Пепелище

— Приступить к эвакуации личного состава, — Армитаж крепче сжал хватку за спиной, чувствуя, как суставы на кисти болезненно прижимаются друг к другу. — Генерал… А вы? — лицо майора Митаки отражало, по крайней мере, половину вариаций ужаса, присущему текущему положению дел. — Что из этого Вам не ясно, майор? «Личный состав» или «эвакуация»? — Хакс исподлобья кинул едва ли не презрительный взгляд, — приступайте. Допхельд всё понял, дважды повторять необходимости не было. За понятливость генерал его ценил. — Слушаюсь, — майор приложил руку к головному убору в заученном жесте, ведь нельзя обманывать ожидания командира, пускай это и не возымеет последствий. Шевеление на мостике, звуки протестов особенно фанатичных или преданных личностей генерал оставил за створками дверей. Шипение пневматики оставило негромкий гул за собой в ушах, напоминая о старой контузии. Армитаж её заработал ещё на заре своей карьеры, когда Первый Орден лишь набирал свою силу. В те дни покалечить собственное тело не звучало, как идея умалишенного, промытого пропагандой. Их было слишком много, чтобы не принять данное за общественную норму. Полученные тела, самый совершенный инструмент для свершений, они оставляли без остатка ради… чего, собственно, ради? Судьбой был дан сад с миллиардами троп. Каждый протон — искусство, воплощенное в частицу чего бы то ни было. Не важно, изумрудные воды Эриаду или черные, как смоль, глаза напротив. Это не было ошибкой Силы, недописанным программным кодом в мироздании. Не было, конечно же не было, в отличии от тянущих ношу прошлого столетия недоносков. Вгрызающихся в едва затянувшуюся рану, вырывающих куски нежного мяса, только-только наросшего на скелет раненного зверя где-то за десятки парсеков от их родных планет. Их жажду крови было невозможно осознать, но пришлось принять. Хакс не торопясь шёл по опустевшему коридору, прислушиваясь к звуку своих шагов. Тишину монотонно разрежало гудение палубного освещения, не прерываемый привычными шагами патруля. Грудную клетку сжало, Армитаж болезненно поджал губы. Из открытых дверей в каюту на него смотрела перевернутая вверх дном прихожая, пара туфель на высоком каблуке и забытая перчатка от парадной униформы у самого порога. Вперив взгляд в пол, он ускорил шаг. След чьей-то жизни, ещё вчера здесь продолжавшейся, вынести представлялось на грани человеческих возможностей. В собственную каюту генерал вошёл без трепета. Буднично. Его же смена уже окончена, привычка задерживаться давно засела в подкорках сознания. Сегодня ничем не отличается от вчера и позавчера, и двух дней назад. Армитаж положил кепи и перчатки на полку, прошёл к санузлу, чтобы обнаружить чашку с недопитым каффом. Он обещал себе помыть её по возвращению, а офицерское слово не бывает дано беспричинно. Стоило открыть кран, как дредноут сотрясло. Осколки кружки разметало по дюростали, на что генерал с толикой жалости опустил глаза к ногам. Посудина пережила практически всё, неизвестно откуда взявшись в дни учёбы в академии, и так бесславно окончила своё существование. Генерал присел, чтобы собрать стекло, потянулся в угол. — Да к криффу, — мужчина выровнялся, пнул носком сапог остаток ручки, прежде чем выйти из помещения. Всю жизнь приходилось бродить будто в одной и той же луже, сталкиваясь с практически идентичным скриптом в виде разбитой посуды или залегшими тенями под глазами. Конечно не буквально, Хакс усмехнулся столь метафоричному ходу своих мыслей. Остановившись в проходе, Армитаж окинул взглядом своё пристанище. Этот безликий кубрик он неиронично называл своим домом. Привыкший с раннего детства к отсутствию уголка, в котором было бы позволено излить душу и быть слабее обычного, Хакс не придавал ни значения, ни уюта стенам, окружавшим его. Единственное место, хранившее почерк человека, которому оно принадлежало, полки над рабочим столом, было заполнено разного рода мелочами, накопившимся