Pretty?

      Кайл помнит, как однажды Хайди прилюдно назвала Эрика Картмана хорошеньким. Конечно, как любой человек, знающий Картмана, он решительно ее не понимал. И был, разумеется, в корне с ней не согласен.       Эрик Картман — расист, нацист, сексист и тот самый человек, скормивший пацану его же родителей и заразивший нормального человека СПИДом — разве он мог быть, черт возьми, хорошим? Хайди явно что-то путала или, может, была под каким-либо воздействием со стороны Картмана, например, под гипнозом — Кайл был готов поверить в любую бредовую теорию, но точно не в то, что Картман действительно мог вызывать у кого-то приятное чувство умиления.       Кайл в этом убеждался чуть ли не каждый день, когда видел поведение Картмана и был свидетелем его почти ежедневных аморальных проделок. Человек, оскорбляющий другие национальности и вероисповедания, унижающий какие-либо меньшинства и использующий всяких наивных Баттерсов в своих коварных целях — уж точно не пример того, кого можно назвать хорошим. Хайди определенно была под чем-то.       Сейчас, смотря на перебранку друзей во главе с Картманом, Кайл лишь прокручивает у себя в голове вечную мантру: Эрик Картман не хорошенький. Он наглый, самодовольный, тупой мудак.       — Блять, жиртрест, ляг ближе к Кайлу, — Стэн чуть ли не шипит, видя, как Эрик своей огромной тушей уволился рядом с Кенни, тем самым заняв законное место Марша.       — Хватит быть таким педиком, Стэн, — Картман закатывает глаза и — ну, конечно — не спешит предпринимать какие-либо действия — продолжает смиренно лежать.       — Картман, заебешь, отодвинься! — Кенни подключается к разговору и старательно, но безуспешно пытается оттолкнуть Картмана от себя.       — Придержи свои пидорские наклонности для хиппи, нищеброд, я не любитель ебать парней! — Эрик фыркает. — И убери от меня свои грабли. Не хочу подхватить ВИЧ.       — Кретин, невозможно заразиться ВИЧом через прикосновения. Тебе ли не знать, — говорит Стэн и давит ухмылку, припоминания давнюю историю про зараженного СПИДом Эрика.       — Тогда тебе стоит осторожнее ебаться со своим ненаглядным.       — Завали ебало, Картман, и двинься уже ко мне, — Кайл не выдерживает: если честно, он уже достаточно сонный и уставший за день, поэтому выслушивать дальше эту тупую ссору у него нет никакого желания. К тому же, ему все же хочется, чтобы Кенни и Стэн лежали рядом друг с другом — парочка, все-таки — и Кайл готов пожертвовать своим личным комфортом ради друзей: готов спать в непосредственной близости с Картманом…       Картман — от него другого можно было не ожидать — моментально хитро щурится и кое-как перекатывается в сторону Кайла, освобождаясь место для Стэна. Тот, наконец, падает рядом с Кенни и благодарно смотрит на Кайла:       — Спасибо, чел.       Эрик же, придвинувшись как можно ближе к Брофловски, нарочито протягивает:       — Соскучился по мне, Каееел? Похоже, из педиков среди нас не только Кенни и Стэн.       — Заткнись, урод, — бросает Кайл и отворачивается к Картману спиной.       — Я, вообще-то, не сын твоей мамаши — значит, тот еще красавчик.       На это Кайл решает уже ничего не отвечать. Не хватало еще и дальше вестись на чужие провокации — это в любом случае бессмысленная и обреченная на провал идея, ведь Картмана переспорить удается далеко не всегда и не всем. Кайлу — да, безусловно, удавалось и не раз, но сейчас у него на это сил совсем нет: чрезмерно утомился.       Картман, не дождавшись ответа, вскоре замолкает, как и Стэн с Кенни. Наступает долгожданная тишина.       За окном стоит темная и глубокая декабрьская ночь. Блеклые звезды украшают черное небо. Единственным источником света в тусклой комнате является лишь лунный свет, пробравшийся сквозь зашторенное окно.       Кайл хмурится, понимая, что сна у него ни в одном глазу — мысли только о Картмане. О Картмане, негромкое сопение которого раздается где-то позади. Кайл пытается не обращать внимания на нераздражающий звук, но выходит плохо: в голове, наряду с вечной мантрой, проносится и ночное посапывание Картмана. Брофловски, чувствуя, что правый бок начинает несильно побаливать, переворачивается, оказываясь лицом к лицу с Картманом.       Свет от Луны почему-то падает прямиком на лицо Эрика, и Кайл невольно переводит на него взгляд: мягкие каштановые волосы оказываются разбросаны по подушке, глаза закрыты, — теперь в них нельзя увидеть красивый голубой цвет — рот слегка приоткрыт, а пухлые щеки — и без того зачастую имевшие алый окрас — сейчас пылают ярко-розовым оттенком. Кайл всматривается в эту картину, не решаясь опустить глаза ниже: на немаленькую шею и на чересчур свободную, даже для Картмана, футболку. Брофловски, словно прикованный, словно его удерживает какая-то непонятная магическая сила, все смотрит и смотрит на чужое лицо, и в его голове — всего лишь на одно единственное мгновение — проносится одна излишне простая, но удивительная в своей бредовости мысль, рассеивая извечную мантру:       «Ты знаешь… у тебя хорошенькое лицо».       И теперь краснеет уже и сам Кайл и натягивает на себя одеяло, закрывая пылающее лицо. Внезапная мысль, которая пронеслась в его голове стремительно и быстро и застала его врасплох, сейчас повторяется из раза в раз.       «Хорошенький, хорошенький… Эрик Картман — хорошенький».       И хочется приложиться обо что-нибудь головой, хочется засунуть эту мысль как можно дальше и забыть навсегда. Но получается лишь вспоминать лицо Эрика, освещенное лунным светом, и думать о том, что он — хорошенький.       Кайл задумывается: он сейчас под тем же всратым веществом, как и Хайди?