Let's show them we are better

— Я не идиот, — говорит Нил. Тетрадная бумага лежит перед ним ровная и пустая, а карандаш в руке дрожит. Отдаленно, абстрактно, остатки чувства, похожего на морскую болезнь, от того, что его слишком хорошо знают в таком противоречивом, неоднородном свете, разъедают желудок. Мерцающие угли обжигают легкие, как тысячи светлячков, и других слов, написание которых он не знает. Каждые кость, ресница и ноготь Нила Джостена, наконец, рассыпались в руках Эндрю, разложенные перед ним, как кусочки звездной пыли и мозгового вещества, которые он так ужасно узнал. — Ты всегда будешь идиотом, — легко говорит ему Эндрю. Он сидит на подоконнике, одна нога перекинута через стол Нила, как раз под оконным стеклом, а другая свободно свисает с карниза четырехэтажного дома, в шаге от того, чтобы шагнуть в туманный вечерний сумрак. Пепел с его сигареты падает на тетрадь Нила, окрашивая страницу в серый. Тлеющий, он остается там, отказываясь догорать. Эндрю ещё ни разу не взглянул на Нила. — Ты не идиот, раз не понимаешь этого. Где-то среди разломов далеких городов, бескрайних земель неизвестных континентов язык и способность его понимать стали второстепенной вещью, понимание которой не слишком волновало Нила. Он знал достаточно, чтобы держать своих учителей в неведении, лгать до тех пор, пока у него не скрутит живот от стыда, и притворяться, насколько он не умеет писать ничего, кроме простоты собственного имени. Скрывать, что Нил Джостен не мог ни читать, ни писать. У Нила ушло девятнадцать лет жизни на то, чтобы похоронить эту правду под всеми школами, языками, личностями, за которые его осуждали. Эндрю потребовался день, чтобы разгадать это, как и всю остальную ложь: карие глаза, которых не было, имя, которое не существовало, слова на бумаге, которые для Нила не значили ровным счётом ничего. Его жизнь вращалась вокруг стремления обогнать собственного отца, пересекая бесплодные земли бесконечных государств и болезни, которая заключалась в том, что он тысячу раз терял свою личность, чтобы остаться в живых. А теперь этого не происходит. Жизнь Нила — это дневная учёба, утренняя тренировка и ночной сон. Это его товарищи по команде, попытки писать конспекты лекций, и взгляд на Эндрю полными ужаса глазами, когда тот спрашивает, с горечью осознавая, умеет ли Нил нормально писать конспекты. Если Нил вообще умеет что-нибудь писать. Где-то среди разговорного французского, немецкого, английского для Нила не нашлось слов, которые были бы записаны на бумаге. В большинстве случаев язык для Нила вообще ни на что не похож, все сливается воедино и распадается на части, если не водить пальцем по буквам. Но, похоже, Нил был искусным лжецом в большей степени, чем обычным человеком, и потому притворяться, изображать из себя неинтересного, тихого и неопасного человека, когда дело касалось школы, было для него способом выживания, от которого он еще не смог отказаться. До сих пор это срабатывало, он становился скучным и забывчивым, неуспевающим студентом, но не в ущерб себе. И так до тех пор, пока его не достали. Известно кто. — Ты вообще умеешь читать, да или нет? — Спросил его Эндрю после всего случившегося, и… — Нет, — впервые за все время ответил ему Нил. Все остальные слова, которые он мог бы произнести, застряли в горле. Возможно ложь, отрицания, может быть извинения. Всё это не имело значения. Признание было похоже на нанесенные акварелью синяки, на то, как мать выкрикивала слова, которых он не мог понять, и на вечную, неживую липкую тошноту от незнания того, как делать то, что он должен был абсолютно точно знать к девятнадцати годам. Но Эндрю не дрогнул. Он не бросил. Он посмотрел на Нила, не мигая, и просто сказал ему: — Я тебя научу. И вот сегодня Нил смотрит на тетрадный лист, на отпечатки лисьих лап, волнистые линии и серые пометки на тех местах, где кончик его карандаша оставлял следы, но это — не более чем бессмысленные царапины на пустой странице. Он