Часть 1
23 июня 2024 г., 20:59
Осеннее солнце пронизывало лучами покои особняка, причудливо рассыпаясь сквозь витражи готических окон. Графиня Воронцова растерянно смотрела на мужа и нервно теребила в руках кружевной платок. Светлые локоны её сиятельства отливали золотом в косых лучах заката.
— Жан, необходимо что-то предпринять! Vite! — воскликнула Ольга Анваровна, глядя на горничную в строгом тёмном платье и белоснежном фартуке, безжизненно распростертую у её ног.
Доктор Дешам ещё раз положил пальцы на шею несчастной девушки, пытаясь уловить биение пульса. Выждав паузу он сухо обронил:
— Hélas, c’est fini. Она скончалась.
Жан-Клод мрачно взирал на багровую лужу, растекавшуюся по паркету.
Ольга с брезгливой миной отступила на несколько шагов, оберегая атласные туфельки от подступавшего темного пятна.
— Позволь, но это… c’est inouï!— доктор Дешам вновь склонился над безжизненной горничной, изучая ее шею. — Ты же была сыта! Зачем же это… это ашарнеман? Expliquez-vous, enfin! Да говори же, ради Бога, что с тобой сделалось?
Лицо графини, прежде бледное, теперь напиталось живым, торжествующим румянцем, а губы, обагренные кровью, сообщали всему её облику вид истинно infernal.
Жан, чувствуя, как внутри него всё леденеет от этого возмутительного зрелища, перевёл взгляд с оживлённой, пышущей здоровьем Ольги на её жертву, бледную, словно мел.
— En vérité, я и сама не знаю, что нашло на меня, Жан... C'est au-dessus de mes forces...
Графиня, страшась встретиться взглядом с мужем, потупилась, рассматривая собственные руки. Изящные длинные пальцы её были отягощены массивными перстнями; элегантное платье цвета спелой вишни подчеркивало каждый изгиб ее стана, а на шее её сиятельства чернела бархотка, столь выгодно оттенявшая алебастровую белизну кожи.
— Вы знаете, кто я. Вы сами сделали это со мной. Неужели вы будете теперь меня презирать? — бросила она с затаенным вызовом.
Жан-Клод, доселе хранивший бесстрастие врача, наконец позволил себе тяжелый вздох. Он неспешно вытер пальцы батистовым платком, точно надеялся стереть вместе с кровью и само воспоминание о несчастной жертве, и обратил к жене взор, в котором холодная суровость мешалась с бесконечной, мучительной нежностью.
Он подошел к жене и, бережно взяв её за локоть, отвел от багрового пятна на паркете, а потом прижал к себе, будто стараясь защитить её.
— Оля, mon âme… — шептал он, и в голосе его врачебная твердость мешалась с безнадежностью. — Ты должна se vaincre, иначе la bête возьмет верх.
Ольга брезгливо поморщилась, высвобождаясь из его объятий, точно само прикосновение к жизни было ей в тягость.
— Я вовсе не желала ничьей смерти. Всё это бесконечно гадко... — проронила её сиятельство, окидывая комнату тем скучающим и отсутствующим взором, который так пугал и мучил его. — У вас такой savoir-faire в этих делах... точно вы совершаете некий tour de salon. А я пока так не могу. C'est la vie!
Дешам посмотрел на неё с той глубокой и безнадежной любовью, которая знает всё и всё прощает. Он понимал, что то, что она принимала в нем за «изящество», было не природным даром, а лишь плодом многолетней, мучительной discipline и того презрения к собственному голоду, которое он воспитал в себе годами страданий.
— Je vous en supplie, помните: вы — человек.
Клочья растерзанного кружева, точно подрезанные крылья белой птицы, выскользнули из пальцев Ольги и пали на ковер. Жан проводил их долгим взором; мучительный спазм перехватил ему горло. Ему почудилось, что в этом соре исчезает всё светлое и благородное, что еще связывало их с графиней.
— Я более не человек, Жан, — обронила она, и голос её прозвучал пусто, как эхо в склепе.
Она сделала шаг к нему, и в её голосе, вместо раскаяния, послышалась заискивающая, почти детская мольба.
— Но мы не можем... мы не должны допустить un scandale. Ты ведь поможешь мне? Sauvez-moi!
