Чуть раньше, чем слишком поздно (18+)

Судьба никогда особо Чимина не баловала. Так думал он сам. Был он нелюбимым средним сыном-омегой своих небогатых родителей. Они всё хотели альфу и наследника, а строгали едва не каждые полтора-два года омег, пока их не стало пятеро. Чимина они едва ли любили. А когда ему исполнилось пять и стало понятно, что яркой красоты, присущей двум старшим его братьям, у него не будет, они и вовсе потеряли к нему интерес, откровенно называя разочарованием. У Чимина было овальное нежное лицо и мягкие шелковистые волосы, но это, пожалуй, было и всё его богатство. Лоб у него был слишком высоким для омеги, щёки — слишком румяными, лишёнными столь почитаемой всеми аристократической бледности, глаза были небольшими, выразительными, но когда Чимин улыбался, они превращались в простецкие щёлочки, и папа его считал это отголоском полукрестьянской крови его отца. Тот не был столбовым дворянином, и титулы свои его род получил не так давно. Кроме того, у Чимина не было маленького аристократического ротика, который, как известно, так нравится всем альфам. Губы у него были пухлыми и слишком большими. Когда от усердия, выполняя какое-то задание, он увлекался и кусал их, папа коротко и хлёстко бил его по ним. — Что за манеры, юный омега? — сердито спрашивал он. — Веди себя прилично. Эти красные томаты на твоём и без того не слишком-то красивом лице уродуют тебя страшно! Где я найду тебе мужа, если ты так и будешь вести себя неподобающе? Губы припекало после этого, они ныли, а иногда кольца на папиной руке наносили настоящие раны, но Чимин лишь прикрывал рот рукой и терпел, понимая, что на самом деле родители хотят сделать из него хоть мало-мальски привлекательную партию для кого-нибудь из хлыщеватых и ужасно разборчивых альф их небольшого Города, бывшего гордым центром большой Провинции недалеко от Столицы. Однако странное дело: когда он начал выезжать вместе с братьями на балы, где собиралась вся местная знать, поклонников у него образовалось достаточно много! Чимин отлично танцевал, стеснительно улыбался и умел слушать очень внимательно, так что альфы перед ним надувались от важности и готовы были развлекать его разговорами до бесконечности. Ну, и, конечно, садиться поближе и склоняться к нему пониже, чтобы расчувствовать нежный и очень приятный аромат жасмина — единственное, наверно, его настоящее и неоспоримое богатство. На одном из таких балов он и познакомился с семьёй Ким. И, глядя на их незамужнего среднего брата-альфу, Ким Намхёна, папа прошептал ему в ухо, что это будет лучшей партией для него: тоже средний сын, но семейство богатое, так что в большом доме живут вместе, но каждому сыну уже прикупили по своему дому — готовятся к их замужеству. Много и часто вывозят детей на все балы, наряды у них краше и богаче всех. — И он смотрит на тебя, — добавил папа, значительно глядя на Чимина, — понимаешь? Он не так часто выезжает на балы, я вижу его вообще раз третий, они в основном своих омег вывозят, но он не сводит с тебя глаз. Очень, очень серьёзный и вдумчивый молодой человек. Тебе же вроде такие нравятся? А Чимин не особо знал, какие ему нравятся. Честно говоря, ему вообще мало кто из альф нравился. Их запахи были резкими и давящими, их взгляды были нескромными и прямыми, говорили они вычурно и улыбались фальшиво. Он слушал их, смотрел на них — и понимал, что жизнь с любым из них будет весьма непростой для него. Но у кого она была лёгкой? Так что, когда Ким Намхён на самом деле стал уделять ему особое, немного чопорное и холодноватое, но всё-таки внимание, он принял это внимание и послушно сидел рядом, слушая его пространные и, надо сказать, прескучные рассказы о том, какими делами занимался альфа в своём крохотном поместье, которое ему недавно досталось от деда, какие бумаги и как оформлял и как добивался справедливости от всех и каждого, кого считал своим обидчиком на службе в городском совете. Танцевать Намхён не танцевал, принести лишний раз своему собеседнику бокал освежающего напитка не догадывался, зато недовольно поджимал губы и смотрел хмуро, когда замечал взгляды, которые бросали на Чимина другие альфы. Например, его собственный брат Ким Джухён, тоже альфа, но пободрее, повеселее. Он был самым старший в семье Ким, и именно с ним связывал их отец надежды на наследие. Он уже получил большую часть прав на самое красивое и самое большое поместье из принадлежавших Кимам, он уже задирал нос перед другими альфами и нагло рассматривал омег вокруг, переборчиво хмыкал и отказывался от партий, которые навязывали ему отец и папа. — Эх, господин Пак, — ласково говорил он иногда, пользуясь тем, что Намхён уходил переговорить с кем-то из нужных ему людей и, ничтоже сумняшеся, оставлял «своего» омегу в одиночестве, — вы, право, красивее всех в этой пышной зале! — Вы льстите мне, — тихо отвечал Чимин, смущаясь и испытывая пугливую неловкость от того, как близко садился рядом с ним альфа, как пристально смотрел, как смело брал его руку, чтобы поднести к губам в учтивом, но неуместном поцелуе. — Ну, нет, это точно не то, что я хотел бы слышать от вас! — смеялся в ответ Джухён. — И почему я первым не углядел вас, господин Пак? Эх-эх-эх-х… Если бы не папенька, то, право, я бы ещё поборолся за вас с моим индюком-братцем. Нет, ну, серьёзно, разве здесь есть кто-то, кто хотя бы мизинчика вашего стоит? Гляньте на них — тех, что выставляют здесь себя, словно товар на ярмарке! Какие крикливые наряды, какие неестественные улыбки! И почему кто-то решил, что мне должно это нравиться? Чимину тоже всё это не нравилось, но когда об этом вот так, с откровенной насмешкой и презрением говорил Джухён, ему становилось неприятно и даже немного обидно. Его тоже приводили на эти балы с одной целью — продать подороже в хорошую семью, чтобы сбыть с рук. Ему и самому хотелось побыстрее выйти замуж, чтобы иметь дом, где его не будут считать ярмом на шее, где с ним будут считаться как с хозяином. Он втайне смел мечтать о детишках, которых очень любил и привечал — всех, кого видел, от соседских до деревенских, находя в них единственное порой утешение. Однако Намхён, хотя и огораживал его старательно своим запахом от других, хотя и предъявлял ему претензии за неосторожный весёлый взгляд или улыбку в сторону другого альфы, делать ему предложение не спешил. И Чимин всё так же сидел на балах рядом с ним, слушал его нудные речи и тихо зевал, чтобы он не видел. Хотя с некоторых пор в его жизни появилось утешение. Им стал брат-омега Намхёна, Ким Тэхён. Он несколько недель назад вернулся из пансиона, где отбывал обязательный для омег рода Ким срок обучения. По крайней мере, когда он с юмором и задорным смехом рассказывал Чимину об этом своём «обучении», представлял его именно как «отбывание срока». Они сошлись и подружились сразу. С первой же фразы, которую Тэхён произнёс, когда Намхён в свойственной ему напыщенной манере представил его как старшего омегу дома Ким. — Ох, братец, — насмешливо сказал он тогда, не сводя смеющегося взгляда с Чимина, — вместо того чтобы разводить здесь эти ужасные антимонии и делать из меня посмешище такими представлениями, ты бы лучше поторопился заполучить этого прекрасного принца в наш «дом». — Он произнёс последнее слово с тем же пафосом, что до этого Намхён, и Чимин не удержал весёлого смешка. Тэхён же продолжил ласково, обращаясь уже к нему: — Доброго здоровья, прекрасный омега. Счастлив, наконец, познакомиться с человеком, которого так бурно обсуждают и одобряют в нашем несговорчивом семействе. Чимин смотрел всё это время на него с искренним восхищением, так как Тэхён был дивно хорош собой: певучая гармония в чертах лица и огромные, плавного выреза глаза, тёмно-карие, с золотом весёлых искорок внутри, — всё пленяло в нём сразу и навсегда. Он был высоким, гибким, как лоза, с широкими не по-омежьи плечами и гордой гривой волос до плеч — опять же, слишком коротких для омеги. Обычно они носили волосы до пояса или — как, например, у Чимина — хотя бы чуть ниже лопаток, чтобы собирать их в красивые пучки или хвосты. Но Тэхён вообще жгуче отличался от приличной и скучноватой в своей правильности омежьей части их городка. Он был весел, открыт в проявлении своих чувств, смеялся заразительно и не боялся высказать своё мнение, чем постоянно вызывал недовольство старших омег и откровенную злость своих братьев-альф, особенно Джухёна, чей авторитет не признавал и постоянно ставил под сомнение перед другими. Особенно бесило Джухёна то, что, приехав, Тэхён начал всеми силами мешать его беседам с Чимином. Стоило Намхёну отойти и оставить Чимина в одиночестве, Тэхён бесцеремонно подсаживался к нему и начинал очередной разговор, заставляя омегу без устали смеяться, ахать и охать, слушая его развесёлые рассказы обо всём на свете. В таких беседах, впрочем, говорил не только Тэхён. Он всегда со вниманием относился к тому, что — сначала робко, а потом всё смелее — говорил Чимин. А тот на самом деле чувствовал рядом с этим омегой какую-то непередаваемую лёгкость и рассказывал ему и о своих светлых мечтах, и о своих немудрящих планах. Всегда при этом встречал он сочувствие и понимание, молчаливую или словесную поддержку со стороны Тэхёна и никогда — порицание или насмешку, как бывало с ним раньше, если он в своей семье или среди омег его круга заикался о чём-то вот таком, своём, сокровенном. В тот день, когда Ким Намхён прибыл к ним в дом вместе с отцом, чтобы просить его руки, Чимин почувствовал, как разбивается что-то в его груди. Он должен был ощущать радость и гордость: всё-таки он стал первым, к кому посватались из их большого семейства, где было ещё два незамужних старших брата-омеги. Чимин мечтал об этом дне, он искренне хотел, чтобы тот наступил как можно скорее, и столько всего планировал, что начиналось именно с такого дня. Но когда он случился — этот день — Чимин замер испуганным кроликом перед разряженным Ким Намхёном, склонившимся перед ним в церемонном поклоне с протянутым кольцом, и молчал. Слишком долго молчал. И лишь когда его папа выразительно кашлянул, вздрогнул, торопливо поклонился Намхёну в ответ и принял кольцо. Молча. Своё «да» он ему тогда так и не сказал. Это, однако, было никому не важно: все зашумели, кинулись поздравлять их, обнимать и никому не было дела до того, как болезненно билось сердце в груди одного маленького омеги, который остро ощущал, что делает, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.

