Понимание

Хантер появляется неожиданно, ночью в начале зимы, когда льды покусывают заброшенный город наверху, без какого-либо предупреждения до, как делал это всегда. Весь в ранах от зубов и когтей наружных чудовищ, в потрёпанном, отслужившим своё обмундировании, присыпанный белым снегом, что в сумраке походил на пепел. И, конечно, всё так же с этой абсолютно раздражающая улыбкой поверх испечённой шрамами кожи. Мельник тогда не удивляется совершенно, привыкший к вечным восстаниям этого человека из мёртвых. Он уже и не считает даже, давно уже сбился со счёта, не припоминая сколько такое было и не строя пустых надежд, что Хантер решит пожалеть его старое сердце. Потому что тот весь из себя такой – сплошная неожиданность и спонсор инфаркта друга в пятьдесят четыре. На таких, выбравшийся из лап смерти людей, негласно принято смотреть соответствующе – с восхищением, с юношеским непонимания и от того бесконечным почтениям и искрами страха перед неизвестным, когда инстинкт самосохранения велит замереть; и не то чтобы это было лишено смысла. Хантер был живой легендой, молва о которой шла далеко впереди его собственных шагов. Его называли могучим и непобедимым воином, чьи руки по локти в крови ради покоя простых людей, не редко добавляя в набор достоинств и присущую сталкерам жестокость. Им пугали младших, под мерный треск костра складывая байки. Про него бывалые вояки рассказывали молодым бойцам, в пол голоса рисуя предупреждения. У цепного пса бешеный взгляд и бесконечная жажда крови. Не отводи взгляд, даже стоя позади, он уже увидел тебя. Тихо отходи назад, подняв руки, если ты не его враг. Иначе – готовься к смерти. И самое главное, никогда не вреди Полису, – там его ложе и руки, не отпускающие поводок послушного пса. Мельник обернулся и посмотрел в сторону кровати. Хантер, во всю мощь спартанского тела развалившийся на его кровати, был в наименьшей степени цепным псом, походя скорее на очень наглого кота-бродяжку, которого привели домой и разрешили согреться, а он решил остаться там навсегда. В еле заметном мерцании керосиновой лампы на белой постели вообще сложно было угадать человеческий силуэт. Её света не хватало, чтобы разглядеть в чёрной тени дикий взгляд и поводок. Но мужчина знал, что это всё там было: и взгляд, и поводок, который вообще был бинтами на очередной ране, и наглая улыбка, наверное, никогда не сходящая с лица сталкера, и совершенно невыносимый характер, который Мельник просто без памяти обожал. Всё было там, на этой кровати, расслабленно потягивающееся и не отводящее взгляд. – Скучал? – выходит тихо, почти шёпотом, с присущей сталкеру очаровательной хрипотцой. Мельник откидывает документы в дальний угол стола, к прочим, точно так же отложенных на потом, стопкам. К кровати подбирается нарочито-медленно, улавливая в глазах напротив отблеск недовольства. – Чертяка поганый, в могилу меня свести собираешься? – полковник хмурит брови, похожие на два острых клинка и смотрит исподлобья. А не рычит только, разве что, из-за особенностей строения голосовых связок. – Скучал. – то ли отвечая на свой же вопрос, то ли говоря о себе, – Мельник не уверен, что его друг сам решил что именно, – Хантер притягивает его к себе. Излишне невинно, слегка касаясь чужой ладони, почти не прилагает усилий, но человек напротив всё понимает и без слов. Давняя дружба, так сказать, требует. – Скучал. – на усталом выдохе подтвердил мужчина. Невозможно было ответить по-другому, если только соврав, чего делать решительно не хотелось. По этому человеку просто невозможно было не скучать. Хантером увлечься было легко, он весь из себя такой – таинственный, притягательный и чарующий. А главное – сильный, очень сильный, что больше всего ценил Глава Ордена. Но то был другой – полковник, переживший войну и увидевший закат цивилизации. Но в такие моменты, когда их руки нежно соприкасаются, – или когда его ладони мягко сжимают бёдра, когда невесомо очерчивают линии сильного тела, когда пересчитывает ещё на удивление целые рёбра, когда оглаживает шею, – когда он – просто он, просто Мельник. Вся его любовь тогда перетекает из сердца в кончики пальцев, стремясь запомнить и запечатлеть каждую неровность шрамированной кожи. Разумеется, Хантер знал о своей привлекательности. Знал так же и о том, что Мельник хотел бы забрать всю эту красоту себе, спрятать понадёжнее от мутантов и чужих глаз, лишь бы только никто не смел даже думать прикоснуться к сталкеру так, как это делает его давний друг. И упивался этим с рвением голодающего и жаждой застрявшего в пустыне. Хантер смотрел выжидающе, снизу вверх, когда Мельник снимал с него снаряжение, бормоча что-то под нос про грязь на постели. Когда взгляд друга скользил по каждому изгибу, мысленно прикасался к каждой шероховатости, следил за мерным дыханием, Хантер встречал его взгляд своим покорным, готовым на всё. Улыбался, уже не нахально, а скорее мягко, когда «мысленно» переросло к ощутимым действиям, словно бы и не понимая совсем. Мельник на это только ухмыляется, позволяя возбуждению окутать всё его тело, как лесной пожар, как необузданная стихия. В глазах на против плескался точно такой же огонь. И тело сталкера всё охотнее поставлялось под прикосновения Мельника. Всё он понимал.