Twa corbies

His hound is to the hunting gane, His hawk to fetch the wild-fowl hame, His lady’s ta’en another mate, So we may mak our dinner sweet.       © Шотландская народная баллада       — Рози, моя прелестная! Смотри, я не с пустыми руками, я принёс подарок, — не без горделивости зовёт Аластор, снимая с плеча ружьё и разворачивая борт пиджака, — тебе понравится. Рози спускается навстречу со второго этажа, перешагивая через ступеньки и придерживая юбки, протяжно вдыхает, почуяв запах внутренностей, плоти и крови, — его и чужой, смешавшийся воедино, — и посмеивается:       — В другой раз гляди, чтоб не назвать меня так при старухах. Удачная была охота?       — Плохая, никого толком не выследил. Только одну гончую графа-губернатора Лаболаса пристрелил, из молодняка. Впрочем…       — У-у. Одну, значит? Оно того не стоит, — осуждает Рози, рассматривая его руки: руки искусаны, одна ободрана до сухожилий, и, наверное, на них останутся шрамы, — видимо, Аластор инстинктивно прикрывался, пока собака терзала их, вонзая клыки до костей и норовя добраться до горла. — Спасибо, оставь собачатину себе. У меня ещё кабанье мясо не доедено.       — Эй-эй, дорогая, погоди! Ты же не посмотрела, что я принёс.       — Кр-ро! Рози всматривается в маленькую добычу, — поначалу она принимает её за мокрую собачью голову, отрезанную на память об охоте, — и вскрикивает, когда вслед за клювом и парой чёрных глаз на неё оборачивается третий, блеснувший на затылке.       — О-ох, почему не сказал сразу? Аластор смеётся, явив миру все свои клыки:       — Ха, так ведь эффект был бы не тот! Рози торопливо выхватывает из его рук пернатую ношу, прощупывает грудную клетку: в порядке ли рёбра? — и поднимает перед собой, поддерживая расправленные, короткие ещё крылья. Трёхглазый ворон, — низший из птичьих демонов, воронёнок, недавний птенец, — крутит головой, поначалу изучая её бледное лицо, чёрные соболиные брови и пару птичьих черепов среди перьев на шляпе, и лишь затем — убранство дома.       — Ну, Рози, каков он? Что думаешь?       — Слишком спокойный. Может, больной?       — Пригрелся, вот и спокойный.       — Подарки начал носить, тоже мне. С каких пор ты стал таким сентиментальным, Аластор? — любезно интересуется Рози, подставив запястье под четырёхпалые лапки воронёнка: впрочем, тот лететь никуда не спешит. — Решил, что на девятом году службы нам пора завести ребёнка?       — Боже, нет, мы бы были скверными родителями! Просто хочу поблагодарить за твоё... гостеприимство.       — За то, что я тебя не сожрала? Значит, захотел расплатиться, поэтому принёс в дом ещё одного нахлебника? Поистине вы щедры, господин Аластор!       — Вот-вот. Благодарю, что не сожрали меня, госпожа Рози, — преувеличенно-учтиво кланяется Аластор. Рози, пошарив в кармане платья, достаёт кусочек вяленины, — воронёнок тут же хватает его, ущипнув за пальцы сквозь перчатку, и спархивает на ставень. Рози смотрит, как птенец терзает еду клювом, и притрагивается к вороньим черепам на шляпе: Чернушка покинул её в начале прошлого века, а Шахор, Господин, — два года назад, когда поседел, зачах от коросты, перестал есть и догорал, как свеча.       «Аластор, забери Господина себе! Ему недолго осталось жить, — упрашивает Рози, гладя дряхлого демона по голове. — Можешь сжечь, можешь сварить, можешь скормить псам или детворе, только принеси мне его голову. Или череп».       «Господина? Фу. У него вши и короста, не собираюсь я эту дрянь подхватывать, — брезгливо бросает Аластор, застёгивает истёртые на швах манжеты и оглядывает себя в железном зеркале перед выходом. Аластор придирчив к собственному внешнему виду не меньше, чем в прежней жизни: его не смущают ни шерсть, ни зрачки, ни проросшие с недавних пор молодые рога. — Дай ему умереть».       «Бессердечная скотина! Я знаю этого ворона сорок восемь лет».       «Ворона тебе жальче, чем грешников на Жатве?»       «Выходит, что жальче, — чрезмерно-мило улыбается Рози во все зубы, когда ворон скоблит клюв об её запястье. — Тебе напомнить, какова я?» Аластор улыбается ещё очаровательнее: впрочем, это больше похоже на издёвку или такую же угрозу, — потирает шею ниже затылка: с недавних пор у него начали расти рога, как положено у оленей, и заныл не привычный к лишней ноше хребет, — мимоходом бросает «ты сентиментальная» и покидает поместье Рози, по-джентльменски махнув на прощание. Господин умирает на руках хозяйки, и Рози закапывает любимца возле родника, отрезав ему голову и маховые перья, — в корнях Древа, там, где сквозь трещины коры струится солёный сок, — а затем, медля уходить, снимает сапоги и зарывается пальцами в рыхлую чёрную землю, полную костей. Рози любит наряжаться в платья до самого горла, но теперь она, оставленная наедине с утратой, ощущает себя неловко даже в своих привычных доспехах: так было всего лишь дважды, — когда её поцеловали без спросу, взяв за локоть, и когда ей рассказали, кем была кровная мать. Тем, кто поцеловал, был Моисей, безродный пастух, захотевший позвать Рози в жёны, — потом он взял себе старшую жену, разбогател на торговле костью и сватался ещё четырежды, но на пятый раз Рози это надоело, и она соблазнила его, свернула шею и вырвала челюсть; кровную мать Рози, росшая на попечении общины, никогда не знала, но кормилицы рассказали, что та была смертной еврейкой, бежавшей от войны Ланкастеров и Йорков, и скончалась в родах, попросив отца съесть её плаценту и сердце.       — Кра! — кричит воронёнок, разинув клюв во весь зев.       — Больше не попадайся собакам графа-губернатора, хорошо?       — Кра-а-а!       — И не кричи так в моём доме. Подрастёшь — посетишь и пиры, и охоту. Рози даёт воронёнку ещё один кусочек вяленого мяса: в конце концов, есть ведь у герцога Агареса ручной ястреб, который носит ему добычу? — и вспоминает Господина, который сопровождал её на пирах после Жатвы, выбирал самую свежую из отрубленных голов, садился, выклёвывал глаза и каркал на одного из баронов, Элиезера, который постоянно хотел согнать его и сварливо роптал, что не хватало им за трапезой ещё и воронья.       «Как думаешь, а меня он склевал бы?» — интересуется однажды Аластор, глядя, как Господин чистит перья.       «Брось, Аластор! — беспечно отмахивается Рози. — Здешняя оленина ему не нравится, она порченая».       «Безмозглая птица. Не знает, от чего отказывается».       «А ты что, знаешь?»       «Дорогая моя, — оскорблённо косится тот, приложив пятерню к сердцу, и сочно вонзает зубы в отрезок лёгкого, — мы с тобой на охоте за оленем познакомились. Забыла?» Рози смеётся.       — Рози! — вновь зовёт Аластор, дёрнув хрящевыми ушами, облизывается и не очень-то элегантно сбрасывает пропитанный кровью пиджак. — Может, дашь воды? Умыться бы.       — Держи получше, — не возражает Рози, вложив в его руки кувшин, наполненный на две трети древесным соком.       — О-о, благодарю. Из родника, да? Рози обнимает себя за локоть и подпирает пальцем подбородок, глядя, как Аластор вцепляется в кувшин всеми когтями, — так торопится, что начинает кашлять, подавившись на втором глотке: Рози закатывает глаза, и Аластор смотрит с искренним непониманием, когда та отбирает кувшин обратно.       — Уже и попить нельзя?       — Хватит с тебя, подавишься. Вон теперь, да поживее, ты здесь не хозяин, — бесцеремонно распоряжается Рози. — Весь грязный, и руки у тебя в крови.       — И умыться не дашь?       — Изволь, но умывайся не дома.       — Господи, чего ради я стараюсь из-за такой мегеры? — чрезмерно сетует Аластор.       — Кра! — кричит вслед трёхглазый ворон. Аластор скалит на птенца клыки, обнажённые до тёмных дёсен, — обычная манера, оголяющая спрятанное, утробно-хищное, когда ему нужно кого-то припугнуть, — со всем присущим ему достоинством садится на пороге и, закинув ногу на колено, щурится на прожилки подземной тверди над вечным Дитом. Рози садится рядом с ним, поправив двойные юбки: платье у неё новое, жалко было бы испортить или забрызгать, — и выжидательно подставляет ладонь, пошевелив пальцами в потёртой перчатке.       — Оставь, само заживёт, — напоминает Аластор, сплетя пальцы в замок, и закрывает глаза: Рози начинает промывать запястье, ободранное до кости, и его уши еле заметно вздрагивают, как у оленёнка подле матери.       — Зато не будет болеть.       — Что с того? У грешников в подземном мире всегда что-нибудь болит.       — О-о, бедняжечка, — преувеличенно-жалостно тянет Рози, разжав хватку и взяв под другое запястье. — Хуже уже не будет. Сиди.       — Тц-с. Я тебе муж или детёныш, что ли?       — Недотрога, — по-матерински ругает его Рози, — заткнись. Аластор делает вид, будто отдёргивает руку, — скорее из гордости, чем по-настоящему, — но всё же замолкает, доверяя Рози обмыть и левую, и словно бы невзначай ведёт носком ботинка по плетёной шнуровке её сапога.