Дневник Драко Малфоя

Разве я мог предполагать, что моя жизнь будет определена случайной встречей в поезде, когда лишь месяц назад мне исполнилось одиннадцать лет? В тот день, ещё на вокзале Кингс-Кросс, я отчаянно переживал, что случайно, по прихоти распределяющей шляпы могу попасть не в Слизерин. Это было моим самым страшным кошмаром. А опасаться надо было не старой шляпы, а Её. С первого момента встречи в поезде, когда я сперва увидел эти сияющие карие глаза и широкую улыбку под копной каштановых кудрей, а потом узнал, что она магглорождённая, и до того дня, когда я промывал рану на её руке и шептал: «Спи», — целуя в лоб, она не давала мне спокойно жить. Гермиона настаивала, что я должен разобраться в себе, будто я сам ясно не вижу: я был обречён на неё с первого дня знакомства. И я пишу дневник, чувствуя себя странно. Магглом? Но меня это не тревожит. Гораздо больше волнует, какие выводы может сделать Гермиона из моих записей, если вдруг обнаружит их. Когда я отправлялся в Хогвартс, то уже имел вполне сформировавшееся представление о жизни и о своём месте в мире. Я знал, что моя семья — чистокровные волшебники, мы богаты и влиятельны, и, как следствие, считал, что мир по праву будет вертеться вокруг меня. В принципе, все студенты факультета Слизерин принимали как должное, что я со временем возглавлю магическую элиту страны, как мой отец. С другими студентами возникали недоразумения. Взять хотя бы этого Поттера. Когда я, признавая его популярность в волшебном мире, снизошёл до того, чтобы предложить ему дружбу на равных, несмотря на его происхождение и откровенно отвратительную манеру одеваться, он не принял мою руку. Это был шок. Я слизеринский принц, и ещё никто никогда не смел так откровенно пренебрегать моим покровительством, причём делать это публично. С этого момента я возненавидел Гарри Поттера: была задета фамильная гордость, а за честь своей семьи я был готов даже на убийство. Но вернёмся к Грейнджер. До неё мне не приходилось сталкиваться с волшебниками, появившимися в семьях магглов, однако меня учили относиться к ним как к людям даже не второго, а, скорее, третьего сорта. Поэтому сперва она меня просто заинтересовала. Я наблюдал за ней и ждал, когда же она в чём-то ошибётся и все увидят, что она ненастоящая, подделка, а потому не может быть качественной. Наблюдения ставили меня в тупик. Она казалась вполне нормальной, более того, она хорошо училась и много читала. Я провёл детство в библиотеке: отец всегда твердил, что образование — главная ценность после имени, потому что деньги можно отнять, знания — нет. А Грейнджер была и умной, и любознательной. Она много читала, успешно училась по всем основным дисциплинам и нигде не оступалась. Я не мог уложить в голове допущение, что грязнокровка и вдруг не оказалась подделкой. Для меня эти понятия были синонимами. Но я видел наглядный пример: исключение из правил, какие мне прививали с детства. Итак, сначала она заинтересовала меня. Потом во мне проснулся дух соперничества. Я не мог допустить, чтобы грязнокровка оказалась лучше меня в учёбе. И я стал заниматься ещё усерднее. Мы часто сталкивались в библиотеке, порой нам приходилось занимать на время друг у друга учебники. Неоспоримым преимуществом владений мадам Пинс было то, что в них запрещалось громко разговаривать. Это избавляло меня от необходимости обзываться и подначивать Грейнджер. Но в остальных местах: на совместных уроках, во время случайных встреч в коридорах, даже за обедом в Большом зале, — я находил повод так придраться к ней, чтобы она мне что-то ответила или кинула гневный взгляд. И каждый раз, когда я получал свою дозу оскорблений, у меня поднималось настроение. Я даже забеспокоился, что настолько испытываю эмоциональный голод по её вниманию, даже читал труды по психологии, подозревая у себя зависимость. Не хотелось иметь каких-то отклонений от психической нормы. А то, знаете ли, старинные семьи, родственные браки, не без странностей среди родни по наследственной линии… Не то чтобы я боялся сумасшествия, но знание, что психически я всё же здоров (пусть и зависим от Неё), успокаивало… Дальше — больше. Если сначала мне достаточно было просто её внимания, любого, то спустя некоторое время я понял, что мне этого мало. Я видел, как она