и здесь это сработает? — Я… я не понимаю, за что ты меня любишь, после всего. Почему. Дима секундно оторопел от такой честности от, до этого молчаливого, Хольта, а потом в том же замешательстве ответил: — Как я могу тебя не любить? — а затем торопливо добавил, — «После всего» это после чего? После твоих цветов, подарков, комплиментов? После твоей заботы обо мне? Хольт, уже вновь полностью повернувшись к Диме, в шоке на него смотрел. Дубин же, придя в себя и осмелев, продолжил говорить: — Как я могу тебя не любить, после того, как узнал тебя лучше и понял, насколько ты сильный человек? После того, как ты, в ущерб себе и компании, помог мне с делом? После того, как признал свои ошибки и начал их исправлять? — придвинувшись чуть ближе и смотря ему прямо в глаза, Дима тепло сказал, — Август, ты невероятный человек, заслуживающий любви. Хольт как-то отрешенно осознал, насколько между ними все изменилось. Раньше это ему приходилось добиваться Димы, заверять его, что он не тот, кем кажется на первый взгляд. Как так получалось, что человек, которого он так усердно пытался завоевать все эти несколько месяцев и с которым наконец начал встречаться, убеждал его теперь в том, что действительно любит? И почему же Август все никак не мог в это поверить, после всего, что для него сделал Дима? Вопреки его намерениям, ему снова стало тошно от себя и своего недоверия. Видя, что его откровения вновь возымели ровно обратный эффект, Дима действительно начинал отчаиваться. Кто угодно отчается, когда на их признание в любви, другой человек будет выглядеть как Хольт сейчас. Август, теперь понимая, чем на самом деле раз за разом расстраивал Дубина, поспешно сказал: — Я тебе верю. Прости, я просто… Я действительно не понимаю, почему после дронов, после ударов током, после всего, ты все еще… — Потому что все это — только часть тебя. Есть и другие, которые я смог увидеть. Август, ты не начинаешься и заканчиваешься на своих ошибках прошлого, — Дима усмехнулся, — Я признаю, мне самому понадобилось несправедливо много времени, чтобы это осознать. Но я не хочу, чтобы ты теперь думал так же. Август и не знал, что на такое отвечать. По телу вновь начало гулять электричество, но в этот раз не из-за ненависти к себе; а из-за того же чувства, что заставляло слезиться его глаза. Он всего этого не заслуживал, Хольт это прекрасно понимал, но — разве он не был эгоистом? Разве, если он до этого позволял себе слепо потакать своим желаниям, он не мог снова сдаться и и просто наслаждаться такой искренней любовью, которой окружает его Дима? Все еще споря с собой, Август сказал: — Может, это и все осталось в прошлом, but what if I will hurt you again in the future? — You won’t, — уверенно ответил Дима. Август на пару секунд поразился его решительности в этом вопросе и ответу на английском, а потом нахмурившись попытался переубедить его: — Ты не можешь знать этого наверняка. — Так же как и ты, что сделаешь мне больно, — пожал плечами Дубин. Помолчав пару мгновений, ища в голове новые аргументы, Август затем сказал: — После всего, что здесь случилось, врачи не уверены, что я доживу и до тридцати пяти. — Технологии и медицина развиваются ежедневно, откуда нам знать, что через год, например, твой протез не модифицируют и ты не доживешь до старости? — Дима, я серьезно. — Я тоже. Август, ты же сам собираешься изготавливать в HOLT International навороченные протезы и оборудование — разве это не значит, что кто-то из твоих специалистов додумается улучшить протез? Хольт и сам об этом задумывался, конечно; хотел даже специальный отдел создать. Жить ему в последнее время уж очень хотелось и он бы не пожалел денег на эти модификации, но Август хотел, чтобы Дима понял, с чем имеет дело — даже настолько поздно, учитывая, что они встречаются. Видя, что Хольт не спешит отвечать, Дима добавил: — Прозвучит мрачно, но все