Книга пяти колец

      — Он красавчик, правда?       Это и отзвук смеха были первым, что услышал Какаши, придя в сознание. Он открыл глаза от яркого стерильного света реанимационного отделения больницы Конохи. По трещинам на потолке и заплаткам на занавеске, окружавшей его каталку, он понял, что уже несколько раз лежал в этом лечебном отсеке. В этой простой обстановке чувствовалось что-то успокаивающее, знакомое, начиная с облупившейся краски металлических прутьев по обе стороны от него и заканчивая пожелтевшими пластиковыми циферблатами на осциллографе, с помощью которого отслеживался его сердечный ритм.       Сделав над собой усилие, он сел, но медсестра снова повалила его на пол. Проводив Какаши раздражённым взглядом, она отпихнула толпу медсестёр и санитаров первого курса, собравшихся у двери. Видимо, он и его внешность нарушали дисциплину в отделении неотложной помощи.       — Ни в коем случае. Ты слишком измотан. Отдыхай.        — Нет. Мне нужно увидеть…        — Твои товарищи по команде в операционной. Сейчас ты ничего не можешь сделать.       Светловолосая медсестра чуть выше ростом на мгновение отвернулась, несомненно, в поисках клизмы или какого-нибудь другого портативного устройства для унижения, и Какаши воспользовался этой возможностью, чтобы спрыгнуть с кровати и проскочить мимо неё и толпы слишком любопытных медсестёр, все ещё остававшихся снаружи, выдёргивая при этом электроды из своей кожи. К счастью, к нему не подсоединили ни капельницу, ни катетер, хотя он был уверен, что если он пролежит в горизонтальном положении ещё долго, то и то, и другое будет готово. Так всегда и происходило.       К счастью, они оставили его одежду, хотя на самом деле было бы неважно, если бы он был полуодет, а задница торчала из больничного халата. Сейчас было не время беспокоиться о таких мелочах. Прошло несколько часов. По полной темноте, которую он увидел, заглянув в соседнее окно, он решил, что прошло довольно много времени. Солнце село всего за несколько минут до того, как они покинули Траву, и небо всё ещё окрашивалось в полуночно-голубой цвет по краям, когда он формировал последние печати, чтобы унести их с места ужасной аварии в больницу Конохи. Но сейчас было, наверное, три часа ночи, учитывая густую, непроглядную тьму на улице. Уличные фонари были потушены ещё вечером, и никакие звуки не доносились с мощёной дороги внизу. Мастер тысячи дзюцу поспешил по коридору, прерывисто освещённому голыми лампами накаливания, неуклюже застёгивая рубашку. Чувство бессилия захлестнуло его. Он не привык к тому, что не контролирует ситуацию, что не может изменить её в свою пользу. Острое беспокойство сопровождало это новое ощущение. Ему нужно было увидеть свою семью. Ему нужно было убедиться, что они пережили эту ночь.       Какаши промчался через двойные двери, отделяющие приёмный покой от приёмного отделения, и тут же остановился, поняв, что ему нужно привести себя в порядок. Он дышал так тяжело, словно пробежал пятьдесят кругов вокруг стен деревни, не останавливаясь ни на минуту для отдыха. Какаши глубоко вдохнул, затем сосчитал в обратном порядке от ста, пытаясь утихомирить беспокойство, поднимающееся из какого-то потаённого места внутри него. Не стоит выглядеть сумасшедшим: персонал может решить дать ему успокоительное и вывести из-под удара.        — Фуюно Сакура и её сын Цуки, можете ли вы сказать мне об их состоянии? — Копирующему ниндзя удалось замаскировать большую часть ужаса в этих словах, так что их произношение выглядело просто срочным, не выходящим из себя.       Он не узнал дежурную медсестру. И очевидно, что без маски она не узнала его.        — Простите, но как вы связаны с пациентами?        — Она моя невеста… жена, а он — мой сын.       