улыбается Гарри, как смеётся с Уизли, называя их по именам, видел искренность их дружбы. И я хотел того же. Попытки «организовать» похожие отношения с Креббом, Гойлом и Паркинсон не увенчались успехом. Конечно, парни восхищались мной, а Паркинсон млела перед старинным именем и состоянием, но это было не то, чего я хотел. Тогда я решил, что должен заполучить внимание Гермионы себе. Я хотел, чтобы она улыбалась мне, называла меня по имени, со мной проводила время. Я хотел, но добиться этого не представлялось возможным. И я к ужасу своему замечал, что чем дальше, тем больше пропасть между нами. Конечно, немного спасало то, что мы по-прежнему много времени проводили бок о бок в библиотеке. Почему-то она предпочитала заниматься здесь, а не в гриффиндорской гостиной. Хотя, зная настырность двоечника Уизли, я не был удивлён. Я только поражался тому, как она его терпит и даже помогает с контрольными и домашними заданиями. По мне, так он был глупец, не ценящий знания, и на примере его семейки я в полной мере начинал понимать высказывание отца о том, что богатство может уйти, а знания останутся с тобой и помогут тебе заработать новое состояние. Рон представлял собой наглядное доказательство того, что, не имея знаний, богатство не восстановишь, какой бы старинной и чистокровной не была твоя семья. Гермиона меня игнорировала. В принципе, я её понимал: угрозы в её адрес на втором курсе, насмешки и смертный приговор гиппогрифу, устроенный мной на третьем, опасные выходки на уроках зелий, которые сходили мне с рук, но могли привести к печальным последствиям, не уследи за какой-нибудь из них наш декан… И вот теперь мне предстояло всё это исправить, но как, я не представлял. Оставалось идти от противного. Я стал вежлив и предупредителен. Отодвигал стул, когда Гермиона собиралась сесть — она косилась за спину, присаживаясь, будто ожидая, что я применю жалящее заклинание, или уберу стул, или трансфигурирую его в дикобраза. Я открывал перед нею двери — она, что-то бормоча, пролетала в них как снаряд, будто ожидая удара в спину. Да и хватало меня ненадолго: слишком часто я срывался, особенно, когда видел крутящегося вокруг неё Уизли. На прогулках в Хогсмите и позже, на чемпионате мира по квиддичу, при виде него рядом с Гермионой я становился совершенно другим человеком, словно в меня вселялся полтергейст: я грубил, хамил, ёрничал и донимал её, как только мог. В эти моменты во мне как будто вспыхивал сигнал «отвлечь её внимание на себя любыми средствами», и я пускался во все тяжкие. Но хуже всего было то, что до меня вдруг дошло — мне недостаточно дружбы. Грейнджер нужна была мне вся. Сперва я обрадовался, увидев гриффиндорку с Крамом на Рождественском балу и испытав прилив желания. «Я просто её хочу! А значит, когда я её получу, то стану свободен», — эта мысль поддерживала меня, пока я планировал, как заманить её в Выручай-комнату или хотя бы на Астрономическую башню. Я начал с того, что подкараулил её и поцеловал. Против её воли. В туалете Плаксы Миртл. Она варила какое-то зелье. Это вряд ли было законно. Готовить что-либо вне школьной лаборатории строго запрещалось, и наш декан следил за соблюдением техники безопасности, как дракон в Гринготсе за золотом. А потому Грейнджер не стала поднимать шум. Когда я отпустил её, только посмотрела на меня широко распахнувшимися глазами, а затем прошептала: «Почему?» А я и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Почему слизеринский принц целует гриффиндорскую грязнокровку? Ответа не было. Я продолжал изводить её. Амбридж с идеей полного контроля была мне только на руку. Грейнджер стала редко появляться в библиотеке, всё время пропадая где-то с Поттером и Уизли. Я уж начал задумываться, не шведскую ли семью они завели, когда раскрылся заговор с отрядом Дамблдора. А концу пятого года я понял, что боюсь за неё. Она со своими дружками явно ввязалась в то, что ей не под силу. Разгром в Отделе Тайн в Министерстве подтвердил мои предположения. В десятый раз обходя факультетскую гостиную, я машинально отмечал сдержанность серебристо-зелёного оформления и мысленно морщился от воспоминаний о её кричащем ярком красно-жёлтом шарфе. Замерев у камина и глядя в огонь, я размышлял, что когда заполучу её, то посажу дома без права трансгрессии с