Всё, что я делал, было для тебя одной

Он считал год за годом, проведённые в удушающей разлуке. День за днём и час за часом, что обращали память смертных в прах, заставляя позабыть о бывалом величии стёртого в пыль королевства, преданного прогорклому разрушительному туману. В той серо-чёрной густоте, сверкающей мертвенным бирюзовым наливом, пропал и его собственный титул и всё, что он когда-либо сумел приобрести, что посмел растратить во имя несмертной любви. Плевать на народ, плевать на слуг и на подданных, когда рядом была ОНА — его любовь, его жизнь, его мир. В ноги скромной белошвейки сыпались все богатства казны и они же были без лишней мысли истощены на поиски спасения для неё, для той, что пала от клинка наёмного убийцы. Да, местные ненавидели те бесконечные дни упадка, когда правил ты: брат твой, трагически почивший, был лучшим примером состоявшегося мужчины, достойного короны, он был сведущ в политике и стремился обратить всё, что имел, в нерушимую, процветающую империю. Ты же, коронованный наспех юнец, отличался взбалмошным, детским характером и абсолютной безучастностью в отношении королевских забот. Но ты стал королём и с того дня земли эти, люди эти, ресурсы эти — всё принадлежало тебе. И их ты беспощадно мял в своих ладонях во имя любви. Минуло так много лет. Десятки, сотни, а ты всё был один, трясясь в нескончаемой посмертной агонии разбитого сердца. Из глубины души твоей лился липкий, всепоглощающий мрак, туман, обращавший смертных в призрачных ходоков, туман, подчинявший всех непокорных своей нестабильной воле. Питаясь их трепещущими душами, погибель становилась сильнее и вместе с ней обретал мощь и ты, внемля песни расколотого королевства и расколотой любви, что день ото дня лишь громче звенела в глубине опустевшего тела. Всё, что ты знал, было лишь погоней за утерянной ласточкой, за той крупицей света, способной утихомирить твой сумасбродный нрав, и ты готов был разорвать любого, кто посмел бы встать на твоём пути. Между тобой и НЕЙ, твоей неповторимой королевой. Точно. Прошла уже тысяча лет и погибель, ужасая своей нестабильной мощью, просочилась в глубины мира, будто та же чума, вспыхивая ярким пламенем без объявления войны. Трепеща, она без устали искала под тяжёлым приказом короля то единственное утешение, что, как ему казалось, могло успокоить истерзанную муками душу. Сколько срубленных голов было на твоих руках, сколько крови? Всё, ради НЕЁ. И ты полагал, что ОНА была бы бесконечно рада этой твоей слепой преданности. Но была ли она рада хоть один миг в своей преждевременно оборвавшейся жизни? Обычная нищенка, чьи ладони были мягкими, а пальцы исколотыми длинной иглой, она просто не могла отказать своенравному королю, когда тот вытянул к ней руку, предлагая своё собственное сердце. Конечно, Виего было плевать, любишь ли его ты, милая белошвейка — ему хотелось обладать тобой, твоей красотой, всей, без остатка. И сейчас, спустя годы, когда ожившее, обезображенное тело супруги пронзило королевское сердце его собственным клинком, инфантильный правитель вдруг стал задумываться о причине, по которой так неистово искал встречи с погибшей королевой. В тот день, когда он в последний раз видел её прекрасные глаза… было ли всё это по его вине? Позабыв об ужасных врагах, окружавших королевство, сумасбродный король и не подозревал, что отравленный нож по ошибке достанется той, в ком он души не чаял. В тот день кровь её была на его руках и он это знал, но отрицал, как отрицает всякий шкодливый мальчишка свою вину перед строгим родителем. Боги. Как много ненависти было в его сердце; с годами он научился находить тому причины: подданные, что предавали, позволяя себе отойти от воли короля, хитрые древние духи, извернувшиеся, обводившие его величество кругом пальца, собственный народ, восставший против юного правителя. Там, где текли целебные воды, на Благословенных островах, вместо отрады он нашёл лишь собственную смерть, взамен погрузив острова в густой хаос изголодавшегося тумана. Никто кругом не был достоин его внимания так же, как была достойна его ОНА. Но ты сам… был ли ты её достоин? — Конечно. Виего раздражённо скрёб острыми наконечниками металлических рукавиц вдоль виска и скулы, пряча пальцы за блёклыми белыми прядями. На голове по-прежнему сияла расколотая корона, очаровывая своим глубоким ядовито-бирюзовым свечением, а о правую руку, вгрызшись в землю, ждал своей очереди тяжёлый двуручный клинок. Пустота. Он был окружён ею, здесь всё ею пропахло и здесь всё ею напиталось, чего успели коснуться призрачные руки, и под стрекот извращённых колдовством погибели тварей Виего слышал тонкую