***

Папа Чимина и папа Намхёна, оказавшийся шумным и суетливым, вечно всем недовольным омегой, готовились к свадебной церемонии так, словно она была делом всей их жизни. Это можно было понять: и у того, и у другого эта свадьба была первой для их детей, хотя и тот, и другой выдавали замуж не старшего сына. Это было поводом для сотен сплетен, шушуканий и нареканий, которые сыпались со всех сторон от завистливых соседей и фальшивых друзей. Чимина тормошили, дёргали, шептали ему в уши всякие колкости и советы, он совершенно потерялся в той суете, которая вихрем кружила вокруг него эти три месяца подготовки. Он почти не видел Намхёна, который был в Столице, — оформлял нужные документы и получал ещё одно наследство — от дядюшки, который так удачно умер и оставил ему деньги, словно бы поздравил с замужеством. В их короткие встречи они снова сидели рядом, Чимин слушал разглагольствования Намхёна и в основном молчал. Иногда, правда, альфа задавал ему приличествующие вопросы о самочувствии и подготовке к свадьбе, однако было видно, что ответы Чимина особо его не интересуют. Зато кое-что другое стало его интересовать. Теперь в начале и конце их встречи, когда они были наедине, Намхён требовал от Чимина поцелуй. В первый раз, когда альфа прижал его к себе одной рукой, а второй обнял за шею и накрыл своими губами его губы, Чимина едва не стошнило: губы Намхёна были слюнявыми, от него пахло табаком и, кажется, беконом с горчицей. Личный его аромат — что-то невнятно хвойное — никогда особенно Чимину не нравился, но был вполне терпим, а вот этот, который тут же забил ему нос и горло, заставил всем телом содрогнуться и едва удержаться от позыва. От растерянности он даже не сообразил, что это был его первый поцелуй и что альфа не спросил у него разрешения на это отвратительное действо. Когда Намхён отпустил, Чимин тут же отскочил от него, тяжело дыша, и быстро вытер рукавом губы, весь красный от стыда и смущения. — Ничего, — снисходительно сказал Намхён. — Ваша невинность меня только прельщает. Не бойтесь, я буду с вами нежен. Однако, несмотря на это обещания, все остальные разы он всё так же грубо и без предупреждения притягивал Чимина к себе и плевать ему было на то, что чувствует жених. Самому ему, очевидно, всё нравилось. Чимин не сопротивлялся, так как папа уже провёл с ним короткую и очень стыдную беседу о том, как именно он должен был вести себя рядом с женихом: что можно ему позволять делать с собой, а что можно будет только после свадьбы. Сказать, что Чимин был в ужасе, — ничего не сказать. По мнению папы, выходило, что ждали его пытки и боль. По крайней мере, вначале. — А… А потом? — дрожащим голосом спросил он. — А потом привыкнешь, — снисходительно хмыкнув, ответил папа. — Все привыкают и терпят, чтобы иметь детей. Вот и ты потерпишь. Хотя твой муж — человек изысканных нравов, возможно, что тебе повезёт и он будет к тебе более терпелив и нежен, чем был… — Он умолк и сжал губы. Чимин, чьи щёки горели алым пламенем, быстро закивал и низко опустил голову. Он понял. Личный опыт папы ничего хорошего ему не предвещал. И первую брачную ночь с того разговора он ждал с трепетом и страхом. Одна мысль немного утешала: папа сказал, что помощь альфы в течках будет весьма весомой. Течки у Чимина были тяжёлыми, душными и очень болезненными, так что помощь там ему будет не лишней. — Ну, и ещё будет период, когда ты будешь желать ласк своего альфы так, что про всё остальное будешь забывать, — буднично сказал папа. — Всю середину беременности. Тогда и альфа осторожнее, так как хочет сохранить дитя, и ты будешь теряться в своих желаниях так, что согласишься на всё. Природа ничего не делает просто так, сынок. Это будет сладкое время, и тебе обязательно захочется его повторить, несмотря ни на что. Чимин тяжело вздохнул и подумал о том, что до этого сладкого времени надо будет дожить. Свадьба была не столько пышной, сколько церемонной и пафосной. Все аристократы Провинции собрались, чтобы посмотреть, как отпрыск дома Ким, самого богатого и знатного в этой местности, берёт в мужья омегу Паков. Все пришли к церкви, чтобы увидеть великолепный кортеж, который гордо ехал по улицам городка, а также чудесной красоты костюмы женихов: невинно-белый на Чимине и благородный синий на Намхёне. — О, боги, да они же как два ангела, сошедшие с картин Мальё! — говорили в толпе. — Пак-то слишком как-то бледен. Волнуется? Чего ему волноваться? Пострел везде успел: говорят, там всё семейство от него без ума. Что? Что-о-о? А то! Говорят, что старшенький-то, Джухён, пытался свадьбу сорвать, требовал у отца, чтобы ему по старшинству Пака уступили, но отец не согласился. Что за бред? А не бред, не бред, сам слышал от горничной Кимов: криков было, криков! Ого-го, вот тебе и скромник Чимини, вот тебе и приличное семейство Ким! Чимин ничего этого не слышал: ему с утра было дурновато, немного кружилась голова и звенело в ушах. Он был бледен, так что теперь хотя бы немного выглядел как истинный аристократ. Его подкрасили и дали духов, чтобы, как было принято у богатых людей, перебить его естественный запах. Духи были слишком сладкими, и от них Чимина чуть подташнивало. Одно держало его на плаву: рука Тэхёна, который ехал с ним в карете, так как был его шафером. Это было немного против правил, но они с Тэхёном сумели это отбить у своих пап. — Держись, милый, — шептал ему на ухо Тэхён, сжимая ему руку в карете. — Ты безумно красив сегодня, мой ангел, моё сердце разрывается от того, что ты так красив. — О чём ты? — шептал в ответ Чимин, чувствуя, как горит рука Тэхёна в его руке. — О том, что мой брат не достоин и кончика твоего пальчика, Чими… О, мой ангел, прошу… вот, вот соль, вдохни… вдохни ещё… Всё будет хорошо, Чими, я рядом. Пока могу — я рядом… Он проводил его до двери в церковь, где передал в руки отца, Пак Бонама. Тот и повёл Чимина под венец. И пока он шёл по алой ковровой дорожке, осыпаемый белоснежными лепестками камелий, он смотрел вперёд — тоже на Тэхёна, который уже стоял с его стороны у алтаря. На своего жениха за весь этот недолгий путь он не посмотрел ни разу. И когда Намхён взял его руку, он немного вздрогнул от неожиданности, но глаз на него не поднял. Когда склонял голову в поклоне перед наречённым по велению священника, смотрел в пол. И даже когда Намхён склонился его целовать, он закрыл глаза — и тут же под веками сверкнули тёмно-карие омуты с золотыми звёздами. «Милый… мне так жаль…» Грешник… Пак Чимин был страшным грешником.

***

Его одели в полупрозрачную ночную рубашку из драгоценного шёлка, с тонким кружевом в отделке, лёгкую, почти невесомую, и оставили одного перед огромным брачным ложем в спальне мужа. Сюда, в дом Намхёна, где ему теперь предстояло жить и где уже были обустроены его покои, его привезли сразу после венчания. По традиции, он как омега на брачный пир не оставался — чтобы гости не сглазили, чтобы зависть не коснулась юного новобрачного-омеги, чтобы он мог подготовиться к первой брачной ночи. Там остался Намхён, который должен был принять подарки и поздравления, достойно принять гостей и возглавить веселье, показывая всем, что он готов к настоящей семейной жизни. Готовили к ночи Чимина недолго, так как папа всё нужное — и очень неприятное — сделал с ним уже дома. И снова предупредил, чтобы ничего не ел и не пил, а также напомнил, что альфы не любят слёз и воплей, что вести себя, несмотря ни на что, нужно сдержанно и достойно, что слушаться мужа нужно беспрекословно и исполнять все его желания, какими бы странными и стыдными они ни оказались. — С-стыдными? — испуганно заикнулся Чимин. Папа смерил его тяжёлым взглядом и приподнял бровь. — Он может потребовать от тебя любой ласки, и касаться она может любого места и на его теле, и на твоём. Просто делай, что он скажет, и не плачь. Если угодишь, он сделает приятное и тебе. Хотя… — Он покачал головой. — Особо этого не жди, особенно сначала. Наслаждение нужно заслужить. Вот и служи. Чимин слушал и кивал, а у самого всё внутри сжималось от страха и какой-то терпкой обиды. Почему всё хорошее — альфам? Почему ему — только страдание и служение, его даже на пиру не будет, он даже не сможет выпить вина, чтобы хоть немного забыться перед тем страшным, что его ждёт. А высокомерный его жених получит всё — а потом Чимину ещё надо будет выслуживаться перед ним, чтобы получить хоть что-то, что смутно и невнятно называется «приятное». Мысли эти были бесполезны, но даже сейчас, стоя перед окном в спальне мужа, Чимин чувствовал острую несправедливость того, что с ним происходит. Невольно он вспомнил завистливые и злые взгляды своих братьев: они на самом деле очень хотели бы быть на его месте, ведь он, выйдя замуж первым, едва ли не унизил их. Чему только завидовать? Вот конкретно сейчас ему ужасно хотелось оказаться в родном доме, в своей небольшой, но уютной комнатке, на своём узком девственном ложе, самом удобном и безопасном, как ему теперь казалось. И чтобы всё, что с ним сегодня было, оказалось мутным и страшным сном. Он прилёг на краешек постели и поджал под себя ноги. В комнате, несмотря на то что был конец лета, было прохладно. А может, ему просто так казалось, потому что в сердце у него было холодно и пусто. Он закрыл глаза, и почувствовал, как копятся у него в горле слёзы. Нет. Он не должен реветь, ни в коем случае. Его судьба поистине счастливая, так как многие хотели бы быть на его месте. За него даже небольшая борьба была между Намхёном и Джухёном, который внезапно за пару недель до из свадьбы словно очнулся и потребовал всё переиграть и оставить Чимина за старшим, то есть — за собой. Чимину об этом со смехом рассказал Тэхён. — Этот придурок всегда был просто невообразимо тупым и сластолюбивым, — сказал он, расчёсывая волосы жмурящегося от удовольствия Чимина и глядя на него через зеркало, перед которым они сидели. — Братец только сейчас сообразил, что слишком долго выделывался и упустил возможность подарить отцу старшего внука. И ладно бы, всё равно, если у него будут дети, до ваших наследство не дойдёт, но он вдруг вообразил, что ни от кого его дети не будут такими красивыми, как от тебя. Чимин пискнул от смущения и укоризненно покачал головой, глядя на смеющегося в отражении друга. — Что? Я же правду говорю. Он у отца потребовал заменить на свадьбе Кима-среднего на Кима-старшего. Да, да, не таращи так глазки. Ему всегда было наплевать на чувства окружающих, так что он спокойно об этом сказал. Но отец, слава богу, слишком боится общественного осуждения, а ведь это был бы скандал. Слишком поздно. — Может, за Джухёна я бы и не пошёл, — обиженно сказал Чимин. — Почему он думает, что моё мнение настолько неважно? Тэхён ничего ему не ответил, склонился и мягко поцеловал в щёку, а потом заговорил о чём-то другом. Братья Чимина, обсуждая это, говорили лишь о том, что это очень романтично — стать предметом спора между такими альфами, как Намхён и Джухён Ким, однако Чимин ощущал себя именно предметом спора, чем-то вроде награды, и в этом ощущении не было ничего романтичного. Сейчас, думая об этом, он поёжился, представив, что было бы, если бы он ждал сейчас не холодного и разумного