Серый самый теплый цвет

Рацио ведет себя с ним иначе. Авантюрин понимает это не на этот день и не на следующий, зато — предельно отчетливо. Как Рацио очевидно делает паузу перед тем, чтобы сказать хоть что-либо. Как Рацио чаще обычного следит за тем, чтобы он ел… точнее, раньше он вообще не следил, а сейчас Рацио, кажется, понял, что Авантюрину отвратительно что-либо жевать, и он три раза за два дня принес смузи или бульон. Как Рацио слушает его — с вниманием, будто каждое слово Авантюрина имеет скрытый смысл. Это отвратительно и мерзко, и не приятно самому Рацио тоже, но почему-то этот цирк уродов продолжается. Авантюрин в нем занимает роль примы. — Прекрати это, — требует он за ужином, и брови Рацио медленно поднимаются вверх. Опять. Чертов. Выдох. — Что именно? — уточняет он почти безразлично. Но отрывается от еды. Но. — Прекрати вести себя так, будто я стеклянный, — Авантюрин все же заставляет себя улыбнуться — настолько настояще, насколько может. — Все приходит в норму. Медленно, но… — Ты стеклянный. Авантюрин прерывается, неуютно пожимая плечами. Рацио смотрит на него прямо и цепко, и от этого скулы сводит. Он едва сдерживается от того, чтобы не ежится под этим взглядом. — Ты. Стеклянный, — повторяет Рацио. — Я не доверяю тебе, потому что ты не доверяешь себе сам. Я не знаю, какой триггер у этой мины и как я должен стоять, чтобы не пострадал я. И опционально — не пострадал ты. Мы все еще не говорим об этом, ты ни с кем об этом не говоришь, и я даже не могу отправить тебя на психологическое обследование, потому что там ты снова будешь улыбаться. Позволь узнать, как я должен себя вести? Немного более тепло. Немного более холодно. Может быть, безразличие? Мне бы это помогло не цепляться за надежды док. Или нет. Я не знаю. Авантюрин ведет головой и отставляет от себя поднос. Рацио, уже явно пожалевший, что сказал хоть что-нибудь, негромко выдыхает. Успокаивает себя. Снова. — Это у тебя в руках карты. Блефовать или показывать — твой выбор. — Ого, — Авантюрин присвистывает. — Долго выбирал метафору? — Долго, — Рацио почти улыбается, но лишь почти. Он все еще напряжен. Вот именно в этот момент Авантюрину снова хочется вскрыться, но подальше от всех. В момент, когда ты хочешь умереть, тебе плевать на всех, и ты не думаешь, как жить дальше, смотря в глаза людей, которые могли тебя потерять. Рацио мог и правда бояться его потерять. Авантюрин накрывает его руку своей быстрее, чем думает. Рацио удивленно вздрагивает — он горячий как печка, а Авантюрин в последнее время температурой катится ниже тридцати шести. — Я буду с этим разбираться, — говорит Авантюрин, имея в виду не себя, конечно — а состояние Рацио. Но может, этого хватит. — И начну… сейчас! Он подхватывает пиджак со спинки и резко вспрыгивает, как давно не делал — с последнего раза, когда в его жизни была какая-то цель. Сейчас Авантюрин хотя бы знает, куда ткнуться — и лишь жалеет, что дверь в кабинет корабельного психолога нельзя выбить ногой. — Привет, дорогая! — радостно говорит он. Крис, сидя на кушетке, шлифует ножом какую-то деревяшку, сбрасывая стружку прямо на пол. — Чего вам, господин Авантюрин? — спрашивает она без энтузиазма, не поднимая взгляд. Ее яркая, горчично-желтая кофта неожиданно жжет глаза, и Авантюрин слегка отворачивается. — Как помочь человеку, который стал свидетелем твоей попытки самоубийства? И только сейчас Крис вскидывает голову. Нож чиркает ее по руке. Кровь медленно капает на пол. Кап. Кап. — Нет-нет-нет, — она резко указывает ножом в стену. — Ты меня не для этого нанял! Асвальд в соседнем кабинете, иди лечить голову к специалисту! Авантюрин очень смешно набирал психологов на корабль. Каждому он рассказывал разную, но ужасно слезливую историю. Крис слушала его стоически — про планету, про отца, который воспитывал