территории имения. До сих пор помню, как в тот момент меня поразила внезапная мысль: «Я собираюсь притащить грязнокровку в Малфой Менор! Родителей удар хватит!» И тогда-то до меня наконец дошло, что я хочу сделать её не просто своей любовницей, а женой, и я хочу, чтобы она меня любила. Я реалист до мозга костей, а также неплохой стратег, и потому отчетливо понимал, что если я хочу её любви, мне придётся перейти на сторону добра, точнее, сторону Дамблдора. И я собирался сделать это. Не потому, что раскаялся, что-то для себя осознал или желал измениться. Мотивы были абсолютно эгоистичны: я хотел Гермиону. Гермиона хотела победы Ордена Феникса, следовательно, я должен был способствовать победе последователей Дамблдора, чтобы получить Гермиону. Простейшая логическая цепочка. Проблема была в том, что как раз сейчас отец начал активно продвигать меня на службе Волан-де-Морта. Сказать, что я не был в восторге — ничего не сказать. Этот ужасный безносый человек казался мне сумасшедшим маньяком, и вот он-то явно был садистом, стоило только вспомнить несчастную преподавательницу маггловедения висящую над обеденным столом Малфой-Менора. Помню, дойдя в своих размышлениях до этой точки, я пришёл в ужас: и в это место я собирался притащить Гермиону?! Никогда не думал, что когда-нибудь придётся совершать такой мучительный выбор. Любой шаг казался мне неверным: нужно было что-то делать, но при этом я не мог бросить родителей на произвол судьбы. Необходимо было обеспечить их безопасность. Всё, что меня интересовало в жизни, — люди, которых я люблю. До недавнего времени круг был очень узок: отец и мать. Теперь в этот маленький мирок вошла Гермиона. Мне было глубоко наплевать на эфемерные битвы добра и зла — я не привык делить мир на белое и чёрное, в отличие от Поттера, — но вот ради моей семьи я был готов не всё. И принципов для меня не существовало: ни этических, ни моральных. Только безопасность и благополучие моих близких имело значение, всем остальным можно было пренебречь за малой валидностью. Решение проблемы оказалось настолько простым, что я вначале даже не стал его рассматривать. Но, отбросив, как совершенно нереальные, остальные варианты, понял: лучшего я всё равно не придумаю. Осталось только убедить в возможности его реализации всех заинтересованных лиц. Поэтому я направился прямо к Дамблдору. Беседа в кабинете директора была долгой — Снейп присутствовал (пожалуй, вот ещё один человек, входящий в сферу моих интересов — крёстный). Я настаивал на том, что один не справлюсь с ремонтом Исчезательного шкафа, через который можно будет заманить в ловушку самых сильных сторонников Волан-де-Морта, и просил себе в помощь Грейнджер в качестве «умницы, всезнайки и мозгового центра». Просьбу удовлетворили. Но это были только цветочки. Самым трудным было убедить в своей искренности и желании помочь Гермиону. Какие только аргументы я не приводил, только чтобы сидящая в кресле напротив Грейнджер поняла и поверила. А она только разглядывала меня недоверчиво и качала головой. Ей всё казалось, что с её участием я хочу помочь Пожирателям пробраться в школу и обезоружить учителей. Она думала, что я лишь прикидываюсь хорошим, но в последний момент предам их, и всё пойдёт по худшему сценарию. В конце концов, видя, что все мои старания напрасны, я наклонился к ней и выложил свой последний довод: я поступаю так только ради своей семьи. Я надеялся, что это сработает: насколько я успел её узнать, она поступила бы так же. Гермиона внимательно посмотрела мне в глаза и кивнула, соглашаясь, а потом перевела взгляд на Дамблдора и спросила, что потребуется от неё. Директор не подвёл: его речь была настолько убедительна, что даже я проникся моментом. А его слова о том, что Гермиона должна быть рядом и помогать мне во всём, да ещё скрывать новое положение вещей от своих друзей, чтобы не навредить мне, вообще бальзамом лились на мою душу, обещая безраздельное внимание Грейнджер к моей скромной персоне на долгое-долгое время. Разглядывая сосредоточенное лицо Гермионы, я мысленно ликовал, зная, что отныне мы вместе, пусть даже она пока этого не понимала. Так и оказалось. На людях я оставался такой же «занозой в заднице», подначивал её на уроках и в Большом Зале. Наедине же мы теперь вполне мирно