Вернуться с того света

-Да, Мистер Поттер, вы умерли. — И нет, мистер Поттер, вы не можете вернуться обратно. -Ну и что, что у вас там остались незаконченные дела, что теперь всех возвращать обратно что ли? — И мало ли что вы ее любите. У вас семь лет было, чтобы ей это сказать. Вы ведь не сказали? И не надо смущаться, краснеть и мямлить. Вот личное дело, здесь ясно записано: родственные души, цель путешествия — быть вместе. А вы что натворили? -Ах, друзья. Ну, вот и помер как друг. Полегчало? -Ах, хотел сказать что любишь, но повода как-то не было. Давайте посмотрим: -Приключения опасные мы вам создавали? Да. На каждом курсе — признавайся в любви сколько влезет: тут тебе и василиск, и Магический турнир и спасение Сириуса и даже, заметьте — палатка! Все условия мы обеспечили. А вы что? — Ах, повода не было?! А что теперь просто любить недостаточно, надо еще какой-то повод, чтобы в любви признаться? -Ах, подруга лучшего друга? А нечего было ушами хлопать, быстрее надо было соображать, приглядеться к подруге-то и уже в тринадцать лет понять, кто она вам есть. А в четырнадцать — пригласить на Рождественский бал, а не пускать слюни на Джоу Чанг и не позволять ей идти с Краммом. -Кстати, да, вот вам шанс. Повторяю: шанс единственный и уникальный, такого еще никому не предлагали. Почти. Крамм ваш лежит в горячке, того и гляди, помрет. Душа план выполнила, мы ее забираем. А тело еще ничего — жизнеспособное. Возьмете? — Что «в каком смысле»? И это любимый ученик Дамблдора! Куда катится образование?! Повторяю: заселяться будете? В любви еще признаваться планируете? А кто знает? Вот так-то лучше. Блямс! Гарри пришел в себя. Чувствовал он себя отвратительно, голова гудела, будто по ней заехали сразу двумя бладжерами. Попытался пошевелиться. Тело показалось странно тяжелым и неподатливым. Создавалось ощущение, что руки стали в два раза тяжелее, просто поднять ладонь и то представлялось проблемой. -Лежи, не шевелись, сейчас уже все хорошо.- Знакомый голос успокаивал. Гермиона была рядом, значит все в порядке. Маленькие руки протянули чашку, поддержали шею, помогли напиться воды. -Что происходит? — попытался прошептать Поттер. С губ сорвался только хриплый стон. -Все будет хорошо, — Гермиона успокаивающе улыбнулась.- Засыпай. Проснешься, тебе будет легче. Грейнджер сидела у кровати больного и загоняла внутрь слезы. Ее мир оказался так хрупок. Гибель Гарри совсем выбила из колеи, а когда пришло сообщение, что Виктор при смерти и в бреду звал ее, она поехала, сама не зная, почему. Они не виделись четыре года, с тех пор, как она провела лето в Болгарии и убедилась, что Крамм не тот человек, с которым она хотела бы провести жизнь. Нет, он был замечательным (с точки зрения большинства молодых ведьм)- весьма популярным, общительным, спортивным и успешным мужчиной, но ей не о чем было с ним говорить. Даже с Гарри (хотя и он не особо много читал) всегда было о чем перекинуться словом. А если они и молчали, то это молчание никого не раздражало и не создавало грозового напряжения в доме. Гермионе, если честно, казалось, что когда она собралась уезжать в тот год (придумав, что надо закупать учебники к началу учебного года), Виктор даже вздохнул с облегчением. А теперь, метясь в бреду, звал ее. Она и сама слышала. А когда открыл глаза и увидел ее, в его взгляде промелькнуло такое облегчение и успокоение, что она не знала что и думать. Поттер окончательно пришел в себя под утро, настолько, что смог самостоятельно добраться до уборной. Тело слушалось неохотно, будто чужое и помещение лазарета было странным. Неужели все было настолько серьезно, что мадам Помфри не справилась и его отправили в Мунго? Гарри недоуменно разглядывал мрачное оформление больницы. Но тут его взгляд наткнулся на зеркало. Он пораженно замер. Если честно — не откажи ему голос, он бы заорал от ужаса. Из зеркала на него смотрел Виктор Крамм. Воспоминания вдруг вернулись мгновенно, будто кто-то открыл кран с водой, и захлестнули с головой. Вот он идет в бой с Волан-де-Мортом, их палочки скрещиваются, он падает. Чернота. Странный разговор. Осознание невосполнимо упущенной возможности: он не сказал Гермионе, что любит ее. Беседы и переговоры. Настойчивость. Недовольная фигура в бело-голубом сиянии. Предложение. Согласие. Чернота. Голос Гермионы. Ее теплые ладони. Волной накатило облегчение: жив! Второй волной пришло осознание: я в теле Виктора. Гермиона думает — я Крамм. Как переубедить ее и не оказаться в психиатрическом отделении святого Мунго? Остается молчать. Гермиона забрала Виктора из больницы. Осталась в