кошачий глаз

Вот бы ее сейчас видела Хэзер Чендлер — идеально сидящий черный брючный костюм, негромкое бряцанье серебряного браслета, повинующегося движению рук, изящный бокал шампанского с небрежным отпечатком помады на краешке («я не пролью ни капли»). Все нарочито, все чересчур: успешная модная художница, подходящий к дамской сумочке ноунейм кавалер, двадцатка на такси и, ради бога, сдачу оставьте себе. Поза красивее некуда, но почему-то вот-вот стошнит. Ван Гог ел желтую краску, чтобы чувствовать себя счастливым; Вероника убила свою лучшую подругу, чтобы чувствовать себя свободной (но быть — не казаться). Рама прижимает не края холста, но ее саму; «ты мертва, Хэзер, катись к херам, — шепчет она в потолок своей спальни, по которому мажут светом фар проезжающие мимо машины, — тебя и не было никогда вовсе». Отпусти, отпусти, отпу… На открытии выставки гламурная журналистка (то ли из «вог», то ли «базар») спрашивает Веронику, кто изображен на самой знаменитой ее картине: псевдошелковый псевдовосточный халат бесстыдно раскрыт, рот с синими бескровными губами безвольно распахнут в судороге, лишенные лоска светлые волосы заслоняют лицо, хаос осколков керамической чашки напоминает выпавший снег. И та хочет ответить: моя школьная подруга Хэзер. Собирательный образ хрупкой власти, недолговечной юности и студенческих попоек; запотевших стекол отцовского «доджа», девственниц-самоубийц и легкомысленного розового лака на ногтях, безобразно идущего трещинами — а сейчас сказали бы, что это «гранж». То, чего у угловатой нескладной Ронни не было ни в семнадцать, ни в двадцать два, ни в тридцать семь. Художник — всегда про аффект, про из ряда вон, про тех, кому мучительно тесно в гетто провинциальной старшей школы (но комфортно в разделе «культура» между двумя сотнями слов о распаде всеми забытой рок-группы 80-х и сотней — о новом артхаусном кино режиссера-как-его-там-только-что-вернулся-из-Канн). Будто искусство — что-то стыдливое и почти маргинальное: подглядывание, подслушивание и передергивание, синие занавески, белые обои, черная посуда. Все закончится, когда Соейр выпустится из колледжа и очнется от этой комы, удушающего сладкого плена клубничной сладкой резины; ничего, совершенно ничего не заканчивается, только губы у мертвой нарисованной Чендлер все синее — у художницы продолжается ее голубой период, мнение критиков однозначно. Вероника смеется в голос над каждой рецензией. Девочка-журналистка выключает диктофон, щелкнув клавишей, и дежурно улыбается, благодаря за интервью; три бокала скверного шампанского плещутся внутри Сойер, как когда-то водка пополам с пуншем, свербят пузырьками в носу, но та сохраняет невозмутимое лицо — ей так кажется. По белой пластиковой раме стекает синяя капля жидкости для труб, и никто из посетителей галереи этого не замечает. «ты умерла, Хэзер, тебя нет» «неправда» «еще как правда» Желтая краска до корки присохла к кисти.