Дешам решительно проследовал в глубь покоев и, окинув их пытливым взором, остановил внимание на тяжелом ковре с густым ворсом.
— Я займусь телом, — распорядился Жан, — Вы же, Ольга Анваровна, faites votre possible.
Позаимствовав в людской грубый холщовый фартук, Ольга повязала его поверх своего платья и принялась собственноручно мыть полы. Жан, вопреки рассудку, залюбовался своей Оленькой: в том, как она склонялась, сохраняя девическую стройность стана и благородную прямоту спины, виделось нечто невыразимо трогательное.
Сердце его болезненно сжалось. Жан вновь воскресил в памяти ту злосчастную ночь, когда у него не достало душевных сил проститься с Ольгой навеки.
«Un pantin, un lâche! — клял он себя в мыслях. Не сумел отпустить ее чистую душу, обрек на это existence misérable...»
Имел ли он хоть малейшее право винить Ольгу, когда сам поступил с нею столь безжалостно? Ведь она могла бы безбедно и безмятежно доживать свой век, и не помышляя о существовании упырей и проклятии бессмертия.
«Всё бы тебе, Жанчик, баб портить», — любил говаривать с язвительной усмешкой старик Кривич, досконально изучивший натуру этого навеки застрявшего в смоленских лесах француза.
— Мне страшно, Жан. Старик говорил про какой-то «Договор»... — капризно вздохнула Ольга, заметив, как муж пожирает её глазами.
— Ну, полноте, тише… Хорошо, что в доме теперь не так много слуг, как было раньше, — Жан успокаивающе погладил графиню по спине. — Personne ne vous a vue?
— В доме — никто. Но во дворе... Окна были распахнуты настежь, — нервически перебила его Ольга. — Je n'en sais rien!
Она размылась тенью и бросилась к открытому окну в зеленой гостиной. Комната ещё была залита ярким светом, но солнце стремительно спускалось за горизонт. Вокруг графского дома не было ни души. Только ветер шевелил верхушки сосен. Листья на деревьях в саду начинали желтеть и постепенно устилать землю своим разноцветным ковром. Как же хорош был этот осенний вечер!
— Ayez pitié, Жан, не взирайте на меня с таким укором! И что же ныне — из-за какой-то soubrette, из-за вчерашней крепостной девки, меня, — графиню Воронцову — предадут казни?
— Reprenez vos sens, Ольга! — оборвал её Жан. — Прежде всего это человек.
— Allons donc… — Ольга пренебрежительно повела плечом, оправляя кружево на рукаве. — Будь на её месте un paysan robuste, он не поспешил бы так малодушно отдать Богу душу. А это — лишь безродная девчонка.
— Она пришла в наш дом, чтобы служить тебе... — возмутился француз, и в глазах его сверкнул холодный блеск. — Devant le Seigneur все равны! Кто был холопом, а кто noble de souche в те поры, когда Адам пахал, а Ева пряла?! Я уже говорил, что для света графиня Воронцова умерла. Теперь мы в полной власти Кривича. А он не делает различий между une comtesse altesse и кухонной девкой.
— Меня сожгут на костре? — шепотом спросила графиня, и в её глазах мелькнул истинный, животный страх.
К горлу Жана подступил горький ком. Он коснулся губами её ледяного лба.
— Лишь в том случае, ma chère, ежели полиция или хранители найдут обескровленный труп. А я отнюдь не намерен доставлять им подобного удовольствия.
Жан выдержал тягостную паузу, лихорадочно выстраивая в уме план действий, а затем произнес отрывисто, тоном, не терпящим возражений:
— Je vous en prie немедля облачаться в дорожное. Мы отправляемся на une petite promenade sur l'eau.
Октябрь неумолимо отходил в небытие, уступая место ноябрю — самому ненавистному месяцу маркиза Дешама. Месяцу обретения его тягостного бессмертия.
Вечерами воздух уже дышал ледяной прохладой, а потому Ольга облачилась в чёрную накидку с глубоким капюшоном, скрывавшим её лихорадочный блеск глаз. Жан-Клод, набросив поверх визитки суконную крылатку, вышел во двор, неся в руках свернутый ковёр, скрывавший несчастную жертву. Супруги положили передвигаться с тою нечеловеческой быстротою, на какую была способна лишь проклятая небом нечисть. Никакие породистые рысаки не могли бы ныне состязаться с ними в беге.