его доме, заняв старую спальню рядом с его комнатой. Видимо, болезнь сильно повлияла на Крамма, он стал забывать мелочи: как открывается дверь в комнату, где хранятся ложки, потерял интерес к полетам, попросил найти «Историю Хогвартса» и часами просиживал над книгой, и изредка, когда думал, что Грейнджер не видит, поглядывал на нее. Ей было странно, но почему-то его взгляды не раздражали. Странно, но теперь в его присутствии ее окутывало спокойствие, как раньше, когда они с Гарри учили уроки в гриффиндорской гостиной. Она все чаще ловила себя на мысли, что ей не хочется никуда уезжать. Но и оставаться дольше становилось неприличным. Когда вечером, после ужина она завела разговор о возвращении в Англию, Крамм изменился в лице и чуть не умолял остаться еще хоть на чуть-чуть. Он так умоляюще смотрел на нее снизу вверх, лохматил волосы и закусывал губу, что остро кольнуло сердце: он напомнил ей Гарри. Гермиона уже сама не понимала, что с ней творится, временами ей казалось, она сходит с ума. Виктор читал, сидя на диване так, как любил это делать Гарри, точнее — не сидя, а лежа на животе и теребя левой рукой волосы. Виктор полюбил тыквенный пирог. А Гермиона точно помнила: раньше он его в рот не брал, и не понимал, что такого восхитительного находят в нем Гарри и Гермиона. У Виктора изменилась походка и говорил он теперь точно как Гарри: фразы, интонация, даже то, как он звал ее по имени: очень отчетливо «Гермиона», только полностью. Она терпеть не могла сокращений, о чем так часто забывал Рон, называя ее «Герми». Гермиона осталась. Она не смогла уехать. Уйти сейчас было, как второй раз потерять Гарри. А Виктор теперь даже пах как Гарри: дождем, скошенной травой и цитрусовым дезодорантом с нотками сандала, который всегда предпочитал Гарри. Гермиона осталась. В их с Виктором жизни установился привычный ритм. Они гуляли, читали, ходили в музеи, только Виктор совсем никому не писал писем. Гермионе казалось это странным, она помнила, как много друзей у него было «тогда». Гарри не знал что делать. Точнее не так. Он знал что он непременно должен совершить — он должен сказать Гермионе, что любит ее, только из-за этого он и попал обратно. Он не знал, как долго ему позволят быть с ней рядом и болезненно наслаждался каждым моментом — стремясь запомнить все до мельчайших деталей: как читает, как смотрит, как хмурится, ее морщинка поперек лба и маленькие сильные пальчики, то как она прикусывает губу в задумчивости, то как накручивает на палец локон, когда размышляет. Он не хотел бы расставаться с ней никогда. Вот провести бы всю жизнь вместе, мечтал он. Но для нее он был Виктором. Что-то надо было делать. И он решился. «Когда не знаешь что сказать — говори правду». И он сказал, а она поверила. Посмотрела на него застывшим взглядом, он уж думал — все, конец, потом просияла и кинулась ему на шею со словами: — Гарри! Теперь я все поняла! И — поцеловала его. А он сжимал ее в объятиях и шептал, что он ее любит, и что он должен был говорить ей это каждый день тех семи лет, что они были рядом. А она подставляла лицо под его поцелуи, смеялась и шептала, что теперь у них есть целая жизнь, и он может говорить ей о любви, сколько захочет, хоть по десять раз на дню, каждый день. И Гарри говорит. Теперь-то он знает: нельзя упускать шанс сказать любимому, что ты его любишь. И Гарри не упускает случая. И говорит, говорит, говорит. А ангелы сверху наблюдают за ними и ворчливо обсуждают, что эти родственные души вечно такие неуверенные, приходится умереть, чтобы они поняли, как надо было жить. Так глупо умереть, не успев сказать «люблю». Вечно с ними одна морока: то Орфей явится за Эвридикой, то Ромео отравится, не дождавшись Джульетты, то вот Гарри приходится возвращать обратно на землю, чтобы он мог, наконец, сказать Гермионе: «Я тебя люблю». -Эти смертные, — ворчат небесные силы, — для работы с ними надо ангельское терпение.- На то они и ангелы, чтобы разрешать любые сомнительные ситуации с пользу любви. Любовь все побеждает, никогда не перестает, не ищет своего и все преодолевает. В данном случае любовь преодолела смерть. Гарри и Гермиона вместе уже пять лет. И их ждет еще долгая жизнь. Правда, Гарри теперь зовут Виктором, но это мелочи. Правда. По сравнению с возможностью взять за руку любимого человека, разгладить пальцем морщинку на лбу, поцеловать в висок и заключить в объятия. Ну, Крамм, ну не Поттер. Даже лучше — проблем меньше. Не так известен. Шрама нет. Не надо спасать мир. Можно просто жить с любимой женщиной и каждый день говорить ей что любишь. И слышать «люблю» в ответ.