же — я тоже могу и до тридцати не дожить. Что уж там — до следующего месяца. Я работаю в полиции, у нас чуть ли не каждый день риск. Август скривился, но не мог не признать — Дима был прав. Если бы Хольт мог, он бы отгородил того, как можно надежнее и дальше от этой работы, но он прекрасно понимал, что Дубин этого не оценит; тому, очевидно, была важна его работа, так же как и возможность помогать людям в целом. Август же, уважал его мнение и его желания. Дело было в другом — как же так получалось, что он теперь отчаянно пытался убедить Диму, в том, что он ужасный человек, а тот, как заправский бизнесмен, извилисто отвечал ему пространными фразами? А вспомнив, про компромисс Димы после ожога, он еще больше поразился тому, как все изменилось. Хольт даже усмехнулся с этого, что заставило Диму в ответ ему улыбнуться. — Что ж, тогда будем надееться, что умрем в один день? — попытался пошутить Хольт. Дима попытку оценил и тихо посмеялся. У самого Августа на душе стало легче. — Can you promise me something? — Дубин посмотрел на него удивленно, но все равно кивнул; Хольт, окончательно сдаваясь, серьезно сказал, — Когда я отправлю тебя к лучшим врачам здесь, обещай, что не будешь отказываться от приема, и не важно сколько он будет стоить. Дима, кажется, ожидавший чего-то другого, аж прыснул от этого предложения Августа. Хольт же продолжал непоколебимо деловито смотреть на него; если уж он и мог сделать хоть что-то, чтобы исправить эту, казалось бы, непоправимую ошибку и облегчить жизнь Димы — он был готов бороться с принципиальным Дубиным до победного конца. Его правда, неожиданно, долго уговаривать не пришлось, и он быстро согласился и на врачей, и затем на любые дополнительные меры безопасности, которые Август ему организует, когда тот выйдет из отпуска. Может, расскажи Дима о его смерти во время их первой встречи в больнице, Хольту и удалось бы отгородить его от себя. Сейчас же, когда тот сам так привязался к Августу, это было уже невозможно — он и сам это понимал. Да и по правде говоря, не хотел больше оставаться один. Как же он на самом деле был слаб, осознал он. Ведь, все, что ему сейчас хотелось — это обнять Диму и никогда больше не отпускать, а вовсе не изгнать того из своей жизни. Дима был прав — всегда был прав, ни один из них не мог предугадать будущее и что будет с ними в дальнейшем. Хольт всего несколько месяцев назад никогда бы и представить не мог, что случится с ним после приезда в Петербург. А здесь он нашел смысл своей жизни и свое будущее. Подавшись вперед, Август обессиленно опустил голову на Димино плечо; последние искры энергии, что поддерживали в нем желание спорить, оканчательно погасли и теперь он желал только исполнять свои эгоистичные прихоти. Дубин, удивленно на секунду замерев, затем расслабился и бережно обнял Хольта за плечи, прижимая еще ближе к себе. — I don’t actually want you to leave me, — слабо признался Август. — Я знаю, — в тон тихо ответил Дима, — И я не хочу тебя бросать. Наконец, после целого дня нервотрепки, Август почувствовал умиротворение. Мысли в голове перестали бежать с бешеной скоростью, а позвоночник, вместо потрескивания электричеством, мягко загудел. Дима не хотел бросать его, он был жив, он его любил. Хольт с запозданием осознал, что тот вообще-то несколько раз признался ему в любви. Его наконец кто-то полюбил, как он столько лет и хотел. Если в нем и остался еще маленький Август, которого не изжил своим равнодушием отец, то он, наверное, сейчас плакал от счастья. — Дима? — приглушенно позвал он. — М? Август отстранился от него. Дубин, пусть и смотрел на него уже привычно мягко, все равно не смог до конца избавиться от тревоги, что так явно сейчас плескалась в его глазах. Как же ужасно это чувствовалось, быть ответственным за эту тревогу; однако, одной своей виной он проблем не исправит — трагедии в Петербурге его