Белая ложь не повредит. Он знал, как требователен персонал больницы к соблюдению правил, и не хотел, чтобы ему отказали по формальному признаку его семейного положения. Они жили как муж и жена уже несколько месяцев — разлучаться с Сакурой и Цуки из-за отсутствия определённой справки он не мог.       Медсестра пролистала несколько файлов, прежде чем нашла два нужных ей. Возможно, она почувствовала скрытую правду в его словах, так как не попросила никакой информации, подтверждающей его утверждение.        — Оба все ещё в операционной. Советую тебе сидеть тихо. Мы вызовем тебя, как только появятся новости. Как тебя зовут?        — Хатаке, — пробормотал он, отворачиваясь, не дожидаясь неизбежной реакции удивления.       Сидеть тихо? Неужели они думали, что он сможет спокойно сидеть в дешёвом кресле из литого стекловолокна, пока на кону стоят жизни Сакуры и Цуки? Копирующий ниндзя даже не удосужился взять в руки один из изъеденных собаками и безнадёжно устаревших журналов, предоставленных в качестве материала для чтения.       Вместо этого он расхаживал взад-вперёд у закрытых дверей в хирургическое крыло, казалось, час или два. Он опускал взгляд на линолеум под ногами, ожидая увидеть глубокие борозды, проделанные в нём либо им самим, либо другими людьми, но на полу не было никаких следов его бесконечного хождения. Его желчно-зеленая поверхность блестела так же ярко, как и всегда. Он понял, что похож на собаку на привязи, которая бесконечно ходит по одному и тому же круговому пути, не имея ни рифмы, ни причины, подкрепляющей это действие, только невротическую привычку.       С Сакурой и Цуки всё в порядке — должно быть, так и есть. Взглянув на часы, он понял, что прошло уже шесть часов с тех пор, как он прибыл в Коноху, хотя он не помнил, что делал это. Это было гораздо дольше, чем он предполагал. Его запястье и ладонь были перевязаны, и он не чувствовал себя таким измотанным, как несколько часов назад, когда ухаживал за своими близкими. Кто-то хорошо о нём позаботился.       Шесть часов. Сколько времени заняла операция? Честно говоря, он понятия не имел, так как обычно находился в бессознательном состоянии, когда дело касалось его больничного опыта. Но шесть часов звучали не очень хорошо. Он представил, как Сакура и Цуки лежат в операционной, окружённые атрибутами хирургии ниндзя: мандалами, свечами, гексаграммой, охватывающей всю комнату, с несколькими медиками, прикреплёнными к каждой вершине. Для исцеления внутренних повреждений требовалось огромное количество чакры, а в случае с Сакурой они могли даже прибегнуть к скальпелям, ретракторам и прочим инструментам гражданской медицины. Она выглядела в ужасном состоянии — настолько плохом, что казалась испуганной. Её дыхание было затруднено, скорее всего, из-за сломанных рёбер, которые она сама себе диагностировала. Возможно, у неё ещё и коллапс лёгкого. А ещё была кровь. Слишком много крови. Падение на каменную лестницу, даже продолжительное, не должно было вызвать такого кровотечения. Сломанные кости — да. Внутреннее кровотечение — безусловно. Но открытая кровоточащая рана? Это не имело смысла. Возможно, ребро пробило её плоть, разорвав при этом крупный кровеносный сосуд. А может, она носила кунай, чтобы защитить себя в его отсутствие. Он мог выскользнуть из кобуры и вонзиться в её плоть. Так и должно быть, решил он.       