Ветер яростно взвыл, когда Жан и Ольга пронеслись по дороге в сторону озера. Сумерки уже спускались на землю, и редкие путешественники могли различить лишь тёмные тени. Лошади храпели, чуя приближение живых мертвецов, а их всадники тревожно оглядывались, думая, что вокруг рыщут волки.
Жан погрузился в свои мысли, становясь всё мрачнее с каждым взглядом, брошенным на Ольгу.
Неужто она не понимает всей бездны содеянного? Неужто ей воистину всё равно? Перед ним в лодке восседал монстр, гальванизированный его собственной волей, облечённый в атлас и кружево. Весь их призрачный Эдем, их вечность на двоих ныне безвозвратно тонула в свинцовых водах озерца, затянутого гнилостной тиной.
Графиня же, напротив, обрела полнейшее душевное отдохновение, едва лишь импровизированный саван канул в бездну. Ольга облегченно выдохнула и кокетливо, с тою хищною грацией, что ныне заменяла ей прежнюю стыдливость, улыбнулась супругу.
— Mon chevalier sans peur et sans reproche, Жан, — кокетливо произнесла она.
Дешам устало провел ладонью по лбу, тщась выдавить из себя подобие ободряющей улыбки. Холодный рассудок врача вновь брал верх над чувствами.
— Мы лишь на время отвели от себя удар, mon âme, — сухо проговорил Жан, озираясь по сторонам с подозрительностью затравленного зверя. — За нами наверняка ведется une surveillance occulte.
Озерная гладь лежала пред ними как на ладони, однако в прибрежных зарослях мог затаиться соглядатай, и даже самый безобидный, на первый взгляд, удильщик представлял ныне смертельную угрозу.
«Прикусить бы и его заодно, да и отправить вослед девке в пучину... Или не брать греха на душу? Дедуля подобных эскапад решительно не одобрял», — мелькнуло в холодном уме доктора.
Ольга беспечно повела плечом и с кокетливой негой провела пальцами по щеке супруга, недвусмысленно намекая на продолжение свидания. Но, вопреки чаяниям графини, Жан-Клод застыл, взирая куда-то в туманную даль с истинно траурным выражением.
Лодка мягко ткнулась в берег, и Жан подал руку своей спутнице. Ольга вознамерилась было сойти на причал своею неторопливой, исполненной достоинства поступью, но Дешам внезапно подхватил её на руки, и в мгновение ока свист ветра заглушил все звуки.
Жан нёс Ольгу, точно матерый волк похищенного агнца. Ему до боли хотелось обладать ею, хоть на краткий миг стяжать иллюзию жизни и свободы. Бесконечно прекрасная в своей непостижимой прелести, графиня Воронцова была для него и неизбывною мукою, и сбывшейся грезою о счастье.
Нет, они не могли утратить всё в одночасье. Это представлялось немыслимым! Вот она — живая, пышущая силой, с соблазнительно вздымающейся под корсетом грудью, с алчущими устами, рожденными для его лобзаний.
Жан резко замер на пороге особняка, едва не сорвав с петель массивную дверь, и бережно опустил её сиятельство на шелковый диван в гостиной.
— Je ne te céderai à personne. Слышишь ли? Ни самой смерти, ни Хранителям, ни силам небесным… — жарко и сбивчиво шептал он, склоняясь к её лицу.
— Quel nigaud... Какой же ты у меня дуралей и глупый мальчик, Жан, — томно выдохнула графиня.
Ольга ещё что-то говорила, по привычке перейдя на французский язык, а потом могла только сладко стонать. Губы маркиза ласкали её, не пропуская ни одного уголка восхитительного тела. Ольга смеялась, когда усы Жана щекотали молочно-белую кожу. Парижский говор француза рокотал, будто волны прибоя.
Ольга была на седьмом небе от счастья, испытывая подлинное блаженство. Именно этого она всегда и хотела. Напор страсти, опасность, на грани жизни и смерти. И рыцарь без страха в упрека, который обрушит небеса на землю ради её поцелуя.