этому прекрасно научили. Если бы он просто с этим противным чувством вернулся в Нидерланды, не предприняв ничего, чтобы помочь пострадавшим людям, он бы так и остался прежним собой — тенью своего отца. За свои ошибки нужно отвечать и исправлять их; а за один этот разговор он совершил одну катастрофическую. Протянув руки к Диме и только одними кончиками пальцев дотронувшись до его лица, Август прошептал: — Я тоже тебя люблю. — Я знаю, — вновь сказал Дубин, солнечно улыбнувшись. Приблизившись, Дима бережно коснулся губами щеки Августа; отпрянул и с вопросом во взгляде посмотрел на его губы. Хольт, однако, сейчас хотел только одного, и вовсе не поцелуев, поэтому он только качнул головой и вновь положил голову на Димино плечо, обвивая руки вокруг его талии. Димины же руки снова вернулись на спину Августа и начали ее поглаживать; Хольт поразился тому, насколько же он был бесстрашный — водит своими ладонями мягко-мягко туда сюда и вовсе не боится позвоночника, что находится, пусть и через два слоя одежды, но все равно под его руками. А может, он и делает это специально, пытаясь показать, что имплант Хольта его вовсе не пугает; Август прижался к нему еще ближе. — Мы с тобой никогда не сможем съездить на море, — неожиданно вслух раздосадованно подумал он, — Мне нельзя в не-дистиллированную воду. И рядом с песком тоже нежелательно находится. Дима только тихо усмехнулся и сказал: — Ничего, кроме моря и пляжей в мире еще много всего. — Куда бы мы не поехали, рядом всегда должен быть хотя бы один врач. — Конечно, я понимаю, — спокойно ответил Дима, а потом спросил, — Ты все еще пытаешься отговорить от отношений с тобой? — Нет, просто… Хочу, чтобы ты знал. В ответ он только утвердительно хмыкнул. Дима начал слегка покачивать Августа, пока тот думал, о чем еще не рассказал; но из-за этих успокаивающих движений его только начало клонить в сон. Вроде бы он только от обморока очнулся, но и сил у него не было от слова совсем. Последние несколько дней он мало и плохо спал; для Августа это ничего нового, конечно, из-за загруженности делами он вечно не высыпается, но в последнее время этих дел было слишком много — опять же, неудивительно, учитывая, что он задумал в корне перекроить компанию. Очень захотелось сейчас просто подремать на Димином плече, но из-за его болезни и импланта он так не мог — как только он бы уснул, вместе с ним отключилась бы подача тока, и он бы безвольной тушей обмяк прямо на Диме. К тому же, судя по солнцу за окном, на улице был еще далеко не вечер и так зря растратить свободный день очень не хотелось; и у Димы и у Августа было столько планов на свидания и прогулки, но так мало времени. Нехотя вновь отстранившись от Дубина, Хольт спросил: — Может, пойдем куда-нибудь? В то кафе, про которое ты рассказывал, или на Невский? — Мне кажется, лучше будет, если ты пока дома посидишь, — мягко посоветовал Дима, а потом усмехнулся, — Твои врачи точно будут с этим согласны и не убьют меня, как хотели за… В общем, не важно. Дубин быстро замолчал и отвел взгляд. Августу, однако, большего слышать не нужно было, чтобы понять, что за этот обморок Хольта Диме сильно досталось; с одной стороны, уж очень хотелось сделать врачам за это выговор — как они смеют ругать Диму, он ни в чем не виноват! — с другой же, сам Дубин этого не оценит. Поэтому Август решил просто поговорить с ними (и чуть чуть поругать, для профилактики и на будущее). Вместо того, чтобы допрашивать Диму о произошедшем, Хольт вернул разговор к изначальному вопросу: — У нас сегодня у обоих свободный день, I don’t want to waste this opportunity. — Свободный день можно провести и просто отдыхая, — пожал плечами Дубин. — Но у нас же было столько планов, — горестно сказал Август, а потом еще более печально добавил, — К тому же, в чем смысл тебе сидеть здесь со мной и отдыхать? Я скорее всего весь оставшийся день