его после смерти матери, про младшего брата, которого похоронили пески. Она прервала его. Сказала, что не может дальше. Она, Авантюрин видел, получила лишь переквалификацию на психолога, а сама была нейрохирургом. Но в них недостатка не было, а на корабль она хотела вместе с братьями. Собственно, поэтому Авантюрин ее и нанял. Квалифицированный специалист для остального экипажа у них был, а Крис была для Авантюрина — для галочки, что он проходит ежемесячный осмотр. Он любил людей, которые ему чем-то сильно обязаны. — Я не хочу к Асвальду, я хочу к тебе, — Авантюрин нагло пододвигает кресло и закидывает ноги на бортик. Будто все в порядке. — Так вот, твои мысли? — Я не буду с тобой говорить, — Крис возвращается к деревяшке. — В твою голову лезть только с топором. — Я твой начальник, — Авантюрин широко зевает. — Придется. Ножичек снова проходится мимо дерева. Крис долго и медленно выдыхает — почти как Рацио. Никто не выдерживает Авантюрина, это нормально. — Ты собираешься повторить в ближайшее время? — Э… — Авантюрин теряется. Знать бы ему. — Нет? Наверное. — Наверное, — передразнивает его Крис. — Я бы на его месте с корабля тебя выкинула. — Он очень бережно ко мне относится! — Авантюрин вскидывает палец вверх и чуть подсдувается. — Слишком. — Конечно, ему же страшно, — Крис хмыкает и все же поднимает на него взгляд. Кофта снова рябит в глазах. — И тебе страшно. Мне надо знать, почему ты это сделал? — Не-а, — Авантюрин зевает, прикрывая рот рукой. — Плевать на меня. — Ну так это тебе плевать, а ему нет, — Крис оглядывает его с ног до головы. — Он тебя откачивал, что ли? — Пистолет изо рта вырвал, — Авантюрин салютует ей. — Не пришлось. — А, — она закрывает глаза. — Не знаю. Я не эксперт в вопросах самоубийств. Иди скажи спасибо, что будешь хорошим мальчиком и что будешь его во всем слушаться… — …он же не поверит. — Ну и что, — Крис щелкает ножичком так, что шумит в ушах. — Или, я не знаю, вывали на него душу. Как сильно хочешь жить, смотря в его прекрасные голубые… — Они не… — Я его не рассматривала!.. глаза, — Крис выдыхает. Никто не выдерживает Авантюрина, и психологи — не исключение, она хотя бы признает это честно. Сейчас она скажет «не знаю». — Не знаю. Расскажи, о чем думал перед смертью. Говори с ним, короче. А не со мной. — А перед смертью-то зачем? — Авантюрин даже приоткрывает рот. Крис же снова пожимает плечами. — Я так понимаю, она и он держали тебя одновременно. Поэтому она не смогла тебя забрать. Пусть знает, что сейчас ты думаешь о нем, людям это приятно. И найди себе причину жить, наконец, у меня зарплата только через неделю. — А у тебя есть причина? — подначивает ее Авантюрин, и она пожимает плечами. — Космос. Звезды. Братья. Была работа, но уж простите. Я люблю жизнь, господин Авантюрин. И вы любите. Иначе бы нашли время попробовать еще раз. * * * Рацио считает, что на одного человека должно приходиться строго определенное количество вещей. В частности, поэтому каждые полгода он смиренно садится разбирать свои запасы. С одеждой и аксессуарами нет никаких проблем, на памятные вещи или побрякушки у него отведен определенный отдел шкафа, и проблема заключалась в одном. В книгах. За всю жизнь Рацио обзавелся огромнейшей библиотекой, и часть ее, разумеется, хранится дома — а часть путешествует с ним. Чтобы покупать новые книги, нужно избавляться от старых, и так перед ним часто встает сложный выбор между редким изданием и красивой, коллекционной обложкой уже знакомого ему труда. А еще каждый второй жаждет подарить ему книгу, и это не всегда уместно. Поэтому он располагается на кровати в окружении семи томов, от каждого из которых по разным причинам нужно избавиться. Но можно убрать всего один, а остальные просто вернуть в коллекцию. Этот, с автографом господина Скрюллума, на самом