за годы службы. Трофеи, ласково названные сувенирами, наградное оружие, схема базы «Старкиллер», ведь рука не поднималась избавиться от того, что имело статус смысла жизни на протяжении нескольких лет, и несколько голографий с крайне важных мероприятий. На одной из них Армитаж задержал внимание. Выпуск из Академии. Генерал невесело усмехнулся. Из юношей и девушек, смотрящих на него с изображения, таких уверенных в том, что худшее уже позади, в живых остались единицы, которых можно было пересчитать на пальцах одной руки. Мир давал убежденным взять своё, но их тела стали лишь материалом для новых инженеров реальности. Гордые и смелые, они не боялись смерти, закалённых огонь не пёк, и погибали они героями. В счастливых лицах некоторых читался немой вопрос: «А почему мы, а не ты?». «Почему я, а не ты, Армитаж, какого хрена?» — буквально кричали глаза темноволосого парня, стоящего рядом с Хаксом на том голофото. Генералу свело живот от нахлынувших воспоминаний, вот уж он точно не думал. Что курсантская влюбленность вспомнится… сейчас? В моменте, когда все карты вскрыты и проигрывать уже нечего. Мужчина поджал губы, возвращая вещицу на место не сколько по необходимости, сколько по привычке. Ещё чего не хватало, раскидываться на сантименты, будто ему пятнадцать. Армитаж фыркнул, вторя своим мыслям. Даже в пятнадцать у него не было такой роскоши, как проживания эмоций, и всё благодаря папаше. Чья-чья, а его кровь на руках не ощущалась тяжёлой ношей. Напротив, Хакс носил её с гордостью, словно одну из многочисленных медалей. Мама бы не похвалила за то, во что превратился её мальчик. Столь фоновая мысль о матери прошлась острием клинка вдоль позвоночника, осев нервным клубком в районе поясницы. Последние несколько недель она часто снилась. Такой, какой Армитаж её запомнил: с грустными блеклыми глазами, гладящей его по голове. Хотелось столько у неё спросить, но даже сквозь сон слова застревали, не оформляясь в предложения. Нет, она бы точно не похвалила за всё содеянное. Ни за ковровые бомбардировки, ни Хосниан-Прайм; сказала бы, что он такой же больной ублюдок, как и его отец. Осознание не повлекло за собой раскаяние, но какой же это сюр. Обстоятельства привели к тому, что Армитаж в него нырнул, вместо того, чтобы созидать и строить жизнь. Только сейчас, спустя минут десять, генерал обратил внимание, что комлинк не умолкал. Доклады и команды по общему радиоканалу сыпались одна за другой в попытке организовать поспешное оставление обреченного судна. Всё же. Работа была проделана титаническая, если офицеры подразделений даже в таком положении выполняют свои функциональные обязанности, когда имели возможность обрести призрачный шанс на сбережение своих жизней. Хакс мельком глянул в иллюминатор, практически игнорируя вспышки корабельной артиллерии. Первые судна пошли, сопровождаемые эскортом истребителей. Судьба их слишком предсказуема. Освещаемые ближайшей звездой, борта имели ожидаемо небольшую вероятность выйти в гиперпространство до того, как безымянный лихач на крестокрыле или иной другой консервной банке парой залпов заберет столько жизней. С тяжестью на сердце, Армитаж нервозно выпрямил спину, обращая взгляд к боевым трофеям. Всего всё равно не уместить, на этой полке складировались только особенные экземпляры: старинные или же принадлежавшие отличившимся деятелям. Особняком от нескольких бластеров и кортиков лежал потрепанный световой меч времен Республики. Даже попасть в руки Хаксу тому пришлось несколько нестандартно, а через правителя полудикой планеты, на которой, очевидно, имел функцию некого сакрального предмета. Генерал думал достаточно долго, к какой категории собственноручно созданной классификации личных вещей отнести столь любопытный «сувенир», но с учётом потерь, которые понес Штурмовой корпус, было решено приписать к трофейному оружию. Холодная сталь легко легла в руку, Армитаж