Намхёна, пусть и страшно чопорного, но всё-таки внушавшего хоть какое-то доверие, а его брата, который одними своими взглядами мог смутить и заставить чувствовать себя куском мяса, выставленным перед носом оголодавшего пса. «Всё к лучшему, — думал Чимин, снова поджимая под себя ноги, — чёрт, почему так холодно. Накрыться? А вдруг нельзя разбирать постель до белья? Что вообще можно? Лежать? Стоять? Как я должен его встретить? На столике вино в графине, но это точно не для меня. Есть хочется… С утра кусок в горло не лез, да и папа шипел, что нельзя, а сейчас бы…» И в это время он услышал шаги. Размеренные, тяжёлые, они остановились у двери в господскую спальню. Он тут же вскочил с постели, заметался в поисках верхней накидки, нашёл её в углу на кресле, стал торопливо натягивать, испуганно поглядывая на дверь. Свечи горели ровно, заливая комнату мерцающим живым светом, а ему хотелось забиться в тёмный угол, чтобы его не нашли. Намхён вошёл в комнату, несколько раз толкнувшись не в ту сторону, и тихо ругнулся. К своему изумлению, Чимин понял, что он пьян. Его чуть пошатывало, он был немного растрёпан, галстук его был развязан и висел на шее, сюртука на нём не было, а жилет был расстёгнут на большую часть пуговиц. Не глядя по сторонам, он подошёл к столику, налил себе вина и выпил залихватски, залпом, а потом со стуком поставил бокал обратно. Повёл взглядом по комнате и увидел стоявшего у окна Чимина, совершенно потерянного, глядящего на него испуганно, с замирающим сердцем. Губы Намхёна раздвинула усмешка, он склонил голову набок и сузил глаза. — Му-у-уж… — протянул он. — Омега… Только мой омега, да? Чимин не знал, что ответить, но неожиданно для себя, под тяжёлым и каким-то нехорошим взглядом Намхёна, стянул на груди накидку. Альфа цокнул и, всё так же пристально глядя на него, стал раздеваться. Он молча расстёгивал рубашку, снял пояс и остался только в штанах и сапогах. А потом сел на кресло и обратился к совершенно потерянному и не знающему, куда девать глаза Чимину: — Сними-ка мне сапоги, муженёк. Что-то я… устал. Это было так неожиданно, это настолько не соответствовало тому благородному и надменному образу, который сложился в голове Чимина, что он подумал, что ослышался. Снять сапоги? То есть… как чёрный слуга, который ходит за пьяным хозяином? — Что? — растерянно прошептал он, стискивая кружевную ткань пальцами. — Ну! — Намхён нахмурился. — Иди сюда. — И он топнул ногой. Чимин подошёл, едва дыша, и остановился в паре шагов. — Ближе! Ну! Давай омега, на колени — и покажи, как готов служить своему мужу! Эй! — Кажется, он терял терпение. — Я не шучу! Разуй меня уже! Я целый день в чёртовых сапогах. Разуй и помни мне ноги. Чего? Ты никогда не делал такого, что ли? — Нет, — шепнул Чимин. — Я не делал… — Я научу. — Намхён ухмыльнулся и кивнул на носки своих сапог. — Давай. Вставай на колени передо мной. Чего ты мнёшься? Ты мой муж. Ты — мой слуга, моя вещь. Разве не это тебе внушали всю твою сладкую омежью жизнь? И я сейчас хочу, чтобы моя вещь начала служить мне. — Я… Чимин никогда ни перед кем не стоял на коленях. Воспитанный на классике, он всегда считал эту позу унизительной. Он думал, что она подходит лишь для чёрных крестьян, что так просят прощения и принимают наказание, но ведь он не был ни в чём виноват. — Мне заставить тебя? — тихо спросил Намхён, и Чимин вскинул на него поражённый взгляд. — Что? Что ты пялишь на меня свои глазищи? Думаешь, я не смогу? Хочешь сказать, что я не альфа для тебя? Не господин? Не справлюсь с тобой? Он был прав, думаешь, да?! Он распалял сам себя, а Чимин просто не успевал понять, что чувствует: всё забивали страх и растерянность. И когда Намхён стремительно поднялся перед ним, он просто не успел сообразить — щёку обожгло огнём, а в голове плеснуло искрами. И вторая пощёчина, обрушившись на вторую щёку, заставила его вскрикнуть и закрыть лицо руками. Его били, не раз били, и пощёчины давали, но он хотя бы понимал всегда, за что именно. А тут… Намхён снова сел в кресло и хрипло приказал: — На колени. Или мне повторить урок? — И он вытянул в его сторону ноги. Чимин медленно, словно в дурном сне, опустился на колени и взялся за левый сапог. Потянул на себя, дёрнул и снял. — Осторожнее! — цокнув, пробормотал Намхён. — Второй. Чимин снял и второй, аккуратно поставил их в стороне и, подрагивая всем телом от почему-то начавшего пробирать его озноба, встал и отступил к постели, а потом присел на краешек. Лишь тогда решился посмотреть на супруга. Тот тоже смотрел на него — мерил взглядом, тяжёлым, как камень на шее. — Ты красив, Чимин, — негромко проговорил Намхён, пьяно немного растягивая звуки. — Все смотрели на тебя так, словно трахали. А достался мне, ясно? Только мой теперь, да? Вот так-то, утритесь. Взял тебя за красоту, семейка-то не сильно расщедрилась на приданое, да? Так значит, эта красота — моя. И я возьму всё, что мне положено. — Он встал, чуть качнулся, шагнул к тут же сжавшемуся Чимину и приказал: — Разденься. Весь. У нас первая брачная ночь. Хочу увидеть тебя… всего. Папа предупреждал Чимина, что так, скорее всего, и будет, что раздеваться надо быстро и красиво, в пуговицах не путаться и ничем не прикрываться — встать перед мужем и показать ему себя, если он потребует. Но сейчас, после испытанного только что унижения, Чимин едва дышать мог, слёзы в горле стояли комом, однако снова получить пощёчину он не хотел. Так что встал и стал развязывать накидку. Муж смотрел на него неотрывно, сжимал пальцами свой пояс и дышал всё тяжелее. Красиво и быстро у Чимина не получилось: он не сразу нашёл дрожащими пальцами завязки накидки, потом запутался в скользящем шёлковом подоле сорочки. Он кусал губы и сдерживал так и рвущийся наружу всхлип. А когда справился, выпрямился, прикрывая член ладошками и низко опустив голову. — Повернись, — последовал короткий приказ. Чимин зажмурился и медленно повернулся. — Х-хорош… Не сухой аристократ, а такой… сочный… И он почувствовал, как по его заднице прошлись прохладные влажноватые ладони. Он сжался, но неожиданно Намхён толкнул его вперёд, и он, вскрикнув, упал на живот. Хотел было повернуться на спину, но альфа накрыл его собой, его колено оказалось между ногами Чимина, а жёсткая рука надавила ему на спину. — Не дёргайся, — хрипло прошипел Намхён, — и так просто не будет. Я не сделаю больно. То есть… Ну… Лежи. Ммм… Какой красивый… Он стал выглаживать Чимину задницу, поясницу, спину, а потом снова, хрипло бормоча о том, как красив, как гладок и нежен его муж, мял, ощупывал, лапал. — Подложи под себя подушку, — вдруг скомандовал он громко и отрывисто неожиданно низким, рычащим голосом. — Ч-чёрт… хочу тебя, хочу!.. Чимин не понял, чего альфа от него хочет, и Намхён, раздражённо рыкнув, силой подсунул под его бёдра пышную подушку. И сразу задница Чимина выпятилась, это было ужасно — такая пошлая и откровенная поза полностью открывала его. Чимин заёрзал, забормотал мольбы не делать «так», но альфа уже его не слышал. Он раздвинул половинки сильнее, а потом Чимин почувствовал, как у него потекло между ними. — Сухой, — прошипел Намхён. — Чёрт, действительно, что ли, девственник? — Да, да, пожалуйста, не надо! — затрепыхался Чимин. — Чего? — Намхён хохотнул. — Замолчи. Придётся потерпеть. — И его пальцы сунулись в омегу. Чимина выгнуло от боли так, что он закричал и засучил ногами. В голове его возникли слова папы о том, что будет больно — он помнил, помнил их, но никогда не думал, что будет не только больно, но и так невероятно мерзко, так стыдно, так… так ужасно! Он понимал, что не должен противиться ворчащему и толкающему в него настырные пальцы альфе, что тот его муж, что он имеет право на всего Чимина, полностью, в том числе и его нутро, но было больно, так больно! — Пожалуйста! — всхлипнул Чимин. — Осторожнее, пожалуйста! — Да, да, подожди… — Намхён пыхтел, под его пальцами было влажно, но Чимин точно знал, что это не его смазка. — Потерпи, омега, давай… Потерпи, да? Хорошенький такой, розовый… — И Чимин почувствовал, как Намхён стал целовать ему поясницу, не прекращая попытку его растянуть, а потом прикусил и заурчал от наслаждения. Это не помогало, но Чимин старательно пытался расслабиться, как учил его папа: дышал, тискал покрывало, чтоб боль уходила через пальцы, и вроде как даже начало что-то получаться и Намхён смог затолкать в него три пальца. Альфа довольно запыхтел, укусил ещё раз — и вынул. А потом нетерпеливо раздвинул ему ноги шире и стал входить. Чимин света белого невзвидел — так было больно. Он старался не кричать, туго глотал слёзы и кусал себе тыльную сторону ладони, помня, что альфы не любят омежьих капризов, что за это и избить могут. Он мучительно поводил плечами и бёдрами, пытаясь подстроиться под толкающегося в него быстро и мелко Намхёна, который сжимал ему бёдра и пытался насаживать на себя, чуть их приподнимая. Альфа коротко и хрипло дышал, его ладонь иногда стискивала и оттягивала половинку в сторону, и он начинал двигаться быстрее. — Да! — зарычал он неожиданно, зашёлся в коротких глубоких толчках, от чего у Чимина снова прострелило по позвоночнику и новой болью загорелся и без того истерзанный зад. — Да! Альф замер на несколько мгновений, а потом рухнул на Чимина, придавливая его своим сухощавым, но неожиданно тяжёлым телом. Чимин замер, боясь пошевелиться, с осознанием того, что, кажется, всё кончилось. Намхён дышал тяжело, его руки стискивали напряжённое тело омеги, он был влажным от пота и всё ещё был внутри. Потом вынул, и Чимин почувствовал, как защипало внутри, как будто солью сыпнули на ранку, он завозился, пытаясь отползти от альфы. Тот вдруг положил тяжёлые руки ему на задницу — и раздвинул. — Нет! — вырвалось с мольбой у Чимина. — Чёрт, — проговорил Намхён. — Я порвал тебя. Нем-много… Э… Лежи, я сейчас позову кое-кого. Тебе помогут. И отведут в твою комнату. — В мою? — переспросил Чимин, глотая слёзы и с ужасом прислушиваясь к своим ощущениям. Порвал? Что это значит — порвал? — Да. В твои покои. Сегодня у меня, так как первая брачная ночь, но я не люблю, когда кто-то здесь у меня находится. Я буду приходить к тебе. И мы у тебя будем… заниматься этим. — Этим, — эхом откликнулся Чимин, зажмуриваясь. — И… часто? — Эй! — Голос Намхёна стал неприятно недовольным. — Что это значит? Ну, порвал тебя немного, так это почти всегда так. Даже честью тебе будет — значит, девственник. Заживёшь — и я приду. Не забывай, зачем ты здесь нужен. Мне нужен наследник. И чем быстрее, тем лучше. Пусть братец локти кусает. Я сделаю тебя своим и дам тебе ребёнка, а он… — Намхён зло хмыкнул. — …пусть глотает пыль. Чимин обессиленно опустил голову на подушку. Наследник. Вот и всё, зачем он нужен. «Как и все приличные омеги, — прозвучало у него в голове голосом папы. — Постарайся забеременеть сразу, в медовый месяц. Слушайся слугу Има, он будет тебе помогать, давать кое-какие травки, купать тебя в отварах и лечить, если понадобится». «Понадобится, — едва дыша и всеми силами удерживая всхлип, думал Чимин. — Ещё как понадобится. О, боже… Кто вообще мог сказать, что это кому-то нравится? Это — понравиться не может! Точно не может!»