Какаши продолжал волноваться, продолжая наматывать круги между залом ожидания и входом в хирургический кабинет, вникая в каждое опасение так, как монах из храма Огня мог бы обращаться с чётками, трижды обёрнутыми вокруг его запястья. В этой псевдорелигиозной церемонии было что-то почти фанатичное: каждый момент, который вспоминал Какаши, был искусно вырезанной бусиной из слоновой кости, которую нужно было осторожно поглаживать. Он изучал каждую деталь, выгравированную на её поверхности, запоминал все нюансы зернистости, глубины и текстуры. Какаши методично, навязчиво пробегался по серии тревог, делал паузу и начинал снова, подгоняя речитатив под ритм своего шага. По крайней мере, он был там, сказал он себе. Но ему следовало прийти раньше. Он не должен был отдыхать по пути, не должен был останавливаться, чтобы выпить воды и чая.       Но, по крайней мере, он вернулся вовремя, чтобы перевезти их, если не достаточно рано, чтобы предотвратить всю эту сцену. И всё же чидори состоялась. Но он не был виноват — он не мог быть виноват в том, что Цуки так быстро овладел этим навыком. Это было бы непростительно, если бы это была его вина. Никто не мог предположить, что трех — четырехлетний ребёнок сможет так изменять свою чакру. Ну, Сакура могла догадаться. Какаши думал о том, что в младенчестве она была свидетелем многих других вещей. Они несколько раз хихикали над подвигами мальчика в уютной, ленивой обстановке после занятий любовью. Проклятье. Он не должен был показывать Цуки это дзютсу, не обучив его правилам его использования.       Это была его вина, решил Какаши. В конце концов, след событий, приведших к этой катастрофе, мог быть прослежен до него. Он позволил своему эго встать на путь воспитания сына, позволив прозрачному обожанию мальчика влиять на его решения. Он стремился к тому, чтобы им восхищались, а не подчинялись, и к дружбе, а не к дисциплине. Он попал в самую очевидную ловушку родительского воспитания — стремился быть другом, а не опекуном.       Он бы не смог вынести, если бы Сакура обвинила его во всём этом. Но он знал, что она будет иметь на это полное право. Возможно, она больше никогда не захочет его видеть или позволит ему встречаться с Цуки. Да и зачем ей отец, который склоняет своего сына к безрассудным поступкам?       Какаши остановился, когда его здравомыслящее «я» заговорило, чтобы его услышали. Он беспокоится без необходимости, сказал он себе, отбрасывая от себя бисер наваждения и прислушиваясь к тому, как они с бессистемным грохотом рассыпаются по полу его сознания. Он предполагал два факта, которые ещё не были доказаны. Сакура и Цуки были в ужасном состоянии, когда он видел их в последний раз. Сейчас само их выживание было под вопросом. Он должен был думать о них, а не о том, что может случиться с ним. Как только он убедился, что они пережили ночь, он мог позволить себе роскошь самообвинения. Если они выживут, а они должны выжить, он с готовностью примет наказание, даже самое суровое, которое может выбрать Сакура.       Какаши опустился на деревянную скамейку, эмоционально измотанный ожиданием и бесконечным диалогом своего «я» и «суперэго». Он наклонился вперёд, положил голову на руки, а затем потянул и сжал непокорные клоки серебристых волос, пробивающиеся между пальцами. Небольшая боль, которую он чувствовал, когда тянул за корни, успокаивала, хотя и напоминала о том, через что проходят его близкие.       Что бы он делал, если бы хоть один из них умер? Его жизнь полностью изменилась бы. Какаши представил, как сначала Сакура исчезла из его жизни, а потом Цуки. Эффект от потери любого из них был одинаковым. Вместе они заполняли дыру, которая казалась бездонной. Потеря даже одного из них была бы похожа на потерю жизненно важной части себя. Он мог бы обойтись без руки, ноги или даже глаза Шарингана, но ему ежедневно напоминали бы об их отсутствии и дразнили бы мелочами, которые он раньше воспринимал как должное. Так было и с его семьёй. Он принимал их — всё это, — как должное. Но теперь он с радостью отдал бы часть себя — любую часть себя, — если бы это означало, что они вернутся к нему.       