деле не представляет собой особенной научной ценности, этот — с неприятными следами на обложке от неверного хранения предыдущем владельцем, этот… Дверь в каюту открывается, и Авантюрин заваливается внутрь — буквально заваливается, едва не упав. Рацио только поднимает брови. Весь подсчет вещей он затеял исключительно для того, чтобы отдохнуть, но это, видимо, было тщетной надеждой. — Я сходил к Крис, — довольно заявляет Авантюрин, и в голове слишком быстро сменяются мысли — он решил обратиться за помощью — он признал, что ему плохо — для этой цели он выбрал — и Рацио не удерживается, резко бросая: — Кристина даже не настоящий психолог! Почему ты не мог… — Тс-с-с-с, — Авантюрин плюхается на кровать, заставляя книги подпрыгнуть. Одна из них едва ли не падает, и Рацио машинально ее ловит. — Ты со своей докторской тоже так себе психолог, Веритас, так что… послушаешь меня немного? Рацио уже набирает воздух в легкие, но, разумеется, срезается на имени. Авантюрин редко его так зовет. Редко делает акцент. Приходится долго выдохнуть — Авантюрин от этого морщится и снова ежится. Ну как есть. — Я слушаю, — сдержанно говорит Рацио и щелчком пальцев усиляет свет. Авантюрин сразу же жмурится, будто у него болит голова, но ничего не говорит на эту тему. Между ними повисает тишина — дурацкая пауза, которую невежливо будет заполнить даже перебиранием страниц. Наконец, долгий выдох принадлежит не Рацио. — Я могу производить очень, очень разное впечатление, — Авантюрин широко ухмыляется, ероша волосы, и выглядит он при этом отчаянно больным. — Но знаешь, док… меня не то чтобы очень часто насиловали? Я думаю, к такому и не привыкают, но все равно… у меня и повода не было привыкнуть, понимаешь? Рацио захлебывается воздухом. Его буквально вкидывает в холодный пот, в дрожь, он откровенно не знает, что сказать, но Авантюрину это, кажется, и не нужно — он все равно смотрит куда-то мимо. — И меня изнасиловали, — негромко подтверждает Авантюрин. — Больше ментально, наверное… я никогда никого так не хотел, — он зябко ежится и оглядывается — Рацио сам ногой подталкивает к нему край одного из пледов, которыми накрывает кровать. — Спасибо. И знаешь, это та ситуация, в которой я сам виноват. Стой, — он выбрасывает вперед руку еще до того, как у Рацио формируется мысль. — Я не в переулке в короткой юбке был, я спустился на планету, не следя за прикосновениями, потому что… Авантюрин очевидно задыхается. Рацио даже думать толком не успевает. Обрабатывать информацию. Наверное, он последний (после Кристины) человек, с которым можно было бы обсуждать проблемы. Но пауза снова затягивается, и меньшее, что Рацио может — налить воды. Авантюрин выпивает ее залпом, обливаясь, и часть воды попадает на обложку одной из книг. Капля скользит к страницам. Рацио ее не убирает. — Я не думал, что я влюблен, — с некоторым удовлетворением в голосе говорит Авантюрин. — Даже представить не мог. Я волновался за тебя, знаешь? — он ухмыляется совсем уж нечеловечески, до искажения лица, и Рацио только крепко сжимает руку в кулак. — Я думал, что это ты влюблен в меня, док. Сильно, — Авантюрин загибает пальцы, — жарко и крепко. Это… интересный феномен. Пожалуй, некоторая забота и участие Рацио правда могла натолкнуть на этот путь. Ему приятна… была компания Авантюрина. Приятны его прикосновения. Рацио, наверное, не исключил бы даже вариант появления какой-то более крепкой привязанности — но и для этого нужно было бы время. — Глупо, да? — Авантюрин заваливается на кровать, головой на книгу. Она уже не новая. Съезжает корешок, сминаются страницы. Рацио молчит. — Мне немного, оказывается, надо, чтобы такое придумать. Уж извини, опыта маловато. Глупо. Он снова молчит, замирая недвижимой статуей, и Рацио с удивлением думает, что вырезал бы его скульптуру — вот