***

Дальше стало немного легче. Может, потому что и на Намхёна их первая брачная ночь не произвела особого впечатления и он не так часто наведывался в покои своего мужа. Может, потому, что Чимин смог отвлечься от ужасного ощущения унижения, которое он дважды испытал за свой первый раз: его в полной мере захватили новые хлопоты по дому, в котором ему не терпелось стать хозяином. И Намхён, который на следующее утро принёс ему большую корзину цветов и немного суховато, но всё же извинился, сказал, что этот дом полностью в его распоряжении. Это был отличный дом, тёплый, просторный и светлый, к тому же на центральной улице Города. Здесь уже была и мебель, необходимая для жизни, и слуги, которые «перешли» Намхёну из старой его жизни, из отцовского дома. И все они благожелательно смотрели на своего нового хозяина-омегу, старались помогать ему, ненавязчиво иногда советовали что-то, от чего-то отговаривали. Иногда заезжал папа с братьями, но так как они в основном или недовольно морщились, критикуя всё, что бы ни затеял в доме Чимин, или лезли со своими советами, из которых мало что нравилось самому Чимину, эти визиты не радовали его, и иногда он позволял себе солгать через слуг, что его нет дома — уехал в торговые ряды или к кому-то в гости. Несколько раз заезжал и свёкор, но тот был равнодушен к дому в принципе. Единственное, что его интересовало, — насколько часто его сын посещает своего супруга в спальне и не пора ли уже на осмотр к врачу. Чимин смущался, мялся и мямлил что-то невнятное. К счастью, свёкор Ким Тэсоп всё списывал на его невинность и наивность и обещал подробнейшим образом обо всём расспросить у самого Намхёна. Чимин терпеливо сносил и эти визиты, и визиты соседей-омег, которые жаждали посмотреть, кого именно нашёл себе богач Ким Намхён в мужья. А потом, когда они уходили, с облегчением выдыхал и снова летал на крылышках восторга, обустраивая своё гнёздышко. Он не привык разбрасываться деньгами, но надо сказать, что муж не ограничивал его в тратах, у него всегда были деньги на то, чего он хотел. Сам Намхён не так часто был дома: не позволяла его высокая должность в городском совете. Он постоянно был то на службе, то в разъездах по Провинции — по делам службы. И даже медовый вроде как месяц был ему не помехой. На самом деле (и хорошо, что его папа этого не знал), он всего-то два раза посетил спальню своего супруга в этот период. В первый раз — дождался, когда у Чимина всё зажило, и пришёл к нему. Снова был в лёгком подпитии, грубо поцеловал, а потом приказал раздеться и нагнуться над столом. Чимин снова растерялся, так что Намхён бесцеремонно нагнул обнажённого супруга сам. В этот раз у него было что-то, чем он смазал поскуливающего от томной боли и страха омегу, прежде чем начать растягивать. Это помогло, Чимин даже смог немного расслабиться, но надолго Намхёна не хватило: он вошёл всё равно слишком быстро, так что Чимин снова стонал в кулак и жмурил мокрые от слёз глаза. Единственный плюс — альфа кончил в этот раз быстро. Потом, правда, какое-то время ещё, словно забывшись, потолкался внутри и поднял Чимина на ноги, пока ещё был в нём. Это было неожиданно и остро приятно, так как внутри словно запела какая-то струнка, но умолкла быстро, так как Намхён сделал это, лишь чтобы укусить супруга в шею. Не метка — а так, как он сказал потом, «проба пера, очень захотелось». Метку они пока не обсуждали, хотя и папа, и свёкор уже пару раз намекали Чимину на то, что пора бы ею обзавестись. — С ней и ребёночка легче зачать, — уверенно говорил Ким Тэсоп, — так что давай, зять, не теряйся и настаивай и на метке, и на узле. Об узле Чимин и думать боялся, а вот о метке втайне мечтал. Она сделает его полностью взрослым и самостоятельным, она ляжет на его плечи бархатным покрывалом полного права на всё, чем владел его муж, и станет очередным поводом для зависти братцев, которые всё чаще изводили его придирками к его семейной жизни, к его уже любимому дому и вообще — ко всему, что его касалось. Однако Намхён с меткой почему-то не спешил. Не поставил он её и в третий раз, когда пришёл в спальню мужа, не дождавшемуся его за ужином, опять полупьяным и каким-то растрёпанным и расстроенным. Он молча поднял Чимина с кресла, на котором тот читал, и внезапно с силой сжал в руках. — Постой со мной, — тихо проговорил он ему в ухо. Чимин замер. Это было впервые — чтобы муж обнимал его вот так, просто. Было хорошо: руки Намхёна были тёплыми и уверенными, а дыхание его, хотя и было пропитано чем-то алкогольным, всё же приятно отдавало елью. Странно, но сейчас это Чимину понравилось. И он было обнял мужа в ответ, обвивая руками за плечи, но неожиданно Намхён сунулся носом ему в шею и стал её жадно и мокро лизать. Чимин снова замер, пытаясь понять, насколько это ему приятно, но альфа не остановился и на этом. — Хочу тебя! — прорычал он, и Чимин тут же панически сжался в его руках. — Ну, нет! Расслабься! Хватит со мной так… Иди сюда. Он подхватил вскрикнувшего Чимина на руки и понёс в спальню. Там повалил на постель, быстро и жёстко расправился с его поясом, кусая ему шею и рыча, стянул до колен штаны, развернул набок и заставил прижать колени к груди. А потом вошёл в него, встав позади на колени, вошёл жёстко, грубо, больно. Без смазки, даже без попытки растянуть. Чимин закричал и попытался вырваться, но Намхён неожиданно надавил на него руками, вжимая его в постель, и прорычал: — Хотя бы попробуй, попробуй так… как… я… хочу!.. И стал биться в него размашисто и глубоко. Чимин едва не потерял сознание от боли, он искусал себе губы в кровь и порвал свою рубашку, тиская её пальцами, чтобы не кричать слишком громко. Кончил Намхён быстро, снова глубоко, снова несколько раз толкнулся после — и вытащил резко. Коротко выругался, вскочил и быстро ушёл. А Чимин остался в совершенно ужасе от того, что с ним сделали, и не понимая и близко того, почему с ним так и за что. В этот раз лечили его дольше, так как порвал его муж серьёзнее. И тогда, лёжа в своей постели, глотая слёзы и глядя в потолок, Чимин решил, что это было в последний раз. Больше он так обращаться с собой не даст. Хватит. Об этом он и сообщил Намхёну, когда тот снова явился к нему с огромной корзиной фруктов и двумя коробочками с драгоценностями. Муж выслушал его молча, зло скривил губы и тихо сказал: — Если ты думаешь, что я испытываю хоть какое-то удовольствие рядом с тобой, то ошибаешься. Мне нужен наследник — вот и всё. И пока ты не понесёшь, будешь ложиться под меня без слова. А попробуешь возразить — сломаю. Я альфа, я имею на тебя все права. И если кто-то говорил тебе иначе — они ошиблись. Так что лечись и молись, чтобы всё получилось. Он помолчал, глядя на спину Чимина, который, отвернувшись к окну, глотал горький ком в горле и старательно смахивал слёзы со щёк, а потом встал и подошёл к нему. Осторожно уложил руки ему на талию — Чимин сжался весь, но Намхён лишь обнял его. — Ну… ну, прости, ладно? В следующий раз я буду осторожнее, клянусь тебе. Ты ведь течь должен рядом со мной, а я… Ну, терпения у меня не хватает, да и не очень я… ну… люблю это всё… смазку и всё это… остальное… Прости меня, милый, ладно? Прости. Я клянусь, что не хотел тебе вредить, я обещаю тебе, что буду добрее и терпеливее. Ты же знаешь: я не такой. Я не хотел силой… А то, что сказал… — Он тяжело вздохнул. — Забудь, ладно? Пожалуйста, Чимин, и ты тоже — будь со мной просто… ну… Просто послушным, ладно? Я буду лучше, обещаю. Он говорил сбивчиво, а Чимин терялся, пытаясь понять эти его слова, такие противоречивые и сказанные как-то так… тоскливо, что ли. Он будет осторожнее? Он хочет, чтобы Чимин был покорным? Чтобы тёк под ним? Папа говорил, что, когда альфа и омега привыкают друг к другу, омега начинает течь под альфой, и тогда постель даже иногда приятна. Однако было что-то непохоже, чтобы они с Намхёном хоть сколько-нибудь привыкли друг к другу. Свёкор Тэсоп, утешая его, говорил, что его сын не так часто имел дело с омегами, так что в общем-то тоже не слишком опытный. Но ведь Намхёну не было больно, несмотря на его такую вот неопытность. Больно было ему, Чимину! И тем не менее муж пытается потребовать именно от него чего-то, чтобы было не так больно? — Терпеливо делай всё, чтобы угодить ему, — советовал Тэсоп, — и он оценит. Он умный и добрый альфа, будет относиться к тебе уважительно, если ты проявишь омежью мудрость и не будешь противиться его воле. — Он манерно вздыхал. — Что поделать? Такова она — наша омежья доля, верно? Чимин не знал, верно ли, и всё отчаяннее завидовал своему деверю Тэхёну. Полностью свободный, выглядящий просто божественно, тот, как только вышел срок медового месяца, приехал к нему с визитом первым из большого семейства. Чимин всё ещё не слишком отошёл после их с Намхёном третьего раза, так что был бледен и ходил не так чтобы резво. Но он счастливо улыбнулся навстречу Тэхёну и постарался сделать вид, что у него ничего не болит и не тянет. Тэхён обнял его крепко и прижал к груди, вдохнул — и глубоко задышал у его шеи. — Чими, — низким, бархатным голосом выговорил он, — мой прекрасный… Что этот сухарь с тобой сделал? Ты бледен, мой милый, ты так бледен! — Он заглянул Чимину в лицо и снова прижал к себе. — Ах, Чими… как же я скучал. Скажи, как ты? — Я в порядке, Тэ, — тихо засмеялся Чимин. — Всё хорошо. Как у тебя дела? Они стали видеться часто. Тэхён заезжал к нему с большими корзинами, полными экзотических фруктов или любимого Чиминова винограда. Он привозил ему сладости и иногда, втайне ото всех, вина — хорошего, старого, из лучшего погреба столицы, как он говорил. Однако очень скоро от вина пришлось отказаться. С некоторых пор Чимину было дурно по утрам, и однажды семейный доктор, пришедший по настоянию всё того же Тэхёна, сказал им, что он беременный. Чимин воспринял новость с огромной радостью, а Тэхён странно: какое-то время он, болезненно прикусив губу и наморщив лоб, стоял, будто в прострации, но потом ответил на счастливую улыбку Чимина и обнял его. — Всё будет хорошо, — прошептал он ему. — Обещаю, Чими. — Теперь-то точно! — с воодушевлением отозвался Чимин, смеясь и обнимая его в ответ. — Теперь-то точно со мной всё будет просто отлично! Намхён принял новость с церемонной и самодовольной улыбкой, едва коснувшись, поцеловал и преподнёс ему великолепной работы перстень с большим рубином. Чимин был так рад, что даже это растрогало его и он обнял мужа в ответ — в благодарность. Однако этой же ночью Намхён пришёл к нему. — Ты же знаешь, что теперь я должен быть рядом, — сказал он, укладываясь рядом со сжавшимся под одеялом мужем. — Ну, чего ты? Иди сюда. — Не надо, — едва слышно попросил Чимин. — Я же… я же с ребёнком теперь… — Ты не хочешь? — удивился Намхён. — Ну, это пока срок маленький. Просто тогда будем спать вместе. Мне доктор Хё сказал, что это тебе нужно. — Ты… не будешь… если я не хочу? — запинаясь, спросил Чимин. — Нет, — снисходительно усмехнулся Намхён. — Поверь, скоро ты сам будешь умолять меня взять тебя. Это всем известно. Чимин, однако, горячо помолился, чтобы этого с ним не случилось. Но на самом деле, как ни странно, спать рядом с кем-то оказалось приятно. Намхён, правда, немного похрапывал во сне, но зато не был против, чтобы Чимин грелся о него. Поздняя осень выдалась морозной, дули жестокие ветры, и в доме было не так тепло, как хотелось бы постоянно теперь мёрзнущему Чимину. Они засыпали и просыпались вместе, говорили редко, зато теперь муж снова целовал его: вечером — заигрывающе, но так как Чимину по-прежнему не хотелось, останавливался. А утром — легко и нежно, ни к чему не обязывающе. Это было приятно. Наверно, Чимину всё-таки нравилось целоваться. То есть понравилось бы, если бы его целовал кто-то более опытный. Как, например… Чимин списывал такие вот мысли на беременность, зажмуривался и закрывал лицо руками, когда они приходили ему в голову. Но это помогало не всегда. И пухлые улыбчивые губы Тэхёна снова и снова возникали перед его мысленным взором, когда он начинал думать о поцелуях. Это было грешно, крамольно, это было просто ужасно — но… «Всё беременность! — со страхом твердил себе Чимин, ощущая, как от мысли о Тэхёновых губах, у него что-то подрагивает внизу живота. — Надо просто перестать с ним обниматься. Но он такой тёплый и так приятно пахнет…» И он замирал с глупой улыбкой на губах, вспоминая аромат Тэхёна: терпкие вишнёвые веточки со сладостью весеннего ветра. Потом давал себе пощёчину и гнал это всё от себя, спеша по многочисленным делам небольшого, но ставшего уже таким ему милым своего хозяйства.