крепче сжал хватку на рукояти, будто примериваясь к балансировке перед использованием по назначению. Странно, что он этого не делал до сегодняшнего дня. Странно что не освоил даже базовые навыки обращения, хотя бы для удовлетворения собственного интереса. Видимо, был слишком занят вещами, в секунду потерявшими какое-либо значение. Дредноут, оставленный практически без управления, ощутимо накренило, выводя на курс спутников планеты, отчего Хакс свободной рукой вцепился в столешницу в попытке устоять на ногах. Теплые лучи залили пространство каюты, мягкими полосами падая на застеленную кровать и пол, упали на спину. Светит, да не греет. Что ж за несправедливость. Армитаж вперил взгляд себе под ноги. Всё это прекрасно, если упускать из внимания то, что тактическая обстановка не оставляла ни единой лазейки и здесь осталась горстка крайне преданных военному делу людей, да он сам. Выход? Да какой, к криффу, выход. На алтарь Первого Ордена было положено всё, он сам в первую очередь. Жить надеждой на реставрацию былого великолепия? Нет, это стоит оставить инфантильным придуркам, вроде Кайло Рена, оставившем всё ради его пресловутой Силы и мусорщицы. Стоило его пристрелить ещё тогда, в тронном зале. Почему тогда дрогнула рука? Почему помедлил? Вспышка гнева и ненависти к себе не заставили себя долго ждать. И если второе оставалось неразлучным спутником на протяжении многих лет, то с первым Армитаж дело имел крайне редко. Да что его остановило? Животное чувство, взыграли гормоны. Надежда на что-то в ближайшей на тот момент перспективе. За это пришлось заплатить. И заплатить настолько дорого, что теперь не расквитаться. Хакс выдохнул, перекладывая рукоять клинка в левую руку. За его ошибку расплатились другие, всей галактике рано или поздно придётся уплатить за его секундную слабость. Дороговатой выходит цена того, что какой-то идиот поверил в то, что может быть не просто костлявым телом, а чем-то большим, хотя бы для ещё большего придурка с сдвигом по фазе и проблемами с ментальным здоровьем. — Да пошёл ты на хрен, Рен, — Армитаж просипел, будто далёкие звёзды за плексигласом точно передадут это адресату, — пошёл. На хрен. Положив меч на стол, Хакс оперся о торец и потянулся в карман галифе за портсигаром. Он не имел привычки курить в помещении, не отведенном для таких целей. Но уже особой разницы нет, так ведь? Сомнений в том не было. Затягиваясь, генерал зажал зубами фильтр и вернулся к старой джедайской безделушке. От Ренового клинка в этом отличалось почти всё: от внешнего вида до общего впечатления, вселяющего уверенность в надёжности, а не ощущение, что вся конструкция в любой момент то ли развалится, то ли рванёт. Покрутив в руках оружие, Армитаж выдохнул дым, предсказывая, что через пару секунд начнёт мерзко пищать пожарная сигнализация. Так и произошло. Однако, внимание привлекло иное. Промелькнувшие в иллюминаторе крестокрылы очевидно заходили на пусковые рубежи. Генерал мрачно усмехнулся, туша окурок о корпус уже бесполезного датапада, прежде чем дредноут содрогнулся от взрыва в районе машинного отделения. Первый, недолгая пауза, второй, значит третий будет примерно через такой же промежуток времени. — Много вам чести будет, — перекинув рукоятку эмиттером к себе и нащупав кнопку активации, генерал последний раз глянул на осколки своей бесцельно прожитой жизни, — слава Первому Ордену, ублюдки. Изумрудного оттенка лезвие пронзило где-то в районе солнечного сплетения, колени Армитажа мгновенно подкосились и жутко потянуло выблевать весь выпитый за последние десять часов кафф. Кто же наврал, что обожжённых не печет огонь. Пек, кровь же запеклась мгновенно. Да так, что даже не болело. Как могло болеть у того, кто провёл жизнь, будто переползая болото, когда ноги уже стали костьми с остатками плоти. Проведший всё отведенное время в попытках прыгнуть всё выше, он сгорел, оставляя по себе лишь гнилое пепелище.