Потерять одного из них было бы очень болезненно. Но если бы он потерял их обоих… он не был уверен, что сможет это пережить.       Впервые в жизни копирующий ниндзя почувствовал необходимость помолиться. Он не был религиозным человеком. Он чтил мёртвых, особенно своих потерянных друзей, и верил в волю огня, которая переходит от старых к молодым в бесконечной прогрессии. Но Какаши не молился о милостях. Он не просил о хорошей погоде, о благоприятных условиях для боя или о любой из тех глупостей, которые оправдывали визиты других людей в бесчисленные святилища в деревне и за её пределами. Он полагал, что события жизни основаны на случайности, на случайных событиях, неподвластных смертному. Молиться было бесполезно, это просто механизм, позволяющий успокоить себя, способ почувствовать, что у человека есть хоть малейший контроль над безликой вселенной. Он не молился, когда умерли его мать и отец, или за Обито, Рин, Минато-сенсея, Асуму, Джирайю или любого другого из десятков друзей и коллег, потерянных в бою.       Но сейчас Какаши молился. Что-то первобытное подсказывало ему, что так будет правильно, что если кто-то слушает, то, возможно, он, она или оно вмешается. Конечно, не от имени Какаши, но, может быть, какой-нибудь благосклонный бог рассмотрит Цуки с его восхитительной невинностью или Сакуру с её прекрасным, импульсивным и темпераментным характером. Может быть, этот бог решит, что этих двоих стоит спасти. Какаши молился всем и каждому из десяти тысяч ками, чтобы оба его близких остались целы, чтобы его сын снова ходил, чтобы его будущая жена исцелилась от переломов костей и внутренних разрывов.       Он готов был отдать все. Все, что угодно.       Это было не так уж много, чтобы просить. Он никогда ничего и ни у кого не просил. Он отдавал и отдавал деревне — свою кровь, свой труд, своё отточенное чувство добра и зла — и никогда не просил ничего взамен, кроме места для жизни и достаточного количества денег, чтобы напиться до одури.       Но теперь он хотел расплаты — самого маленького, самого подлого подарка. Когда Какаши думал обо всех жизнях, которые он спас, как напрямую, так и с помощью боевых маневров и даже убийств, две жизни казались ему скромной компенсацией.       «Пожалуйста, пусть они живут».       «Пожалуйста, верни мне мою семью».       Он молил о пощаде какую-то безымянную сущность, любого, кто мог бы его выслушать.       — Кофе?       Какаши поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Яманака Ино с бумажным стаканчиком в руках. Она выглядела иначе, чем он помнил. В какой-то момент она стала ещё более ошеломляющей, чем он помнил. Конечно, она не шла ни в какое сравнение с Сакурой. Как и его возлюбленная, она теперь носила волосы распущенными по плечам, но её лазурные глаза были такими же острыми, как и всегда.        — Я думала, что найду тебя здесь. Ты выглядишь намного лучше, чем несколько часов назад. Я так понимаю, с миссией возникли проблемы. Я слышала, что Цуки и Сакура всё ещё в операционной — должно быть, всё было очень плохо.        — Ты ведь работаешь здесь?       Это был глупый вопрос. Конечно, она работала. Она была медиком уже много лет, почти столько же, сколько и Сакура, и, кроме того, на ней был белый лабораторный халат, не самое модное одеяние. Какаши с благодарностью принял кофе и сделал долгий глоток дымящегося чёрного напитка. Он был горьким и очень насыщенным — идеальное дополнение к событиям последних нескольких часов.       Ино кивнула в ответ на его вопрос и переложила свой вес с одной ноги на другую, как будто ей до смерти хотелось открыть ему секрет или выпытать его у него.        — Знаешь, — сказала она наконец, — тебе не следовало позволять своей чакре так истощаться. Ты был на пустом месте. Нам троим потребовался целый час, чтобы вернуть тебя к минимальному уровню.       