***

О том, что его супруг, владетельный граф Ким Намхён, погиб на охоте, ему сообщили почему-то не сразу: наверно, ужасно боялись, что он от горя скинет плод. И лишь перед похоронами к нему приехали свёкры и Тэхён. Все в чёрном, Тэсоп — с заплаканными глазами. — Как это — погиб? — растерянно спросил Чимин. — Вы же говорили: в столицу уехал, а… а теперь… — Он отступил, чувствуя, как всё меркнет перед глазами. — Как же это… Его подхватил Тэхён, ему подали нюхательную соль, смочили лоб холодной водой и стали натирать виски разведённым уксусом. — Послушай, послушай меня, Чими, — шептал ему Тэхён, сжимая его, безутешно рыдающего у него в объятиях, — послушай, ты не один, помнишь? Я рядом, слышишь? Я рядом, рядом с тобой, всегда рядом… — Как же, — задыхаясь, шептал Чимин, — как же теперь мой ребёнок, мой сынок… как же… как же… — Всё с ним будет хорошо, — сурово хмурясь, сказал свёкор. — Чего ты так мечешься? Только вредишь себе. Доктор Хё извёлся, пестуя тебя. Хватит думать о себе — подумай о том, как удачно от бремени разродиться! У тебя третий месяц идёт, у тебя сложное время впереди. И, конечно, не будь ты беременным, всё было бы проще, но… — Что? — болезненно щуря мокрые глаза и чуя неладное, спросил Чимин. Свёкор не так часто навещал его, доверив заботу о скорбящем зяте Тэхёну, но сегодня он приехал отчего-то чопорно суровым и говорил резко и безапелляционно. И словно не он потерял сына, не он сознание от рыданий терял ещё две недели назад на могиле Намхёна. И приехал он в этот раз без Тэхёна, который почему-то не был и вчера у Чимина. — Послушай. — Голос свёкра стал немного взволнованным. — Я всё понимаю, Чимин, ты можешь обвинить меня в жестокости и отсутствии стыда. Я знаю, что вас с моим сыном никогда не связывали чувства. Не думай: он многое мне рассказывал. Да и… О его постыдном увлечении ты, конечно, знаешь… — Он умолк и досадливо прикусил губу. — Каком увлечении? — пролепетал Чимин, изумлённо моргая. — Ох, ну, хватит! — нахмурился Тэсоп. — Не надо притворяться передо мной. Он ведь особо и не скрывал в последнее время свою постыдную связь со своим дружком. — С кем? — мертвея, прошептал Чимин. — Ну, знаешь! — Тэсоп всплеснул руками, выглядя на самом деле растерянно. — Со своим начальником, Ли Хогё! — Как это… — Чимин сглотнул и, нащупав за собой кресло, грузно опустился в него. — Он же… альфа. О чём вы, папа… Зачем вы так о нём? Он же… он же ваш сын… И снова всё померкло перед его глазами, и снова — резкий запах соли и холод у висков. А ещё какие-то отдалённые, словно сквозь водную муть, голоса: — Вы погубите его, папа! — Он должен принять решение немедленно! Иначе твой брат нам всем назло выйдет замуж за этого мерзавца, эту шлюху! Чимин медленно открыл глаза — и голоса смолкли. Два лица склонились над ним, и он впился взглядом в одно — то, которое было его отрадой всё это время. — Это ведь… неправда? Тэ… Это ведь неправда?.. Губы Тэхёна сжались, и он отвёл взгляд. «Правда, — понял Чимин. — Это правда… Какой бред… Как же…» — Это ничего не значит, Чимин, — глухо сказал Тэхён, — слышишь? — Его руки приподняли ослабевшего омегу и прижали к крепкой и надёжной груди. — Он был таким всегда, это не твоя вина, это он — мерзавец, а ты… Ты прекрасен, мой омега, слышишь? — Выйди, Ким Тэхён, — прорезал туман в голове Чимина резкий голос свёкра. — У нас серьёзный разговор с твоим зятем! — Вы погубите его! — Тэхён говорил зло, сквозь зубы, полным ненависти голосом, и Чимин невольно поёжился от силы, которая звучала в этом голосе. — Вы погубите его из-за своих… — Убирайся, Тэхён, немедленно! Здесь взрослые люди будут решать свои взрослые проблемы! — ледяным тоном перебил его свёкор. — А ты не способен правильно воспринять даже свои непосредственные обязанности как омега дома Ким! В твоих советах здесь точно никто не нуждается! Уезжай обратно в своё поместье, чтобы развратничать там и подрывать авторитет нашей семьи всеми доступными тебе средствами! Уж кому-кому — но точно не тебе осуждать брата! — Которого? — Тэхён кинул это вызывающе и гордо вскинул голову. — Они у вас оба вызывают осуждение! И не только у меня! — Убирайся! — рявкнул свёкор. — Вон! Тэхён склонился к Чимину и оставил на его виске нежный поцелуй. — Помни, что, что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне, — прошептал он ему на ухо. Чимин сжал его руку и кивнул. Да. Это он знал. Как только за Тэхёном закрылась дверь, свёкор сел напротив него и доверительно взял его руку в свою. — Послушай, милый, ты ведь знаешь, как тепло я к тебе отношусь? — Чимин кивнул, и Тэсоп улыбнулся ласково. — Так что просто послушай, каков сейчас расклад. Ты, безусловно, наш любимый зять, мы отвечаем за тебя перед богом и памятью нашего драгоценного сына. Каким бы ни был Намхён, видит бог, я любил его! Он не жалел мои чувства, но всё же был мне дорог, как и любой из моих сыновей. Но сейчас он мёртв — так случилось, и никто не виноват в этом, кроме несчастного случая. Он мёртв — но мы живы, и нам надо не просто жить дальше, но и думать о себе, верно? Чимин неуверенно кивнул, но подумал, что ему лично надо думать не о себе, а о своём ребёнке, который рос в его уже немного выпячивающемся животике. Тэсоп между тем снова заговорил — чуть более приглушённо, всё так же поглаживая руку Чимина: — Какая судьба тебя ждёт, Чимин? Ты думал об этом? Конечно, нет. Но у тебя для этого есть мы — твои родные, чтобы побеспокоиться о тебе. Как вдовый омега ты будешь иметь право на наследство Намхёна, вот только он как средний сын имел весьма мало чего. Его имения, конечно, вернутся в семью, надеюсь, ты понимаешь, что отдать их тебе мы не можем: у нас ещё омеги не замужем, да и Джухён будет против. А тебе останется его личное, купленное на свои, крохотное и убогое Мальво, серое местечко в Протони, в глуши, где жизнь будет для тебя очень трудной. Кроме него, у Намхёна есть этот дом, который, безусловно, твой, но ведь его содержать надо, верно? У Намхёна есть немного денег, вам с ребёнком на короткое время хватит, а дальше? Ему будет положено от казны небольшое пенсионное, но ты же понимаешь, что это будут за деньги? Ты так молод и красив, сынок, тебе никак нельзя топить себя в нищете и отчаянии одиночества! Потому что кто же захочет вдового омегу с ребёнком? Да ещё и если родится альфа, то есть претендент на наследство, это же никому и никогда не будет нужно! У Чимина болезненно ныло сердце, он не понимал, как можно на него было наваливать всё это вот так — сразу. Он ещё не мог отойти от известия о том, что муж не был ему верен, что нравились ему альфы, что всё, что когда-то казалось Чимину хоть немного искренним между ними, было ложью, а правдой были лишь слова Намхёна о том, что супруг ему нужен только как способ получить наследника. От любимого-то он никак не мог его получить… Именно это крутилось в голове его, а то, о чём говорил Тэсоп, он понимал весьма смутно. Но вот дальше… Дальше ему пришлось очнуться, потому что слова свёкра сначала показались ему дурной шуткой. — Поэтому я предлагаю тебе разрешить нам воспользоваться «братским правом», Чимин. Ты ведь знаешь, что это такое? Чимин растерянно помотал головой. Нет, он что-то такое слышал, но, видимо, посчитал, что ему это не нужно, так что благополучно забыл. Тэсоп подвинулся к нему поближе и сжал руку сильнее. — Мой старший сын, мой Джухён, так и не смог разлюбить тебя, милый. Чимин заморгал, сердце у него забилось нехорошо, тяжко, и он попробовал вынуть руку из ладоней Тэсопа, но тот сжал её сильнее. — Послушай… Понимаю, что это будет жестоко, что ты ещё толком своего мужа не оплакал, но нам очень важно время. Понимаешь? Джухён хочет взять тебя в мужья. — У Чимина перехватило дыхание, и он с недоверием уставился на свёкра, который между тем продолжил с поразительной уверенностью: — Он может это сделать, он старший сын в семье, не замужем и ни разу не был, а главное — ты беременный! Мы особо об этом нигде не объявляли, но многие знают, так как и не скрывали, конечно. Но на это наплевать. Ребёнок родится в срок, и ты при этом будешь замужем, так что сын Намхёна будет иметь право на наследство. Да, конечно, мы будем делить его между ним и первенцем Джухёна, но тем не менее, это обеспечит твоему сыну безбедное существование, возможность быть представленным в столице, а если будет альфой — стать военным. И так далее! Но нужно поторопиться! У тебя будет ещё две недели, чтобы носить траур, а потом мы объявим о том, что Джухён хочет воспользоваться своим «братским правом» и берёт тебя в мужья. Да, будут те, кто осудит нас, но это неважно. — Неважно… — едва слышно произнёс Чимин, сражённый не столько тем, что услышал, сколько осознанием того, что это абсурдное предложение Ким Тэсопа было крайне логичным и действительно очень выгодным для него и для его сына. Вернее, нет, только для его сына. Потому что от мысли о Ким Джухёне ему становилось дурно. Он слишком хорошо помнил о том, как радовался тому, что его мужем стал именно Намхён. Теперь-то, конечно, его малая заинтересованность в супруге как в омеге была понятна, но ведь она радовала Чимина! Сейчас его оскорбляла мысль о том, что муж изменял ему и об этом знали многие, но ведь сам он не раз думал, что это хорошо, что он не вызывает у Намхёна того страстного желания, о котором ему говорил папа. Джухён — другое дело. О, Чимин был уверен, что этот альфа возьмёт с него всё, сдерёт с него три шкуры на брачном ложе и в покое его не оставит. И это пугало его до дурноты. — Послушай, Чимин, — снова заговорил Тэсоп, — давай начистоту. Это, конечно, странно, что ты до сих пор так спокоен и не кидаешься на стены от… — Он на миг запнулся. — …ммм… От желания. Да, давай подумаем об этом. Твоё время приближается, оно уже здесь, поверь. Провести его без альфы будет крайне сложно, крайне! Так же, как и после, течки — ты же помнишь о них? Ты собрался всю жизнь кричать от одиночества в течки? Подумай о себе, милый, подумай о том, как будешь справляться? Теперь ты не девственный юноша, ты познал альфу, так что твой омега будет тянуться к альфьей ласке, он будет выворачивать тебя наизнанку, требуя своего. Подумай об этом! — Я не знаю… — пробормотал Чимин, у которого голова шла кругом от настойчивости и уверенности Тэсопа и от собственных чувств. — Я подумаю… Хорошо? Прошу вас, папа, мне очень надо подумать. — Подумай, — кивнул свёкор, — но долго не тяни, я же говорю: время ценно для нашего плана. И вот ещё что. — Он нахмурился и сжал руку Чимина. — Ты мил и невинен, так что я просто скажу: не подпускай к себе Тэхёна. — Чимин изумлённо распахнул глаза. — Да, да. Просто… Не подпускай. Не слушай его. Не ведись на его ласку и внимание. Он… — Тэсоп тяжело вздохнул. — Он не так прост, как тебе хочется его видеть. Поэтому на твоём месте я бы просто отказал ему от дома — и забыл бы о нём. Мы с ним ещё намаемся, но ты тут ни при чём. — Я не понимаю, — растерянно пролепетал Чимин, — он мой единственный друг и утешитель, он никогда не причинит мне зла, он любит меня, я уверен… — О, в этом я ни секунды уже не сомневаюсь, — с какой-то странной, горькой усмешкой сказал Тэсоп. — Ещё и поэтому я считаю самым разумным решением отдать тебя за Джухёна. Уж он умеет держать своё при себе. У Чимина дрожали губы, тряслись пальцы и колени, и Тэсоп смилостивился над ним и отпустил в покои. Там Чимин лёг на кровать, сжался, обняв себя руками, и тихо заскулил, заплакал от какого-то отчаянного ощущения ловушки, в которую его заманили, в которую он уже попал — и ему осталось только смириться с тем, что теперь его просто сожрут. Глотая слёзы, он гладил свой выпуклый живот и жмурился от страха за того, кто согревал его изнутри, кому этот мир, в который он даже ещё не пришёл, уже готовил столько испытаний!