буду спать. — Ну и куда ты тогда собирался гулять, если так устал? — строго спросил Дима. Затем вздохнув, осуждающе покачал головой и уже теплее сказал, — Август, я с тобой не ради прогулок, а просто ради тебя. Если ты захочешь, чтобы я остался с тобой, я останусь. Посижу с тобой, пока ты не уснешь, что угодно. Лежащие до этого на плечах Августа руки Димы неожиданно кольнуло током и он рефлекторно их на пару секунд убрал. По всему телу Хольта, вместе со слабыми разрядами электричество, растеклось тепло, и кончики его губ сами по себе начали невольно подниматься. Не в первый раз Август чувствовал какую-то странно-родительскую заботу от Димы, и сейчас поразился тому, насколько же тот был более ментально зрелый по сравнению с ним самим; хоть и был младше на несколько лет. Дубин, видя реакцию Августа, тоже улыбнулся и он положил свои руки обратно. — Ну так что, хочешь спать? — Хочу, — честно признался Август. — Я тоже, на самом деле, — рассмеялся Дима, — Сто лет уже нормально не спал. Это окончательно убедило Хольта в целесообразности этой идеи — а в голове у него появился новый план. Не долго думая, чтобы если что не загнаться в очередной раз, Август спросил: — Тебе рассказали что-нибудь врачи про то… как я сплю? — То, что твой протез отключается? — Хольт кивнул, — Тогда, да, рассказали. — Тебя это как-то… — подбирая нужные слова Август замялся, — Беспокоит? Настораживает? Дима в ответ озадаченно поморгал, а потом уверенно сказал: — Нет, конечно. И он, кажется, уже понял, что хотел спросить Август, поэтому только выжидающе улыбался. Хольт, чувствуя от этой улыбки поддержку и уверенность, сказал: — Тогда, не хочешь остаться и поспать вместе? Август никогда бы и представить не мог, что одной из самых волнующих вещей в его жизни будет просто сон средь бела дня с его партнером. Видимо, романтика, когда вам за двадцать, оба трудоголики, а один еще и хронически больной, именно так и выглядела. После того, как Хольт дал осмотреть себя врачам (и пообещал им серьезный разговор насчет Димы), он переоделся — точнее разделся, спал он в один трусах, на случай какого-либо инцидента или сбоя в работе протеза, чтобы ассистентам не пришлось его еще и раздевать или рвать на нем одежду. Когда он вернулся в спальню, Дима уже сидел на кровати в пижаме и что-то смотрел в телефоне. Этот вид настолько поразил Августа, что он несколько минут просто не отрываясь смотрел на него, и не мог поверить своему счастью. Он бы так и стоял у двери часами, если бы его не заметил Дима, который улыбнувшись, подозвал к себе. Август, как околдованный, послушно поспешил лечь рядом. Еще немного волнуясь, он на всякий случай еще раз объяснил Диме, как он засыпает, спит, а главное просыпается с его протезом; что он вообще не двигается во время сна и по пробуждению ему нужно несколько минут ждать, до тех пор, пока он вновь сможет двигаться. Август к тому же, взял с Димы обещание, что если тот проснется раньше, то не станет дожидаться пробуждения Хольта в кровати. Август, как по обычаю, лег на спину; Дима же, улегся на бок рядышком. Перед его глазами была Димина картина, совсем рядом с ним он сам, а Хольт очень хотел верить, что все это — не бредовый сон в коме. Перед тем как заснуть, Август всегда много и долго думал: о будущих проектах компании, о встречах, назначенных на следующий день; в конце концов, чем еще таким порадовать Диму в следующий раз. Сейчас в голове у него был блаженная тишина и полнейшее спокойствие. Хольт закрыл глаза; его окутали гул машин за окном, крики чаек и тихое размеренное посапывание Димы. Сном, на самом деле, сейчас казались все события до того, как он очнулся от обморока ранее; как и весь этот тяжелый разговор с Димой. То, что казалось реальным сейчас — было только тепло под его боком, а вовсе не чувство отчаяния и желание быть одному. То, что точно было реальным — это любовь.