Горничная была забыта. Полы у лестницы давно просохли и кровь не взывала к расплате. Два тела сплетались, мучительно и сладко терзая друг друга. На спине Жана протянулись свежие раны от острых ногтей. Ольга не щадила своего любовника. Жан припал к ее шее, сделав отметку у ключицы, нежно посасывая мраморную кожу и оставляя дорожку из следов своих зубов. Графиня вздрагивала, испуская стоны столь сладострастные, что разум лекаря окончательно помутился. Неутомимый вампир распростёр свою избранницу на изящном рекамье, и под сводами залы еще долго множилось эхо их безумного соития.
Ольга оседлала Жана, воцарившись над ним. Тот взирал на неё снизу вверх, не в силах отвести взора от чарующего тела с тонкою талией, крутыми бедрами и полною, совершенной грудью. Неужто сие сокровище принадлежит ему одному? За какие заслуги ниспослана такая награда несчастному французу, затерянному в сем чуждом и безжалостном к иноземцам краю?
— Старый развратник, — истомно выдохнула Ольга, густо заливаясь румянцем, когда маркиз Дешам, увлекши её на ковер, припал устами к сокровенному гроту страсти и в который уже раз за сей долгий вечер вознес её к вершинам неземного упоения.
— И я неизменно предан тебе, ангел мой, — с благодарным сиянием в очах отозвался Жан, медленно облизывая губы, на которых еще трепетал жар её естества.
Солнце давно миновало черту горизонта, погрузившись в пучину ночи. В покоях воцарился вкрадчивый полумрак. Жан-Клод затеплил свечи, но от их неверного мерцания тени в углах залы лишь обозначились резче, точно притаившиеся соглядатаи. В огромном доме воцарилось безмолвие: ни единого звука, ни шороха притаившейся жизни, ни одной живой души, кроме них двоих, отринутых миром...
Жану почудилось в ту минуту, что именно таков их подлинный удел — удел отверженных и проклятых самим небом. Каким невыразимым безумием была надежда, что ему, упырю, удастся стяжать земное счастье с живым существом! Ошибкою, роковой и непоправимой ошибкой виделось теперь их венчание и сама дерзкая попытка вырвать Ольгу из хладных объятий смерти. Да, она не истлевает в могиле, но разве алкала её душа участи безжалостной хищницы?
Маркиз Дешам воззрился на графиню с бесконечным состраданием, точно на скорбную главою, пораженную неизлечимым недугом.
— Ma pauvre amie... — сокрушенно выдохнул он. — Не того я желал для тебя, Dieu m'est témoin Но ныне ничего уже не переменить. Мне необходимы твои bijoux, душа моя. Fais-moi cette grâce, собери их для меня.
Ольга лишь безучастно повела плечом.
— К чему и спрашивать об этом? — пробормотала она, извлекая последние черепаховые шпильки из своей вконец расстроившейся прически. — Tout mon bien est à toi, как и я сама.
Жан облачился в просторный турецкий халат, стянув его на талии тяжелым витым шнуром, и принялся поспешно подбирать разбросанные по ковру предметы туалета.
Ольга же по-прежнему возлежала, являя взору совершенную свою наготу без малейшей тени смущения. Жан горестно вздохнул, сознавая, что невозможно до бесконечности предаваться одним лишь любовным восторгам; он принес из опочивальни воздушный кружевной пеньюар. Нежный и теплый шелк окутал плечи графини, целомудренно скрывая её прелести и вместе с тем коварно подчеркивая соблазнительные округлости её стана.
Жан взирал на неё, втайне предвкушая, как вновь станет упиваться обладанием Ольгой в наступающих ночных сумерках. Однако ж ныне следовало отложить амурные помыслы: надлежало безотлагательно разрешить их маленькое затруднение, грозившее обернуться для них великою бедою.
— Пропажу горничной неминуемо заметят, — с ледяным бесстрастием начал Жан, хотя внутри него всё содрогалось от омерзения к самому себе. — Бредихина надлежит умилостивить, дабы сей чиновный желудок в полной мере ощутил вашу ценность. Разумеется, он кормится приношениями Кривича, но породе этой всегда мало. Он не найдет в себе сил отринуть un supplément de pension. Посуди сама: ежели тебя предадут экзекуции, малые сии дары иссякнут, и — et voilà! — наш Хранитель уже кровно заинтересован в том, чтобы похоронить сие дело в архивах…
Жан замолчал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Образ несчастной девушки, чья жизнь оборвалась столь нелепо по его вине, стоял перед глазами, точно немой укор.