***

— Джухён? — Чимин изумлённо смотрел на альфу, который только что вошёл в его покои. — Почему… Мне не доложили, что ты… — К чему эти формальности теперь, Чимин? — Альфа смотрел на него, сузив глаза, хищно, откровенно. — Я рад, что ты согласился на моё… — Я не соглашался! — Чимин поднялся и отложил решительно книгу. — Я попросил у папеньки время подумать, и он обещал мне… — Ах, этот папенька! — В голосе Джухёна зазвучал сарказм. — Всё-то он у нас решает, за всё-то берётся. Когда я просил его, едва на коленях не стоял, отдать мне тебя, он меня едва на Окраины не услал, проклятьем грозил: ты, видишь ли, был недостаточно хорош для старшего сына Ким, наследника и продолжателя рода, а вот для альфолюбца, который грезил только о своих любовниках, вот для него ты был в самый раз. Чимин замер, не веря своим ушам. Сердце забилось больно, в животе неприятно шевельнулось, и он схватился за него. Джухён мерил его пьяно-страстным взглядом и тяжело дышал. — И что теперь? — вдруг снова хрипло, пьяно потягивая слова, заговорил он. — Теперь-то он согласен, да? О, я постарался, Чимин, я так постарался! Я добился тебя, теперь они оба за. Ещё бы: я показал им того, кого сделаю первым омегой дома Ким, если они не отдадут мне тебя! На нём пробы ставить негде, поверь, я искал самого славного! И папенька испугался до пузырей! Он разрешил, Чимин! Он думал, что может мне что-то запретить — но я его переиграл! И что же? — Неожиданно Джухён рявкнул это так громко, что Чимин вскрикнул от ужаса и торопливо отступил на несколько шагов, покачнувшись, потому что коленки подгибались. — Теперь он мне говорит снова ждать! Говорит, что ты хочешь подумать! Раньше ты не думал: согласился выйти за одного моего братца, соглашался принимать внимание второго братца, а обо мне — задумался? Задумался, сука? Я что, хуже их обоих? Ты-ыы! Как ты смеешь! Джухён шагнул к нему и вдруг покачнулся. И внезапно Чимин осознал, что альфа пьян! Он тут же вдохнул глубже, и понял, что почему-то не может почувствовать запах алкоголя. Зато личный аромат Джухёна — солоновато-горький, терпкий до вязкого привкуса на языке, не самый приятный, хотя и не самый раздражающий — злой волной хлестнул ему по горлу. — Чимин! — Голос Джухёна прозвучал неожиданно тоскливо. — Ну, почему ты не стал моим ещё тогда? Почему не ответил мне? Почему всех вокруг мне предпочитаешь? Почему дал заделать себе ублюдка? Что теперь ты будешь с ним делать? А ведь его папаша был тем ещё слюнтяем с омегами! Джухёна явно несло, он пошатывался, осоловело сверлил Чимина взглядом — и словно магнетизировал его: Чимин понимал, что надо остановить его, прогнать, заставить замолчать, что это недостойно и глупо — слушать то, что он сейчас молол, но на него нашло ледяное остолбенение, и он не мог пошевелиться. Только — слушал. А Джухён не всё ещё высказал. — Я видел, я знаю! Это я люблю тебя… Я страстно люблю тебя, омега! А он только слушался папеньку да за карьеру свою переживал! Ты ширмой был для них с этой тварью Хогё! Я был уверен, что он и завалить-то тебя ни разу не сможет, что не встанет у него на тебя ни разу! — Замолчи! — шепнул Чимин, зажмуриваясь и сжимаясь от дрожи, которая морозом продрала ему по коже на этих бесстыдных словах разошедшегося альфы. — Замолчи! Он же умер! Как ты можешь! Он твой брат! — Брат! — взревел Джухён. — Я просил его отказаться от тебя! А он смотрел и смеялся! Ему нравилось, что он не только зад свой прикрыл таким красавцем, но и обошёл меня во всём! Он говорил, что будет тебя трахать, пока ты не будешь течь им! Он сказал, что ты ему сапоги вылизывать будешь и орать, как последняя шлюха! — Заткнись! — закричал Чимин, не в силах больше терпеть. — Убирайся! Убирайся вон, тварь! Эй, там! Имён! Хёнгён! Сюда! Но ответом ему был лишь громкий смех Джухёна. — Знаешь, откуда в твоём доме слуги, милый мой? — прорычал он, облизывая распяленные в смехе губы. — И кому они раньше служили? Я отпустил их, Чимин. Ни к чему им слышать или видеть, как именно я буду вымаливать твоё разрешение на «братское право», верно? Папенька, правда, запретил к тебе соваться. Он почему-то очень печётся об ублюдке Намхёна, но мы-то с тобой оба знаем: этому щенку всё равно незачем рождаться! Я вышлю его сразу, как только можно будет, я заставлю тебя забыть о нём, навсегда забыть! Ты будешь только моим! И только мои сыновья будут пить твоё молоко и занимать всё твоё внимание! А этот… Этого ты забудешь, клянусь тебе! У Чимина всё внутри поднялось и встряхнулось от страха и ярости, которые он испытал. — Будь ты проклят! Ни за что! — Он крикнул это так, что голос его сорвался, и он закашлялся, сгибаясь над столом и хватаясь за грудь, которую жестоко жгло и рвало. — Чимини… — Запах приблизился хищником и склонился над ним, обхватывая и душа. — Попался, сладенький… Руки с силой притиснули его к крепкому телу, но Чимин рванулся из этих рук изо всех сил, задёргался, отчаянно царапаясь, ломая ногти о твёрдые накладки камзола. — Нет! — закричал он. — Помогите! Нет! Нет! Не… ммм… Джухён развернул его к себе спиной снова вжал в себя и накрыл его рот жёсткой, пахнущей потом рукой, а потом силой нагнул, утыкая лицом в столешницу. — Не таким я хотел наш первый раз, но сам виноват, сука… Я покажу тебе, как мне противиться! Держа извивающегося Чимина за шею, он стал рвать на нём пояс, а потом полез задирать ему подол. Чимин был в тёплом шлафроке, под которым были лишь короткая домашняя сорочка и исподнее, так что добраться до его задницы Джухёну было весьма легко. Но Чимин не сдавался, он пинался, лягался, рычал отчаянным зверьком, ворочался всем телом, стараясь не обращаться внимания на разливающуюся в пояснице и спине боль от позы. «Лучше умереть! — билось в его горящих огнём висках. — Лучше смерть! Смерть!» — Пошёл… вон! — Он яростно лягнул нагнувшегося к нему Джухёна, ворчащего и злобно скалящегося, а потом вывернул руку и вцепился альфе в висок и дёрнул изо всех сил. Джухён заорал от боли и выпустил ему вторую руку. Чимин ужом выскользнул из-под него, побежал к двери, но наткнулся на угол шифоньера, и острая боль пронзила ему живот. Как подрубленный, рухнул он на пол, но сознание не терял, лишь заскулил от бешенства и досады, отползая к стене под натиском ухмыляющегося альфы, который наступал на него издевательски медленно — понимал, что омега проиграл и убежать уже никуда не сможет. Лицо Джухёна пылало хищным азартом, он не видел перед собой человека, омегу — он видел добычу, желанный, сладкую, до которой он наконец-то может дотянуться. Задыхаясь от ужаса, сжимая тянущий болью живот, Чимин умоляюще простонал: — Не надо… Мне больно… больно… — Ничего, — широко ухмыльнулся Джухён, — сейчас ты верещать будешь подо мной от наслаждения! Он протянул к Чимину руки, и тот зажмурился, понимая, что это конец. Но в этот момент дверь с грохотом отворилась, и они оба замерли, глядя на стоявшего на пороге Тэхёна. — Тварь! — громыхнул его голос так, что эхом отдалось, казалось, в каждой жилке Чиминова тела. — Тэхён! — из последних сил крикнул он. — Тэ! — Братишка! — ощерился Джухён. — Какими судьбами? А папаша сказал, что избавился от тебя? — Отойди от него, — сквозь зубы процедил Тэхён. Он был бледен, на нём почему-то была дорожная одежда, он быстро стянул с себя плащ и отшвырнул его. — Отойди от него, мразь. — И в руке его блеснула шпага. Джухён изумлённо ахнул и выпрямился, а Чимин сдавленно вскрикнул, в ужасе глядя на Тэхёна. Шпага? У омеги? Что это… Самый страшный сон? — Тэхён… — прошептал он, чувствуя, что у него темнеет перед глазами. — Тэхён… — Подожди меня, Чими, — негромко, хрипло, но мягко сказал Тэхён. — Закрой глазки, прошу. — Да, закрой глазки, сладкий, — издевательски поддакнул Джухён, — а то зрелище того, как я размажу твоего любовничка по стенке, испугает тебя. — Заткнись, мразь, — с ненавистью прошипел Тэхён, коротко рассёк воздух лезвием и вскинул подбородок. — Защищайся, Ким Джухён. — Он неожиданно перебросил шпагу брату, а сам ловко достал другую из ножен, висевших на боку. — Защищайся, паскуда! Джухён поймал шпагу, несколько раз взмахнул ею, и Чимин снова услышал этот звук — разрезаемого лезвием воздуха. Отчего-то ему стало так страшно, что он зажмурился и сжался в комок, обнимая свой живот, ноющий отчаянной болью. Скрежет скрестившегося железа, бешеный, жестокий, заставил его тихо заскулить, но сердце его толкалось и билось живым огнём: там, посреди комнаты, громя всё вокруг, ломая мебель, за него бился его лучший… его… там бился Ким Тэхён, тот, кто был теперь для него, для Пак Чимина, единственным дорогим человеком! Он не мог не увидеть, что там происходит! И он открыл глаза, стиснул стучащие зубы и выглянул из своего угла. Он мало что понимал в фехтовании, так, пару раз был приглашён на показательные поединки для развлечения, но сейчас даже он понимал, что видит бой двух достойных друг друга противников. Клинки сверкали в свете свечей острыми молниями, металл вгрызался в металл, свистел в воздухе, смертельно опасный, жестокий, как и лица сражающихся. К своему изумлению, Чимин видел, что Тэхён загоняет брата в угол, что Джухён, хотя и бьётся умело, отбивает и делает сильные выпады, слабее. Да, он был пьян, но сейчас Чимину было не до честности: от этого боя зависела его жизнь и судьба его сына. И он отчаянно, всей силой души своей желал победы Тэхёну. А Тэхён просто блистал. Его пассажи были мощными, словно и не был он омегой, он старательно не сходился в близком противостоянии, так как, конечно, уступал брату в силе, но уже дважды его шпага оцарапала альфу, что каждый раз вызывало приступ бешеного рычания у Джухёна. Они сошлись в долгом обмене ударами — и оттолкнулись друг от друга, расходясь в стороны, чтобы перевести дыхание. Джухён дышал тяжело, он исподлобья сверлил Тэхёна взглядом и губы его были искривлены презрительной ухмылкой. Тэхён тоже дышал рвано и тяжко. Пот катился по его лицу, он стирал его нервным движением руки и не сводил глаз с противника. Ноздри его носа раздувались, и было видно, что брат вызывает у него лишь злость и презрение. — Значит, не убедил тебя папаша уехать? — хрипло проговорил Джухён. — Упрямый чёрт… Всегда таким был. Тэхён молчал, сжигая его взглядом, а потом, всё так же, не оглядываясь, спросил отрывисто: — Чими, как ты? — Хорошо, — тут же отозвался Чимин, стараясь бороться со всё сильнее накатывающей дурнотой. — Хватит, прошу вас… Хватит! — Чими? — Джухён злобно ухмыльнулся. — Ты хоть бы при мне постеснялся, Тэтэ. И как вас, таких отвратительных, как ты и Нам, земля-то носит. Носила… — Послушай себя, Джухён, — сквозь зубы выговорил Тэхён, — это ты здесь всем отвратителен, это ты — мерзавец, который напал на беременного омегу, вдовца твоего родного брата! Недоальфа чёртов — и всегда таким был! — Заткнись, сука! Это мой омега! — окрысился, злобно щурясь, Джухён. Чимин встрепенулся и крикнул больным голосом: — Неправда! Это неправда! Никогда… никогда… — Он почувствовал, что задыхается, что ему муторно и всё сильнее тянет в животе. — Мне плохо… мне… Тэхён, мой ребёнок… спас-си-и… ммм… Язык начал заплетаться, дурнота застилала горло горечью, а в груди не было больше воздуха. Он слышал, как что-то сдавленно крикнул Тэхён, как зарычал Джухён и снова заскрежетали шпаги, но всё слилось для него в единое тошнотворное облако, которое окутало его, облило вязким и кислым и утянуло в глухую тьму.

***

— С ним будет всё в порядке, — Это точно был голос доктора Хё. — Самое страшное миновало, он сильный, он такой молодец. Справился, и ребёночка сберёг. Теперь вы берегите его. И нужно быть с ним рядом. Ему… — Он умолк на несколько мгновений. — Ему нужно тепло, господин граф. Понимаете? Чимин пошевелился, пытаясь понять, на чём лежит, а потом медленно открыл глаза и первое, что увидел, — снова оно. Склонённое над ним лицо Тэхёна, обеспокоенное, с полными тревогой глазами. — Ты… — прошептал Чимин. — Ты жив… — Я жив, Чими. — Тэхён огладил его лицо ладонью. — Ты очнулся… Спасибо тебе, милый! Спасибо! — За что? — Чимин тонул в сиянии его взгляда, он так хотел прижаться к его груди, ощутить его всем телом — чтобы до конца поверить в то, что он жив. Что они оба — живы. — За всё, — шепнул Тэхён и быстро вытер блеснувшие подозрительно глаза. Доктор Хё деликатно кашлянул, напоминая о себе, и Тэхён тут же выпрямился. — Лекарства давайте ему по часам, и не забывайте, что ему нужен свежий воздух. Так что каждый день выводите его на прогулку. Хорошо бы, конечно, за город выбраться, но… — Мы уезжаем с ним через две недели, — поспешно сказал Тэхён, — папа не говорил вам? — Нет, но если куда-то подальше от городской суеты — то я одобряю. — Хорошо, спасибо, доктор. — Если что — сразу посылайте ко мне, я буду тут же. — Безусловно. Спасибо… Спасибо вам. Вас проводят. За доктором Хё захлопнулась дверь, и снова над Чимином, который словно пребывал в каком-то полузабытье, склонилось самое прекрасное лицо из всех, что он видел в своей жизни. — Ты жив… — Это было глупо, но для Чимина именно это было сейчас самым важным. Это и… — Мой ребёнок? — С ним всё хорошо, Чими, — ласково улыбнулся Тэхён и стал нежно касаться его лица и волос пальцами. — Я жив, Джухён тоже жив, хотя мне пришлось быть быстрее, чтобы помочь тебе, так что он ранен немного больше, чем я сначала планировал. Я всего лишь хотел забрать тебя и уехать, а он… — Его улыбка стала грустной. — А он всегда был тупым и жестоким эгоистом. За это и поплатился. — Тэхён… — Даже произносить его имя было приятно и успокаивало обиженное сердце. — Тэхён, почему я у… тебя? — Здесь ты в безопасности, Чими. — Тэхён провёл пальцами по его губам. — Ты был таким бледным, я смертельно испугался за тебя. Я никуда больше тебя не отпущу, мой… — Он запнулся, чуть скривил губы и тихо закончил: — …братишка. Чимин сухо сглотнул, и Тэхён тут же помог ему приподняться и дал питьё — какое-то ягодное, очень вкусное. — Что теперь? — тихо спросил Чимин, не глядя на присевшего рядом с ним омегу. — Почему ты сказал, что мы уезжаем? — Это требование отца, — не сразу отозвался Тэхён. Чимин опустил голову, чувствуя, как снова больно бьётся сердце. Он стал медленно поглаживать рукой животик, и Тэхён тревожно спросил: — Болит? Доктор сказал, что если будет болеть, нужно сразу лекарство — и позвать его. — Нет, — покачал головой Чимин. — Твой отец не хочет меня видеть из-за того, что я отказал Джухёну? — Не совсем, — тихо сказал Тэхён. — Он сказал, что если я буду за тобой ухаживать после болезни, то мы должны уехать. В противном случае ты должен переехать в их дом, чтобы… — Ни за что! — испуганно вскинулся Чимин, и Тэхён тут же забрал у него из рук стакан и прижал к себе. — Не дрожи, мой хороший, — прошептал он. — Конечно, нет. Ты встанешь на ноги, и мы уедем ко мне в Верталь. Никто не помешает нам больше, никто не побеспокоит тебя. Омежка… — Он прижался щекой к виску Чимина, и тот обнял его за пояс, доверчиво приникая к его шее. — Чими… Ты так сладко пахнешь сейчас… — Голос Тэхёна был мечтательным, нежным. — Ты всегда так пахнешь рядом со мной. Скажи, ты согласен? Поехать со мной? Жить рядом со мной? — Да, — не задумываясь, ответил Чимин. — Погоди… — Тэхён тяжело вздохнул и потёрся о его щёку. — Твой папа… Он тоже предлагал забрать тебя в свой дом. Сказал, что будет… — Я поеду с тобой, Тэ, — перебил его Чимин. — Ты дрался за меня с настоящим монстром, как за принца. Теперь тебе придётся взять на себя ответственность за меня. Так всегда в книжках, ты не можешь теперь отказаться! Они засмеялись, обнимаясь и нежа друг друга ароматами, и Чимин почувствовал себя счастливым. Наверно, впервые в жизни.