такую, раскинувшуюся, оголенную душевную. Назвал бы «агония жизни и смерти». Даже кто-то купил бы, наверное. — На это ничего не нужно отвечать, — с некоторым трудом говорит Авантюрин. — Но ты должен знать это, чтобы мы могли… делать что-то дальше, — он поворачивает голову к Рацио, и одна из хрупких страниц рвется под этим движением. — И ты должен знать, что вообще-то я очень, очень хочу жить. Иначе мы зависнем на этой точке. Рацио смотрит в его глаза без бликов, но даже покорное смирение найти там не может. Авантюрин собирает себя по кусочкам — и он, Рацио, разрешил делать это с собственной помощью. Поэтому он кивает. А Авантюрин снова резким, ломанным движением садится — томик с резной обложкой падает с кровати. С другого конца комнаты к нему забавно вытягивает носик Лаки. Интересно, придет или нет. — Поэтому, — Авантюрин хлопает в ладони, — пока ты еще не запросил перевод, нам нужно понять, как снова работать, как команда. Я думаю, мы можем исключить большую часть прикосновений… но совместное времяпрепровождение важно, чтобы мы понимали ход мыслей друг друга. И, — он неожиданно серьезно задумывается, — мы не будем больше притворяться парой на заданиях. Это почему-то отзывается в Рацио каким-то непониманием, несоответствием реального и возможного. — Было удобно быть парой, — говорит он, и Авантюрин сразу же затыкается, будто внимает каждому его слову. — Это сразу отнимает у окружающих добрую сотню вопросов, чем если мы представляемся компаньонами. — Придумаем что-нибудь, — Авантюрин пожимает плечами. — Помолвленная пара, которой нельзя касаться друг друга до свадьбы. Или что-то вроде. И меня вполне устраивает быть телохранителем доктора Рацио, прочая охрана забавно смеется. Рацио даже улыбается. Ужас. Авантюрина очень легко не воспринимать всерьез, пока все кости в вашем организме целы. Он чувствует, будто, наконец, касается чего-то настоящего, не сломленного, и поэтому говорит снова: — Будем понимать по ситуации. Но в любых экстренных случаях ты можешь касаться меня как угодно, и я надеюсь на ответную услугу. — Нет, я тебя брошу, и тебя продадут в плен как лучшего наложника, — ворчит Авантюрин, и это и правда вызывает слишком много эмоций. Таких, каких не должно. Ничего из этого соглашения не будет работать нормально, но Авантюрин начал сам, и, в образовательных целях, его стоит поощрить? Или Рацио просто этого хочет. — Иди сюда, — негромко говорит он, и Авантюрин недоуменно хмурится, а Рацио, вздохнув, расставляет руки. — Все соглашения по прикосновениям и всему прочему могут вступить в силу завтра, когда ты вернешься к себе в каюту и перестанешь будить меня ночью своим ерзаньем. А сейчас у тебя есть… — он запинается. — Ты можешь. Быть ближе, если хочешь. Потому что соглашение о прикосновениях — оно не для Рацио. У него и не было проблем. Авантюрин дергает плечом и достаточно неуверенно спрашивает: — Разве это сейчас не усугубит все, о чем я говорю? — Не знаю, — Рацио пожимает плечами. — Как ты и сказал, из меня тоже так себе психолог. Авантюрин давится смешком. Рацио еще успеет обдумать вываленный на него массив информации. Потом. Но Авантюрин куда-то движется, Авантюрин чего-то хочет, а хотеть чего-то — первое лекарство от смерти. Авантюрин сдвигается по кровати, и старинная, старше всего отдела стратегических инвестиций книга практически хрустит, когда он надавливает на нее коленом. — Ой, — невероятно глупо говорит Авантюрин. — Я, эм, куплю новую? — Нестрашно, — Рацио качает головой. — Мне они не нужны. Когда Авантюрин обнимает его, он, впервые за годы — за прошедшие пару дней — не кажется холодным. Только слабым. Рацио обнимает его в ответ и медленно, медленно выдыхает, чувствуя, что и у него самого внутри может что-нибудь срастись. Лаки с жадностью впивается в оставленную на полу книгу.