бросает взгляд на Эндрю, который сидит на подоконнике и курит, и признается: — Я… Я не могу вспомнить, как пишется буква «Э». Эндрю затягивается, огонёк на кончике сигареты разгорается ярко-оранжевым пламенем, пепел разлетается по воздуху и возвращается на бумагу. — Пробуй, — говорит он Нилу, как будто решение на самом деле такое простое. Нил вздыхает и упирается взглядом в стол, отказываясь смотреть куда-либо ещё. Он сжимает карандаш, испытывая острую потребность в сигарете, зажатой между зубами Эндрю, и в тех же губах, зажатых между его собственными. — Буквы всегда выглядят по-разному, если написаны от руки, — жалуется Нил, — Что мне писать? — Без разницы, — таков невыносимый, бесполезный ответ Эндрю. — Я хочу написать твое имя. Я хочу написать его так, как оно должно быть написано, — признается Нил мягко, осторожно. До недавнего времени он не знал, что значит жить для кого-то. До тех пор, пока ощущение, что он впадает в это безумие, не стало таким, из которого не хотелось возвращаться. За то время, что он не наблюдал за ними, за все эти промежутки времени, за конечные истины и пристальное, пристальное, пристальное внимание, все изменилось. Нилу нравилось, что кто-то обратил на него внимание, смог изучить его, будто это когда-то было так просто. Ему нравилось, что кто-то знает его настолько хорошо, что сидит рядом и хочет научить письму. Все начиналось так медленно, что Нил не осознавал всей глубины, пока не увидел, что сидит напротив человека, ради которого отдал бы свою жизнь, отдал бы всю жизнь, всего лишь чтобы быть с ним, сидеть рядом, спать рядом. В теле разрастается боль другого рода, только потому, что это не так. Эндрю превратился в плотную землю, застрявшую у него под ногтями, угнездившуюся в груди, как сотни шрамов, которые обрекают на новые раны. Он превратился в прекрасное, удушающее тепло, с которым Нил лежит рядом на их узкой односпальной кровати, в того, кто знал о нем самые страшные вещи, и в того, кто решил вернуть Нила, несмотря ни на что. И Нил хочет отплатить тем же, он хочет в кои-то веки сделать все правильно. Он хочет изучать письмо так же, как изучал карты, и хочет начать с имени Эндрю. — Это должно быть идеально. — Так сделай это идеально. Нил заставляет карандаш перестать дрожать, сжимая его так крепко, что серый грифель становится уродливо чёрным и грозит сломаться от первого нажатия на бумагу. Эндрю делает вид, что его больше интересуют виднеющиеся на горизонте сумерки и сигарета, прежде чем он протягивает руку, берет ладонь Нила в свою и исправляет положение карандаша. Закончив, Эндрю продолжает смотреть в никуда, а Нил пишет. Эндрю бросает на бумагу беглый взгляд, прежде чем сказать: — Ты написал это без заглавных букв. Заглавная «Э» выглядит одинаково, независимо от того, печатная она или прописная. Нил не обижается. — Значит, это неправильно? — Да, — говорит Эндрю, — имена всегда нужно начинать с заглавной буквы. Нил знал ответ, но хотел услышать его от Эндрю. Он посмотрел туда, где глаза Эндрю еще не встречались с его собственными, и спросил: — Почему? — Заглавные буквы важны, — говорит Эндрю, и призрак чего-то другого рассказывает все то, чего не говорил Эндрю. Они, как никто другой, знают значение имён. Они знают, каково знать друг друга бесконечно, непоправимо. Эндрю принял непримиримые, безоговорочные чувства, слова и шрамы Нила и не отвел взгляд. Он подошел ближе, сделал глубокий вдох и произнёс: — Я сказал Нилу Джостену остаться. А потом Нил узнал Эндрю, и это было обещанием того же рода. Тем не менее, они восстановили друг друга из собственного пепла. Они — нечто большее, они — вечное противостояние с недобрым миром. И то, насколько невозможно счастливыми они оба стали, ошеломляюще пугает и в то же время совершенно незначительно. Они бросили вызов миру. Они решили, что не потеряют себя, не сломаются, их не осудят. Они смогли бы стать мягче, их бы знали, они бы спокойно учились. Эндрю научил бы Нила