общались, пока я возился с Исчезательным шкафом, а она сидела в пыльном кресле в Выручай-комнате, изучая чертежи из книги «Волшебных предметов мебели» мастера Боунса. У нас оказалось много общих тем для разговоров: конечно, книги, а так же история, политика, музыка и живопись. Я поражался тому, как в семье магглов могла появиться такая одарённая личность, и даже однажды неосторожно ляпнул об этом вслух. К моему удивлению, Гермиона не обиделась, а, весело рассмеявшись, заявила, что и среди магглов много образованных людей. После этого вечера я захотел познакомиться с её родителями и даже ненавязчиво ей об этом намекнул. Она спокойно посмотрела на меня и согласилась устроить нашу встречу будущим летом. «Будущему лету» не суждено было состояться. Всё завертелось слишком быстро. Казалось, вот только я наблюдал за ней на приёме Слизнорта, а позже, увидев с Маклаггеном в коридоре, бил по зеркалу в туалете Плаксы Миртл в бессильном отчаянии. Вдруг ничего не выйдет и пострадают либо родители, либо она?! И вот её уже нет: она скрывается где-то с Уизли и Поттером. Я до зубовного скрежета мечтал увидеть её, убедиться, что она жива и здорова. При этом меня убивала мысль, что она одна где-то с двумя парнями. За Поттера я был спокоен — он слишком любил свою рыжую подружку, — но при мысли об Уизли мне хотелось лезть на стену. Я плохо помню полное душевных страданий время, которое прошло с момента их исчезновения. Наконец я не выдержал и, наплевав на осторожность, явился к Снейпу и устроил грандиозный скандал. Честно, сам от себя не ожидал такого. Выплёскивая напряжение последних месяцев, я орал, что так нельзя, что это глупо, что у них ничего не получится. Ледяная вода, окатившая меня из палочки крёстного, лишь немного приглушила мой пыл, заставив хотя бы замолчать. Одному Мерлину известно, как я сумел удержаться и не броситься обнимать Снейпа, который спокойным голосом, словно и не было никакой истерики, предложил сопровождать его, когда он отправится передавать Поттеру меч Гриффиндора. Ждать пришлось долго. Как однажды Снейп узнал, где прячутся беглецы, осталось для меня загадкой, но, получив его короткое сообщение, я, не теряя времени, примчался к нему. Переместившись в незнакомый лес, мы разделились: Снейп отправился прятать меч и отправлять Поттеру патронуса, а я пошёл искать Гермиону. Профессор рассказал мне, как найти скрытую волшебством палатку беглецов. Накинув дезиллюминационые чары так, что меня было не видно (стоило лишь соблюдать статичное положение), я замер у входа. Дожидаясь, пока Гарри уйдёт, я решал: стоит ли входить в палатку самому? Не зная, на месте ли Уизли, я осмелился лишь тихо позвать Гермиону. Через пару минут она показалась из палатки и вопросительно окликнула Поттера по имени. Когда вместо Гарри, сняв маскировочные чары, из-за дерева появился я, она, всхлипнув, кинулась мне на шею. Я, как мог аккуратно, обнял её, стараясь не сжимать слишком сильно. Как же я соскучился по ней! Успокаивая и обещая, что всё будет хорошо, я склонился и легко поцеловал её в висок. Пушистые волосы Грейнджер лезли мне в лицо, от неё пахло костром и хвоей, и мне казалось, что нет аромата прекраснее. Гермиона всхлипывала, уткнувшись лицом мне в плечо, и сбивчиво рассказывала обо всех ужасах и невзгодах, которые им пришлось пережить, о войне, о погибших, о страхе за друзей и близких, об отчаянии и растерянности. Да много о чём! Но из всего, что она говорила, я уловил одно: она думала обо мне. Меня окатило жаркой волной: она беспокоилась обо мне, я ей не безразличен, значит, всё было не зря. Я только сильнее прижимал её к себе, баюкая, и просил быть осторожной. А потом наклонился и нежно поцеловал. И она ответила. Мне пришлось уйти, хотя, видит бог, я бы предпочёл остаться. Мы увиделись раньше, чем я мог надеяться, но при таких обстоятельствах, что лучше бы этой встречи не было. Егеря притащили их в Малфой-менор. Поттер был обезображен так, что я едва узнал его. Гермиона смотрела на меня с ужасом. Я остановившимися глазами — на неё. Когда Поттера с Уизли отправили в подвал, а моя сумасшедшая тётка начала издеваться над Гермионой, я врезал по всем замораживающим заклятием, надеясь, что родители когда-нибудь смогут меня простить и понять, забрал Гермиону и трансгрессировал. Снейп