***

Лечение не было обременительным и быстро дало свои плоды. Дом Тэхёна был не таким большим, как у его брата, но здесь всё просто дышало заботой о Чимине. Слуг было всего трое, а ещё был повар, который готовил прекрасный говяжьи котлеты на пару и мороженое, к которому Чимин пристрастился. Тэхён большую часть своего времени проводил рядом с ним. Они вместе обедали и ужинали, читали книги — то вслух друг другу, а то каждый свою, расположившись на соседних диванчиках в небольшой библиотеке. Иногда они просто сидели на большом ковре перед камином в спальне Чимина и смотрели на огонь. Тэхён клал ему на колени голову и мурчал от удовольствия, пока он бездумно перебирал его шелковистые волосы. А иногда сам брал костяной гребень, распускал Чиминову причёску и расчёсывал ему волосы до искорок, от чего мурчал и жмурился уже Чимин. Каждый день Тэхён выводил его гулять в свой сад, небольшой, пустой и серый сейчас, в начале зимы, но даже там рядом с этим омегой Чимину не было холодно. Тэхён кутал его плечи в меховую накидку, поправлял капюшон плаща и грел его постоянно холодные руки в своих — всегда таких горячих. Он дул Чимину на пальцы и смеялся от того, что тот откровенно млел из-за этого. А Чимин — да, млел. С ним вообще творилось что-то странное. Как только он перестал переживать за своё здоровье, как только пошёл на поправку, его тело словно стало ломать. Но не больно, нет. Томно… Сладко… Нехорошо. И это обострялось, когда Тэхён оказывался близко. Чимин смотрел на его живое, полное света лицо, и ему хотелось прикоснуться к этому лицу. Провести пальцами по этим улыбчивым губам, а потом попробовать их на вкус. Попробовать крепость мышц на груди — и прильнуть к ним всем своим телом, чтобы почувствовать всей кожей её силу и тепло. Ему хотелось… Ему хотелось закрыть глаза и оказаться в руках Тэхёна где-нибудь, где будет темно и тесно, очень тесно, чтобы он не мог отстраниться, чтобы стал обнимать сильнее, чтобы касался везде, чтобы… Чимин в ужасе и тоске гнал от себя эти мысли, клял свою распущенность, ненавидел то, что не мог иногда оторвать взгляда от своего друга, от своего брата, от омеги, в конце концов! Рядом с ним, таким милым и наивно открытым, он чувствовал себя многоопытным развратником, который готов совратить, испортить, взять то, что ему не принадлежит! И никогда не может принадлежать! Потому что они — омеги! Омеги, Пак Чимин! И не надо вспоминать слова папы и свёкра о тоске середины беременности! Она, эта тоска, касается только альф! А Ким Тэхён был его драгоценным омегой, братом-омегой! Тэхён не помогал ему в этих метаниях. Он слишком часто оказывался рядом, он слишком близко склонялся, обожал касаться Чимина, гладить ему руки и целовать в щёку и висок, обнимать, замирая губами на его лбу, и прижиматься к нему сзади в стремлении согреть или просто — выказать нежность и заботу. Чимин понимал, что омега просто исполняет предписание доктора Хё насчёт «тепла», но честное слово… Это искушало, это будило самое земное и низменное в Чимине, это было так сладко — и так ужасно! И он сотню раз хотел попросить Тэхёна перестать это делать — и сто один раз клялся себе, что ничего страшного в этом нет, что всё это — лишь братская забота, лишь омежья отзывчивая нежность — не более! Так — в этих радостях, заботах и попытках обуздать себя — и прошли эти две недели — самые счастливые для Чимина за очень долгое время, а может, и за всю его жизнь. А потом они собирались в дорогу, примеряли новую дорожную одежду, сходили к папе, который упрекнул Чимина, что тот не остаётся на свадьбу своего старшего брата, но особо не настаивал. Когда Чимин робко спросил, поедет ли Тэхён прощаться со своими, тот лишь беспечно пожал плечами и сказал, что нет. Напишет письмо, и этого будет достаточно. — Они всё ещё не простили тебе Джухёна? — тихо спросил Чимин, ласково прижимаясь к его плечу. — Они никогда мне его не простят, — ответил Тэхён, обнимая его. Они сидели на лавке в саду и любовались высоким и мутно-чёрным зимним небом с мелкими бриллиантами звёзд. Чимин кутался в тёплый меховой плащ, но тепло ему было не благодаря ему. Тэхён прижимал его к себе и дышал на его руки, а потом взял их в свои и прижал к своим щекам, заглядывая блестящими глазами прямо Чимину в душу. — А ещё, — тихо продолжил он, — они никогда не простят мне тебя, мой прекрасный. — Меня? — прошептал Чимин. — Почему? Тэхён не ответил, лишь улыбнулся и снова прижал его к груди. Но Чимину и не нужен был ответ. Понятно было, что своим вмешательством Тэхён разрушил очень удобный для семьи Ким план. Да, Ким Джухён изнасиловал бы его, жестоко и грубо, но кто бы об этом узнал? Раздавленный этим насилием, опозоренный им, Чимин бы стал послушной игрушкой в их руках. И всё, чем владел он, стало бы принадлежать Джухёну, а значит, ничего не ушло бы из семьи. От ребёнка они бы, наверно, не стали избавляться — всё-таки старший внук, но всё бы сделали, чтобы он жил вдали от семьи и никогда ни на что не посмел бы претендовать. Об этом всём Чимин догадался не сразу, но, просыпаясь иногда с дико бьющимся сердцем, мокрый и в слезах после кошмара, где над ним склонялось красное от возбуждения, с налитыми кровью глазами лицо Джухёна, он не мог заснуть до утра — было время на раздумья. Редко — к счастью — но такое случалось. Так что нельзя сказать, чтобы он совсем не понимал слов Тэхёна. Просто ему казалось, что тот вкладывает в них ещё какой-то смысл — пока Чимину недоступный.

***

— Устал? — Тэхён ласково огладил Чимину щёки и поцеловал в висок. — Сейчас, сейчас. Это лучший постоялый двор на пути в Мадомну. Переночуем здесь: для меня хозяин всегда держит здесь тёплую комнатку с удобной постелью. Завтра будем в Мадомне, там как раз зимняя ярмарка. Куплю тебе яблок в карамели — таких и в Столице не найдёшь! Чимин слушал его и блаженно улыбался, прикрыв глаза. Всё тело его томно ломило из-за тряской дороги, которую он провёл в удобно обустроенной кучей подушек и покрывал карете. Ему грех было жаловаться: Тэхён скакал на коне, отдав ему карету полностью, да к тому же они несколько раз останавливались, чтобы Чимин мог размять ноги. Но он всё равно устал, и ему было совестно, что так хотелось вытянуться поскорее на той самой удобной постели и застонать, пожаловаться на ноющую поясницу и наливающиеся усталостью веки, которые он не смог сомкнуть в последнюю их ночь перед дорогой. Всё мерещились ему какие-то страшные сны, было зябко, хотелось, чтобы пришёл Тэхён, чтобы можно было к нему прижаться и спрятаться у него на груди. В общем, стыд — да и только. И вот сейчас, совершенно уморенный, Чимин сидел на лавке в хорошо протопленной гостевой постоялого двора и ждал, пока им принесут заказанное мясо, хлеб, томлёную репу с рисом и вино. Тэхён был странно встревожен, никак не сидел спокойно. То прильнёт к Чимину, то завозится, устраивая его удобнее, то начнёт расспрашивать и хмуриться на успокоительные заверения Чимина. Когда еду принесли, Чимин накинулся на репу, быстро выбрал её из рисовой подушки, прикрывая глаза и урча от удовольствия, а на мясо даже не взглянул. Выпил почти полкувшина молока, заедая его ещё тёплым хлебом, и только тогда посмотрел на Тэхёна. Тот тоже глядел на него. Глядел и улыбался. — Ты просто невозможно милый, — негромко сказал он. — Милый и жуёшь, как зайка. — Почему ты не ешь? — смущённо отводя глаза, тихо спросил Чимин. — Ты же устал, да и голоден, конечно. На привале ничего не ел, только меня кормил. И сейчас тоже… — Я сыт, — сказал Тэхён. — Поверь, я прекрасно себя чувствую. Мне даже хотелось бы не так хорошо… — Он вдруг замялся и хмыкнул. — Ладно. Я же вижу, что ты засыпаешь на ходу. Пойдём. Нам приготовили чан горячей воды. Чимин радостно распахнул глаза и едва не захлопал в ладоши. Вот, чего ему страстно хотелось! В последнее время, живя у Тэхёна, он привык к частым обмываниям в тёплой воде: в доме было две купальни, и обе работали только на него. Тэхён усмехнулся ласково и взял его за руку. — Пойдём. Я помогу тебе. — Не надо, — бодро ответил Чимин, вставая, — опять ты за своё. Я же говорил: я хорошо справляюсь и сам. Не так уж сильно я пока и беременный! Тэхён засмеялся, но руки не отпустил. — Здесь чан, Чими, не купальня. Я всего лишь помогу тебе забраться в него и вылезти из него. Чтобы ты не споткнулся, не упал и не повредился. Ладно? Мне… — Он рвано вздохнул. — …можно? — Можно, — засмеялся Чимин, — если уж ты так боишься за меня. В банной было душновато, темно, много пара. Чимин начал раздеваться резво, но на исподнем вдруг замедлился. Обернулся на Тэхёна и замер. Тот стоял спиной к нему и уже только в нижних исподниках по колено. Его спина, его широкие плечи были мускулистыми, кожа — чистой, с лёгкой россыпью родинок от плеча вниз, словно кто-то плеснул небрежно — и они остались на ослепительно-белой коже. Волосы были уже влажны и вились на концах. Талия была тонкой, а бёдра даже на вид упругими. И тут Чимин понял, что совершил ужасную ошибку: его член томно дёрнулся и стал наливаться силой. В ужасе он быстро отвернулся, торопливо скинул с себя исподнее и стал забираться по приставной лесенке в большой деревянный чан, из которого шёл ароматный хвойный парок. — Погоди, — обожгло ему шею дыханием, — я помогу, милый… Кожи на пояснице коснулись горячие руки, плечо упёрлось в широкую грудь, Тэхён перехватил его за пояс и руку и подтолкнул, придерживая за обнажённое бедро. Увидел он что, не увидел — Чимин не понял, он почти закрыл глаза, пока осторожно, придерживая живот, перешагивал через бортик чана и погружался в невероятно приятную очень тёплую воду. На миг он зажмурился, пытаясь усмирить колотящееся отчаянно сердце. Надо успокоиться. Надо успокоиться. Надо… Рядом что-то глухо булькнуло, и он почувствовал, что больше в чане не один. Тут же вынырнув, заполошно дыша, он вытаращил глаза на Тэхёна, который только что выпрямился после успешного приземления в воду. Их взгляды пересеклись, и у Чимина перехватило горло и спёрло в груди от того, каким сияющим и ласковым был взгляд Тэхёна. — Я напугал тебя? — Тэхён улыбнулся чуть насмешливо. — Ну, что ж ты на меня так смотришь? — Я думал, что ты в другом… будешь… — пробормотал Чимин, не в силах оторвать глаз от высокого лба, обрамлённого мокрыми сейчас волосами. — Ты… Ты так красив, Тэ… Тэхён надвинулся на него и неожиданно прижал к бортику, Чимин испуганно вдохнул — и замер. Лицо Тэхёна было так близко… А его губы были так маняще приоткрыты… — Что ты делаешь?.. — пролепетал Чимин. — Тэ… Надо это… Пока не остыло… Губы Тэхёна раздвинулись в иронической усмешке. — Ах да… Пока не остыло. Хорошо. Тогда потрёшь мне спинку? — Давай, — с придыханием отозвался Чимин, радуясь тому, что Тэхён отодвинулся и потянулся к бадейке с мылом. — Хочешь, могу и волосы тебе помыть. — Хочу. — Тэхён развернулся к нему спиной и чуть присел, чтобы ему было удобнее. Чимин втирал ароматное мыло в его волосы, дрожа от возбуждения и благословляя воду, которая скрывала сейчас безобразие, которое творилось у него между ног. Он дышал Тэхёном — и мучительно желал, чтобы этот омега разрешил ему прижаться к его обнажённому и сейчас такому доступному телу своим — горячим, жаждущим — и стоять так до скончания веков. Ему бы даже и гладить сильные руки и гибкую спину Тэхёна не надо было, и тискать его бёдра жадными пальцами пусть не разрешает — лишь бы вот так, с ним, в этом дубовом чане — и навсегда. — Развернись, — скомандовал Тэхён, когда Чимин смыл ему мыло с волос. — Моя очередь. Прикосновения его были нежными, пальцы мягко вминались в волосы Чимина, а потом, когда те были вымыты, Тэхён стал осторожными движениями обтирать Чимина мягкой ветошкой. — Зачем… — скорее выстонал, чем выговорил Чимин, ощущая, как всё тело его напрягается струной, выгибается и дрожит от горячих прикосновений. — Ты… Я сам могу… — Можешь, — снова обожгло ему ухо, — конечно, можешь, мой прекрасный, но я так мечтал… Я просто помогу, клянусь… Просто помогу… Однако не помогал совершенно! Его руки скользили по слишком чувствительному, слишком отзывчивому телу Чимина, сводя того с ума и заставляя стонать. Да, да, увы, сдерживать себя не было никакой возможности. Тэхён мял его плечи, и было больно и сладко, так, что хотелось плакать от счастья. Он трогал грудь — набухшую из-за беременности, с небольшими, стоящими до боли сосками — и Чимин несдержанно и бесстыдно, хрипло постанывал, мычал, пытался что-то возразить — и отдавался ему полностью. Тэхён молчал, лишь дыхание его становилось всё тяжелее. Он снова набирал мыла, растирал его — и начинал касаться, а Чимин разрушался от каждого его движения. Когда руки Тэхёна под водой стали выглаживать ему бёдра, проходя в опасной близости от звеневшего от напряжения члена, Чимин едва не задохнулся, схватил их и остановил. — Не надо! — едва смог выдохнуть он. — Погоди, я… я сам… — Чими, милый… — Тэхён дышал ему в ухо, прижимаясь грудью к спине. — Ничего не бойся, малыш… — Н-нет!.. — умоляюще выстонал Чимин, чувствуя, что погибает, что сдаётся, что… — Чими, малыш, всё хорошо… — Пальцы Тэхёна вывернулись и развернули зажмурившегося Чимина лицом. — Посмотри на меня, мой ангел. Чимин зажмурился плотнее и отчаянно помотал головой, готовый провалиться сквозь землю. Он был уверен, что Тэхён всё понял. Трудно было не понять, когда его член сейчас прижимался к… Он распахнул глаза, осознавая. Тэхён смотрел пристально, без улыбки, глаза его горели огнём, который захватил Чимина в то же мгновение. — Ничего страшного, милый, — хрипло сказал он. — Не бойся своих желаний, они естественны. — Нет, — прошептал отчаянно Чимин, не в силах отвести взгляд. — Мы же… омеги… Тэхён прижал его к себе, и он, как и мечтал, всем телом почувствовал его тело — такое желанное, такое сильное и крепкое! — Но я — твой омега, Чими, — прошептал Тэхён. — А ты станешь моим. Чимин закрыл глаза и обнял его. Он, кажется, опять ничего не понял. Но сейчас — именно сейчас — ему было так хорошо, что он не в силах был ни от чего отказаться. — Вода остывает, милый, — сказал Тэхён. — Нам пора. Я вылезу первым и помогу тебе. Ничего не стесняйся, ничего не бойся. Всё так, как и должно быть. «Не так, не так! — стучало перепуганное до смерти сердце Чимина. — Он всё понял, он увидел, он тоже возбудился! Я заставил его, я соблазнил его! Это неправильно, это так неправильно! Не так! Всё не так!» — Глупенький, — проурчал ему на ухо Тэхён, кутая его дрожащее тело в большую махровую простыню. — Мой глупенький омега… Какой же слепой иногда бывает невинность, Чими. Прелесть просто, какой слепой. Ну, суй ножки в сапожки. Умница. Застегни плащ. Пойдём.