писать, и Нил позволил бы ему, сам того желая. — В любом случае, мне нравится твое имя, Эндрю, — говорит ему Нил. Он удивленно смотрит на Эндрю, человека, стоящего перед ним. Нил никогда не имел чести что-то о нем знать, пока не повстречал лично. Слоги мягко звучат на его языке, а во рту ощущается что-то едкое и горькое. Если бы он мог написать хотя бы одно слово за всю свое жизнь, это было именно оно. «Мне нравится твое имя в любом случае». Все это есть полное взаимопонимание, обновленный завет в словах, которые витают в воздухе между ними, как дым. Эндрю тоже все это знает и потому успешно игнорирует. — Перечисли списком всех своих сокомандников с их номерами. — Ты любишь командовать, — говорит ему Нил, продолжая писать. Эндрю делает еще одну затяжку. — А ты заваливать тесты. — Иди ты, я получил девяносто восемь баллов по математике. Хорошо, что буквы в математике не имеют значения. Не заглядывая в тетрадь Нила, Эндрю говорит: — В имени «Аарон» две буквы «А». — Ерунда какая-то, — морщится Нил, не утруждая себя исправлением ошибки и просто яростно зачеркивает имя полностью. Он заново запишет имя в самом низу страницы, — почему? — Потому что. — Мне это не нравится, — Нил чувствовал необходимость сказать это. — Тебя никто не спрашивал, — говорит Эндрю, — пиши. Он записывает имена всех Лисов в порядке возрастания их номеров, останавливаясь, когда доходит до десятого номера. Эндрю видит, что он колеблется, и говорит: — Ты сам выбрал себе имя. Ты должен знать, как оно пишется. Конечно, он знает, как пишется «Нил Джостен». Это было единственное, что он умел писать, даже если до сих пор каждая буква была для него бессмыслицей. Теперь все по-другому; Эндрю сделал это таким, превратил во что-то реальное, что Нил мог запомнить где угодно, несмотря на то, что слова, языки и буквы были абстрактными понятиями, которые он так и не научился понимать. Он все равно пожимает плечами и говорит: — Вообще-то, я его не выбирал. Я выбрал имя на паспорт наугад из тех, что придумала моя мать, — Нил улыбается, — но мне оно нравится. — Твое имя означает «страстный», — спокойно говорит Эндрю. Он убирает руку из открытого окна и оставляет в нескольких миллиметрах от лица Нила. Нил хмыкает и затягивается сигаретой, зажатой между пальцами Эндрю. — Я и не знал, что у имен есть значение. — Есть, — Эндрю тычет пальцем в щеку Нила, пока тот не перестает пялиться, пялиться, пялиться, — Напиши свое имя, Нил. Нил так и делает, оставляя за собой еще один след из отпечатков лап, который легко узнать. Ещё одна вещь, от которой у него щемит сердце, помимо имени Эндрю, которое тот отказывается произносить, несмотря на то, что он краснеет и совсем не рад этому. Возможно, Нил еще не владеет письмом на трех известных ему языках, но Эндрю говорит с ним свободно. На этот раз Нил протягивает руку и забирает у Эндрю сигарету целиком, отдавая в обмен тетрадь. Он поднимает затуманенные, медленно моргающие от усталости глаза, призывая Эндрю пойти ему навстречу. — Я сдал экзамен, профессор? — Твой почерк до нелепости неразборчив, — говорит Эндрю, — «А» постоянно меняется между печатной и рукописной формой, и Рене не произносит свое имя с аксантом, как это было бы по-французски, но ты получаешь баллы за попытку. — И это все, за что я получаю баллы? — спрашивает Нил. — Ты получаешь ещё балл за то, что рисуешь член рядом с «Кевином». — Спасибо. Я действительно усердно работал над этим, — Нил тушит украденную сигарету о тетрадь в руках Эндрю, прежде чем выбросить бычок в окно. Обиженный, Эндрю кидает тетрадь обратно на стол и хватает Нила за подбородок. Нил наклоняется, и остатки дыма из легких касаются губ Эндрю, когда он вдыхает тот же воздух. — Это та часть, где я убеждаю своего профессора графологии присвоить мне оценку с отличием? — Орфографии, — поправляет Эндрю, — И зависит от того, как. Нил шепчет ему прямо в губы, и Эндрю глупо целует его еще до того, как он успевает закончить предложение. — Вот так.