мелодию, пробивавшейся звон шкатулки, какую дарил своей возлюбленной бесконечность лет назад. Что-то внутри рвалось и неуверенно трепетало под слабый перезвон мотива, словно две сущности боролись между собой за право обладать опустошённым королевским телом. Каким ты был сегодня? Игривым и разговорчивым властным сорванцом себе на уме, не замечавшим тонкостей жизни или умудренным болью старым королём, потерявшим всё и лишь спустя тысячу лет осознавшим истину? — Изольда… Нрав не позволял Виего отпустить былое. Признать собственное поражение было выше королевского достоинства, но в глубине осквернённой души мужчина знал, отчего так горько и так тяжело становилось в том месте, где некогда было его сердце — ему понадобилось на это так много лет, и, казалось, ещё столько же уйдёт на обретение смелости преклонить колени перед собственной сумасшедшей инфантильностью. Но ты король. Свойственно ли королю признавать свои грехи? Да, если этот король хочет войти в историю не как эгоистичный разрушитель всего, что было вложено в его могучие руки. Но не тебе. Тебе было плевать на всё, что не касалось её. Воистину, Виего был королём; падшим королём. — Всё, что я делал, было для тебя, — он вдруг встал со своего расколотого трона, широко шагнув к окраине разбитого утёса, окутанного полночным туманом. Отсюда хорошо были видны очертания давно разрушенного королевства и танцующие в глубине мглы призраки. — Каждая душа, каждый шаг и каждый вдох, все мои мысли были лишь о тебе одной и ни о ком больше, и ты хочешь сказать, что всё это я делал зря? Весь этот путь, что я шёл к тебе, взывая к мощи погибели, рыскавшей в самых дальних уголках мира — всё это было тебе не нужно? Моя бескрайняя любовь… неужели ты не хочешь принять её? Почему таилась в этой девчонке, не достойной даже твоего скользящего взгляда? После всего, что я для тебя сделал… Разве ты никогда… не любила меня? Он тяжело наступил острым, загнутым носком походного сапога на хрупкий камень утёса, тотчас сорвавшийся в пропасть, зияющую темнотой губительного тумана. Мрак, что был ему соседом, заботливо растёкся под рифлёной подошвой, уберегая великого короля от падения, готовый бесконечно расстилаться вглубь опустошённых островов. Взгляд Виего, бескрайне печальный и вместе с тем неподъёмно суровый, вдруг сорвался за плечо, точно осёкшись на надоедливую фигуру слуги; на деле он слышал себя самого. Своё собственное безумие. — Не может быть такого, — гневно и вместе с тем самодовольно оскалился король, отступая на шаг назад, — не может быть, чтобы ты не любила меня. Он закружился в незатейливом танцевальном развороте, изящно отставив руку, будто ловил на отяжелённую доспехом ладонь точёную дамскую талию. И на ту, взаправду, упало ледяное лезвие сияющего томным мраком клинка, который выдохнул густой туман. — Может, не сразу, — под любопытство низших слуг он обращался к своему оружию, ставшему причиной королевской гибели, — но разве ни единого мгновения после? Тогда отчего ты молчала? Боялась меня, будто молодая горная лань? Да разве мог бы я тебе что-то сделать? Разве мог бы я… Виего не замечал, как любовно и вместе с тем неистово сжимал обоюдоострое лезвие клинка в мертвенной хватке и лишь рокот сумрачных ходоков, чьи глаза пытливо сверкали, смог выдернуть падшего короля из мира грёз. Его голос громыхнул ненавистью: — Пошли прочь, мерзкие ничтожества! Вы не достойны даже слушать моих речей, но вы смеете подглядывать за вашим повелителем?! Он широко размахнулся своим губительным оружием, распугивая свору содрогающихся теней, будто стаю голубей, а затем, озлобленно вонзив меч в землю в собственных ногах, вдруг уронил голову на ладони и нездорово рассмеялся. — О, Изольда… Нет-нет, верно, ты… ты лишь не желала оскорбить меня, ты любила, но по-своему, и теперь, когда обрела свободу, ты боле не жаждешь возвращаться в мои объятия? О, моя Изольда… но если ты мой мир, разве могу я жить без тебя? Он воображал, что чувствовал её теплящуюся в лезвии душу, но королева молчала, словно трусила, стыдилась перед разбитым сердцем своего супруга. Как бы он не взывал, как бы не молил её ответить — белошвейка была непреклонна, и молчание её вызывало прилив едких слёз, скрываемых белыми волосами утратившего ум мальчишки. — О, моя королева… Виего скрипуче вздыхал и густой туман облизывал его бледное лицо, лишая неуместной влаги, позволяя владыке поднять заносчивый взгляд на прибившийся к тени тонкий силуэт, терпеливо ожидавший своей очереди, чтобы развеять чужое безумие. — Говори, — он ласково обвёл рукоять клинка пальцами, толкая прочь, будто надоедливую игрушку, — не заставляй меня ждать.