***

Постель была одна. Да, Тэхён сказал об этом сразу, но до банной Чимин воспринял это спокойно: они в дороге, так что понятное дело, что одна кровать в одной комнате. Сейчас же он смотрел на небольшую, с виду пышную и очень удобную постель и чувствовал, что горит. Однако делать нечего. Надо хотя бы залезть в неё, пока Тэхён вышел договариваться о лошадях и провианте в дорогу. Чимин скинул плащ, быстро сунулся в свою сумку и вытащил длинную тёплую сорочку, надел её и нырнул под одеяло. Растянулся — и застонал от удовольствия: постель на самом деле была мягкой и пышной, всё тело его зазвенело, выгнулось от лёгкой приятной судороги, расслабляясь и благодаря хозяина за такое наслаждение. Скрипнула дверь, и Чимин быстро повернулся набок, прячась почти с головой под одеяло. Блики от свечи заиграли по стенам. Тэхён остановился у постели и какое-то время просто молча стоял. Чимину было жуть как боязно, и в то же время искристое желание, чтобы омега поскорее лёг рядом, чтобы почувствовать его тепло, забирало в плен и гнало по жилам кровь бурным потоком. «Пусть он заснёт, — молился Чимин, — пусть просто заснёт рядом. Я просто смотреть на него буду, я лишь немного потрогаю, я не так испорчен, просто хотя бы немного…» Постель прогнулась и скрипнула. Свеча моргнула и погасла, потушенная тёплым дыханием. Горячее тело придвинулось к Чимину вплотную, уверенная рука обвила его талию, а вторая проскользнула под шеей. — Мой ангел… — опалило ухо дыханием. — Мой нежный ангел. Прости меня, но я больше не могу терпеть… Чимин поражённо замер, широко распахивая глаза. Тэхён прильнул к нему всем телом, и Чимин явственно почувствовал его напряжённый член, откровенно упёршийся ему в задницу. Мгновенно ослабевший, растерянный, он позволил Тэхёну развернуть себя на спину. Он всё ещё был в его объятиях, но теперь лицо Тэхёна было так близко… так недопустимо близко… — Тэ… — шепнул Чимин, чувствуя, что теряет себя от этой близости. — Не надо, Тэ… Поцелуй Тэхёна был горячим и страстным, он мял губы Чимина уверенно, брал в рот нижнюю и посасывал, от чего у Чимина дрожало всё внутри. А потом стал толкаться ему между приоткрытых губ языком, крепче сжимая в руках, не давая шелохнуться. Чимин коротко и растерянно постанывал: кажется, у него кружилась голова, кажется, он послушно разомкнул зубы, кажется, Тэхён хотел его съесть, потому что сосал его язык жадно, а потом стал покрывать безумными поцелуями его шею. — Погоди… Тэ, подожди, как же… — лепетал Чимин, чувствуя, что теряет рассудок, сдаётся огненному желанию, тому самому, стыдному, неправильному, что тает и сейчас просто растворится в той страсти, в которой настойчиво топил его Тэхён. — Подожди… так же… нельзя… нам же… нельзя… — Тише, мой милый… — Тэхён оттягивал вырез его сорочки и лизал ему шею, целовал ключицы и прикусывал нежную, трепетную кожу. — Я хочу тебя, Чими, я безумно тебя хочу… Как и ты меня, мой ангел, как и ты… Чимин выгибался, чувствуя, как тянет тяжестью у него внизу живота, как налит его член, как ноет он от желания, но пытался всё ещё остановиться. Руки Тэхёна уже были под его сорочкой, задранной до бёдер, и они тянули её всё выше, а Чимин задыхался от накатывающего на него безудержного желания стонать, и лишь шептал — уже бессвязно, уже сдаваясь: — Тэ, погоди, Тэ, послушай, так ведь нельзя… нельзя… погоди, Тэ… погоди… — Я возьму тебя сегодня, Чими, — горело в его горле дыхание Тэхёна, который снова жадно целовал его и шептал прямо в этот поцелуй. — Я сделаю тебя своим навсегда, я больше не упущу, не отдам, не верну тебя… Потому что я ничто, меня нет, если ты не рядом… Ты мой, Чими, ты должен быть моим… Он двигался, он постоянно двигался, не давая Чимину отвлечься и разобраться с тем, что с ним происходит. Он задрал сорочку ему за голову, опутав ею руки Чимина, теперь беспомощно поднятые вверх, и стал зацеловывать ему грудь, вылизывать набухшие твёрдые жемчужины сосков, от чего Чимин первый раз звонко и нежно простонал — уже побеждённый, уже на всё согласный. А потом Тэхён опустился поцелуями ниже и потянул, снимая, его исподники. Чимин заёрзал, на пару мгновений приходя в себя, но Тэхён уже лизал ему живот — нежно, осторожно, ныряя языком в ямочку пупка — и снова по кругу. «Он лижет как альфа, — всплыло в голове млеющего, распластанного по постели Чимина, — как альфа-отец… Он будет беречь его — моего сына… Он будет его любить…» — Тэхён! — простонал он. — Мой Тэ!.. Голова Тэхён нырнула ниже — и Чимина перетряхнуло, когда горячий, мокрый рот взял в плен его естество. Его никогда так не ласкали! Сам он трогал себя так только несколько раз в течку, и то, когда папа застал его за этим, отругал потом страшно, назвав это непристойностью. А сейчас Ким Тэхён, омега-аристократ Высшего света, сосал ему, глубоко, жадно, заставляя исходить судорогами блаженства. Извиваясь под ним, Чимин с трудом, но освободил от сорочки свои руки и сунул в рот кулак, чтобы не кричать от восторга так громко, как неистово хотелось. Он прогибался в спине, запрокидывал голову, метался по подушке и стискивал рукой одеяло около головы Тэхёна, мерно ходившей вверх-вниз у его паха. Тэхён обнимал его бёдра, ласкал умело и горячо. И неожиданно сходящий с ума от незнакомого, острого наслаждения Чимин почувствовал, как захлюпало между его половинками, а потом… Он потёк! Потёк под Тэхёном, потёк от того удовольствия, которое тот ему подарил! Вот, что значили слова папы! Разнеженный, истерзанный ласками, растопленный любовью этого омеги, он потёк обильно, густо, и тут же комната, до этого пропитанная ароматом мокрой, сладкой вишни, наполнилась жасмином, который вплёлся в вишню, размешал её — и стал пьяняще вкусным, жарким, откровенным. Они оба одновременно застонали, вдохнув этот аромат, Тэхён взял глубже, а его пальцы медленно стали оглаживать омежий вход Чимина. И тот приподнялся, показывая, что готов, что хочет, очень-очень… очень… очень! — А-а-ах-х! — выдохнул он, когда его захватило и понесло яростной волной на пике наслаждения. — Да! Тэ-э-э… — Это прозвучало жалобно и сладко. Рука Тэхёна накрыла ему рот, он навис над дрожащим любовником и приник губами к его шее. — Тише, мой ангел, — прошептал он, — умоляю, тише… Нас и так слышно, но прошу, не так громко… Чимин обнял его и закрыл глаза. Тэхён стал мягко лизать ему ухо, и это снова было пронзительно приятно. — Я хочу взять тебя, Чими, — тихо проговорил Тэхён, — я так давно этого хочу… Ты ведь не станешь мне противиться? — И он толкнулся пахом ему между ног. — Мой ангел, ты так прекрасен сейчас… Я не могу отпустить тебя… не могу оставить… понимаешь? Его голос дрожал от возбуждения, и оно, словно огонь, перекинулось и на Чимина. Тэхён снова и снова толкался, его член проезжал по снова наливающемуся члену любовника — и они оба знали, что сейчас будет. — Возьми меня, — прошептал Чимин. — Возьми, мой… омега… Тэхён глухо простонал и снова стал опускаться поцелуями по его телу, он оглаживал, вылизывал, а его пальцы нашли заветное место и толкнулись внутрь. Это… Чимин, замерший было в болезненном ожидании, коротко и изумлённо простонал. Пальцы Тэхёна — сразу два! — легко вошли в него, скользя по обильной смазке, и стали толкаться, медленно, глубоко, возбуждающе прекрасно! Это не было больно… Это не было больно, чёрт возьми! Но как… Чимина подбросило, он вскрикнул и тут же зажал себе рот рукой. — Что это! — выдохнул он, закатывая глаза от яростного удовольствия, пронзающего его раз за разом от того, что Тэхён, хрипло и жарко дыша ему в живот, толкался внутри него во что-то… невообразимое! — Что! Это! Тэхён не отвечал, он лишь прикусил ему тазовую косточку, потом другую и выпрямился, устраиваясь между его согнутых в коленях ног. Разведя их и чуть надавив на правую, Тэхён толкнулся в него, осторожно, неглубоко, немного болезненно, но… захотелось ещё. Член у него был мощным, точно не уступал по размерам члену Намхёна, но Чимин не чувствовал той страшной боли, которую успел испытать не раз во время такого вот действа. Тэхён смотрел на него напряжённо, пристально, пожирал глазами его мокрое от пота и слёз (откуда?..) лицо, на губы, приоткрытые в рваном дыхании, и входил всё глубже. Чимин не сразу понял, что он изо всех сил сжимает колени Тэхёна, упирающиеся в постель около его разведённых бёдер, но не отпустил, прогнулся в спине и выдохнул: — Ещё!.. Возьми!.. Меня!.. Словно очнувшись, Тэхён толкнулся сильнее, вошёл полностью и стал упоительно медленно, глубоко и страстно овладевать Чимином. Они дышали в такт, они постанывали оба — переплетаясь, ласкаясь голосами и ароматами, Тэхён не спешил — и Чимин извивался от наслаждения под ним, таким терпеливым и таким жаждущим. Ускорившись, набрав размах, Тэхён стал стонать чуть громче, отчаянно, коротко и страстно, а Чимин бездумно опустил руку на свой член и стал себя ласкать. Он смотрел в лицо Тэхёну и испытывал истинное удовольствие, ощущая, как хорошо этому человеку рядом с ним. Они подошли к новому пику почти вместе, оба забывшись в своих ощущениях, оба распятые своей страстью и жаждой: один — жаждой обладания, второй — жаждой отдаться и служить своим телом удовольствию другого. Их стоны слились в единый сладкий миг — и растаяли, заглушённые ладонями Тэхёна, который закрывал рот и себе, и совершенно ослабленному, разнеженному и не способному почти ни на что Чимину. — Тише, мой ангел… Тише… Мой воздушный… мой молочный… жасмин мой любимый… Чимин засыпал в объятиях — горячих и бережных — словно обновлённый, счастливый и приятно изумлённый этим своим счастьем. А голос того, кто теперь всегда будет рядом, потому что обещал и слов на ветер не бросает, мелодично напевал ему что-то — нежное и невнятное, но такое милое сердцу… — Спи, мой прекрасный, спи. Я буду беречь твои сны, я буду стражем у их ворот и не отдам тебя больше ни бурям, ни бедам, ни страху. Ты мой, ангелочек, так спи же спокойно на верной моей груди. За окнами первый снег... Ты знаешь, что он заметает следы печалей на сердце твоём? Он скроет дорогу — и нас не найдут. Мы скроемся в нём — и останемся здесь вчетвером. Ты, я, наш малыш и этот прекрасный снег, который сулит нам удачу и долгий путь — пусть к счастью, мой ангел родной… Так спи, мой Чимини, я рядом. Спи крепко, я сон твой храню. Спи сладко, моя любовь.