давно велел мне подготовить тайное убежище с запасом денег, одежды и еды, и теперь оно пригодилось. Отправив Добби позаботиться о Поттере и Уизли (не то чтобы меня тревожила их судьба, но Гермиона наверняка стала бы о них беспокоиться, а ей нельзя было волноваться), я сидел, глядя на мою любимую, чувствуя её боль, как свою, менял повязки, целовал в лоб и мечтал, чтобы она поспала подольше. Мне казалось, сон лечит. Но она так вздрагивала и металась ночью, что я устроился рядом с ней, надеясь успокоить. Да так и задремал. Утром проснулся от того, что Гермиона рассматривала меня. Я поздоровался, поглядывая на неё осторожно, не зная, какой реакции ожидать. Она была встревоженной и грустной и очень беспокоилась о Поттере. Раньше бы меня это вывело из себя (как же так, опять внимание растрепанному мальчишке!), но сейчас я был рад успокоить её, рассказав, что отправил за ним Добби. После моих слов Гермиона выдохнула и улыбнулась. Она настолько расслабилась, что легла рядом, устроив свою голову на моём плече. Мне стало не хватать воздуха, защемило в груди. Она вела себя так, будто мы были лет десять женаты и каждое утро просыпались так, вместе. Но покой и Гермиона — два несовместимых понятия, потому уже через десять минут моя радость принялась убеждать меня, что должна вернуться, чтобы помочь Гарри в его борьбе. Вот здесь моему терпению пришёл конец. Я припомнил предыдущие месяцы тревог, когда я не имел понятия, где Гермиона и жива ли она вообще, и безапелляционно заявил, что дальше рискую только я. Затем пресёк её попытки что-то сказать, успокаивающе погладив по голове, и пояснил, что просто не смогу нормально работать, если мне придётся постоянно беспокоиться о её безопасности. Чтобы убедить её, я рассказал ей о том, что подслушал в Малфой-меноре о сейфе Лестрейнджей, убедительно пообещав, что смогу провести Поттера туда, хотя в глубине души был вовсе не уверен реально ли это — ограбить самый защищённый банк мира. Прекратить наш спор помогла только моя угроза усыпить Гермиону (вы же наверняка знаете ту сказку, хотя эта история только у магглов считается сказкой) до тех пор, пока я не вернусь и не разбужу её поцелуем. Я, конечно, шутил, но если бы Грейнджер продолжила упорствовать… Потом мы ели на кухне, я рассматривал Гермиону, такую уютную в моей большой пижаме, и мечтал, что когда-нибудь мы вот так будем завтракать в окружении детей, и никакой маньяк не будет подстерегать их за углом за то, что их мать не чистокровная волшебница. Уходить не хотелось. Но я был должен — ради безопасности Гермионы, ради родителей. Я поцеловал её на прощание самым долгим и нежным поцелуем. И ушёл. Два долгих месяца я не видел мою девочку. За это время мы подрались с Уизли раз, наверное, триста, побратались с Поттером, и он извинился, что когда-то не принял протянутую руку дружбы, разделались с одержимым психом и даже помогли привести в порядок Хогвартс. И вот после всех сумасшедших гонок с преследованием, полетов на драконе и последней решающей схватки Гарри с безносым ублюдком, я стоял перед входом в дом, где меня ждала моя любовь, и руки у меня дрожали сильнее, чем когда мне пришлось выпустить Аваду Кедавру в Макнейра. Я тихо вошёл в дом, поднялся в нашу комнату… Она спала на кровати в моей пижаме, обняв мой свитер — тот, в котором я был в последнюю ночь. Я устало прислонился к косяку. Ноги не держали. Не от усталости. От нежности, что растекалась волнами, грозя захлестнуть с головой. Я тихо опустился на кровать рядом с Гермионой. Она потянулась, не открывая глаза, обняла меня, уткнулась носом мне в плечо и что-то прошептала. Я не был уверен, но это очень походило на признание в любви. Я лежал, смотрел на девочку, которая не давала покоя моей душе с первого дня, как появилась в школе, и понимал, что вот тогда, придя к Дамблдору, сделал самый правильный выбор в своей жизни. И результатом этого выбора стала её любовь ко мне. Я знал, что будет дальше. Всё-таки я всегда был стратегом. Мы останемся вместе, может быть, даже поселимся в этом доме. Поженимся. Родителям придётся смириться. У нас родятся дети, и когда-нибудь они поступят учиться в Хогвартс. Мы будем жить вместе долго и счастливо, как и положено в сказках. В конце концов, я слизеринский принц, а она моя спящая красавица.