— Вернее всего будет пустить слух, будто твоя горничная отбыла в Москву к тетке, — продолжил он, чеканя слова, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Le conseiller d'État… не станет поднимать шума из-за какой-то servante. Хотя, признаться, вся эта fâcherieневыразимо мерзка.
Жану было невыносимо от самого себя, от этой необходимости входить в постыдный торг с существом, которое он презирал всей своей вечной душой. Бредихин — этот ничтожный отпрыск рода, что в былые времена с садическим упоением истязал Жана в сырых подвалах, — теперь должен был стать его сообщником.
«Господи, до чего же я пал, — пронеслось в его сознании. — Покупать тишину у палача, бросая ему кость, точно голодному псу...»
— Можно ведь и вовсе зачаровать Хранителя. Ты знаешь, что теперь я могу это сделать, — запальчиво вставила Ольга.
— N’y pense même pas! — отрезал Жан, и в голосе его лязгнул металл. — Ты еще слишком неопытна в тонкостях du magnétisme. Я запрещаю тебе. Как муж, как тот, кто тебя создал. Это может тебя погубить.
Графиня капризно повела плечом, а Жан отвернулся к окну, борясь с желанием собственноручно раздавить этого Хранителя, чье само существование напоминало ему о самых позорных страницах его долгой и мучительной жизни.
— Жан, — прошептала она, — ты столь болезненно принимаешь к сердцу кончину этой несчастной девицы. Но ведь мы могущественные бессмертные создания. А люди наш источник пищи.
Жан приложил тонкий палец к её губам, налагая обет молчания.
— Ты должна понять... Наш способ существования, то, что мы пьем кровь, лишаем людей жизни, можно загладить, оправдать, лишь принося большую пользу…
— Que dites-vous là?
— Люди равны перед Богом. Помещики строят школы для крестьян, больницы. И это окупится. Больше не будет никаких революций, — упоённо вещал Жан, расхаживая по комнате, — Просвещение! Гуманность! Никаких войн, люди стали слишком умны, чтобы убивать друг друга. Я мечтаю о том, чтобы профессия военного врача канула в лету. Ты даже не представляешь, что такое сhirurgie de campagne Это немыслимая жестокость, — Жан коротко застонал, будто в ушах вновь раздавались крики и стоны сквозь канонаду рвущихся снарядов. — Но теперь конец. Мы с тобой увидим другой мир...
Жан снова сел на диван и взял Ольгу за руки, покрывая их поцелуями.
— Всё вокруг изменится. Поэтому так важно сохранить в себе d'humanité…
Графиня терпеливо выслушала сбивчивый нравоучительный монолог мужа и заботливо расправила воротник его халата. Бедный французский идеалист. Какая польза? Есть хищники и есть жертвы, высшие и низшие, так было всегда и так будет всегда.
— Ничего не изменилось и не изменится, — со скучающим видом зевнула Ольга, — Три десятка лет уже прошло, как император освободил крестьян. Кстати, ты помнишь, как его отблагодарили? Взорвали на улице бомбой. Я могу только одно тебе обещать: мы с тобой будем любить вечно. Посмотри на меня, Жан.
— Я люблю тебя, Оленька.
Жан отправил Ольге воздушный поцелуй, и графиня ответила ему тем же. Звук отразился эхом от стен. Особняк напоминал склеп. И даже треск огня в камине и пылающие свечи не могли победить могильный холод, ползущий из всех углов.
— Осень в этом году будет особенно ужасной, — глухо произнес Жан, подбрасывая дрова в камин.
— Jean, puis-je compter sur ton aide? — спросила Ольга, доставая платье из гардероба. — Qui va désormais lacer mon corset? Носить воду для ванной, отдавать вещи прачке?
— Конечно, ma chérie. Мы с дедулей всегда обходились своими силами.
Жан принялся помогать наводить порядок, задумываясь о том, что даже если и подметать двор в ближайшее время придётся тоже ему, то это лишь наименьшая из предстоящих им бед…