Тогда это была Ино, которая так хорошо о нём позаботилась.        — Спасибо.        — Это было меньшее, что я могла сделать после всего, что ты сделал для команды 10, когда Асума-сенсей был убит.        — Ты можешь узнать о них, Ино? Мне никто ничего не сказал.       Младший медик поспешила прочь, держа в одной руке лабораторный халат. Какаши понял, что её смена только что закончилась, и кофе, который она ему дала, был её собственным, взятым из столовой для сотрудников. А может, она купила его специально для него.       Щедрость, прямо как у Сакуры.       Через несколько минут она вернулась и вручила Какаши хирургическую маску, на её лице появилась небольшая нелепая улыбка, учитывая ситуацию, в которой он оказался.        — Она была права, — Ино подождала, пока Какаши закрепит маску, прежде чем продолжить. — Насчёт твоего лица. Её товарищи по команде-идиоты были уверены, что у тебя рыбьи губы, или зубы бакса, или ещё какое-нибудь уродство. Но Сакура была уверена, что ты красавчик.       Какаши ничего не ответил. Сейчас было не время вспоминать прошлые времена. Впрочем, это было похоже на Сакуру — предполагать о нём самое лучшее. Его настроение немного улучшилось, и он издал придушенный полусмех. Очевидно, это был замысел Ино. Она гораздо лучше разбиралась в межличностных вещах, чем он думал.        — Как она? А Цуки?        — Они почти закончили операцию — это все, что они мне сказали. Кто-нибудь будет здесь через несколько минут, чтобы поговорить с тобой. Какаши-сенсей, она получает самый лучший уход. Они сказали, что Цунаде-шишо возглавляет команду, — Ино положила руку на его руку в утешающем жесте. — Не волнуйся.        — Как я могу не волноваться? — Его голос надломился, выпустив наружу муки, бурлящие внутри него, как вредные пары через только что образовавшееся жерло вулкана.       Ино внимательно посмотрела на него, прежде чем продолжить:        — Ты ведь отец Цуки, не так ли? — осторожно спросила она.       Сакура попросила его рассказать Цуки, а не кого-то другого. Секретарша была не в счёт — рассказать ей было лишь средством достижения цели. Но уж точно Сакура не хотела бы, чтобы он рассказывал городскому глашатаю, даже если бы они были давними друзьями.        — Я забочусь о своих товарищах по команде. Я готова отдать за них свою жизнь. — Ино нахмурила брови. — Знаешь, я уже не та сплетница, какой была раньше. Быть объектом шуток — вот что делает с человеком. Я забочусь о Сакуре, и я могла читать между строк в письмах, которые она присылала мне, когда жила в Водопаде. Она описывала Юки не так, как человек говорит о возлюбленном. И она ушла так внезапно. Не нужно быть Шикамару, чтобы уметь собрать эти факты воедино. — Её лицо на мгновение напряглось, и Какаши вспомнил, что, как и Сакуре, этой куноичи не везло в любви. Но, по крайней мере, Сакура не влюбилась в гея. — Кроме того, она говорила мне, что влюблена в тебя. И Цуки — в своих письмах она говорила, что он похож на её отца. Но я видела фотографию Фуюно Юки. Цуки совсем не похож на этого человека.       Какаши вздохнул. Находиться рядом с этой женщиной было утомительно, даже если, как она утверждала, она не пыталась выкачать из него информацию. У него действительно не было на это времени. Он должен думать о них, сосредоточив на них всю свою энергию.        — Она не может умереть, — сказал он вслух.        — Она не умрёт. — Ино сдвинула пальто, которое все ещё несла, и снова похлопала его по руке. — Держи себя в руках. Скоро они выйдут к тебе.       «Скоро» оказалось ещё одним часом. Он добавил это к веренице забот, которые собрал заново: сколько времени нужно, чтобы привести себя в порядок после операции? Какаши подпрыгивал каждый раз, когда двойные двери распахивались, и небольшой всплеск адреналина проносился через него, когда он смотрел в лицо каждому проходящему медику, надеясь на зрительный контакт. Тройной эспрессо, который дала ему Ино, сделал его ещё более напряжённым, чем раньше. Он подумывал о том, чтобы протолкнуться мимо очередного медика, проходящего мимо, и пройти через двери, пока они не захлопнулись с усиленной чакрой печатью. Видимо, персонал больницы долго думал над тем, какая безопасность нужна в больнице для шиноби — как для пациентов, так и для их обеспокоенных семей.        — Хатаке-сама? — Какаши поднял глаза и увидел смутно знакомое лицо — единственную плоть, проглядывающую из-под белого комбинезона с капюшоном, облекающего его тело. Казалось, что это не самая практичная одежда для медика, учитывая условия работы, обычно встречающиеся в их сфере. А капюшон с оттопыренными ушами делал мужчину похожим на какого-то инопланетного исследователя. Вряд ли это был успокаивающий образ.        — У меня есть новости. — Это было сказано с пустым выражением лица и голосом, полностью лишённым эмоций, как будто Сай много лет назад решил заняться медициной, к черту постельный режим. Или, возможно, этот человек действительно был инопланетянином.       Костяшки пальцев Какаши побелели, когда он стиснул деревянные поручни своего кресла.        — Она выкарабкается.       Волна облегчения нахлынула на Какаши, как волнорез, убирающий все препятствия со своего пути. Буря закончилась, понял он. Плотву его тревог вот-вот смоет уходящий прилив.       — Большинство её рёбер сломаны, и потребовалось немало времени, чтобы они начали заживать. Ей также потребовалась операция на руке.       Рука? Он не заметил этого, так как был поглощён всем остальным.        — И она потеряла довольно много крови. А вот ребёнок… Мне жаль, но нам придётся подождать и посмотреть.        — Ребёнок? Что? Что ты имеешь в виду? Где он? Мне нужно увидеть…        — Сейчас это невозможно. Пациентка все ещё в послеоперационной палате. Она ещё не оправилась от анестезии.        — Да при чём тут это? Дай мне увидеть моего сына!        — Хиро, я сама разберусь. — Цунаде подняла бровь, предостерегающе глядя на носителя плохих новостей. Злополучный медик быстро разбежался.        — Ты можешь увидеть Цуки, Какаши. Он сейчас отдыхает. — Годайме провела его по хорошо вычищенному, хотя и потрёпанному коридору и бесшумно отодвинула дверь. — Он на сильном обезболивающем, так что, скорее всего, будет то впадать, то выходить из сознания. И ты заметишь, что нам пришлось поставить его на вытяжение.       Мальчик выглядел так, будто его выбрали для испытания средневекового пыточного устройства: возможно, дыбы. Его бритая голова подчёркивала его хрупкость и позволяла легко заметить, что странный, похожий на щипцы аппарат, казалось, был приварен к его черепу — нет, вставлен в него. Какаши заметил шкив и гири, прикреплённые к этой металлической ручке, которая свободно болталась над кронштейном, прикреплённым к изголовью кровати. Неудивительно, что Цуки был накачан до бессознательного состояния. Скорее всего, он будет обездвижен и испытывать боль ещё несколько недель. Помимо этого серьёзного хирургического вмешательства, одна рука, как и ожидал Какаши, была в гипсе, а другая — в иммобилизующей перевязи. По крайней мере, остальные травмы были обычными.       Какаши опустился на сиденье рядом с кроватью сына и осторожно погладил лицо мальчика, целуя собственные пальцы, прежде чем прикоснуться ими к розовым губам мальчика. Он не мог жаловаться. Цуки был жив. Это было то, о чём он просил. С любыми осложнениями он справится с радостью, к счастью. Он будет носить своего сына на руках до конца жизни, если это будет необходимо. Он не лгал, когда обещал что угодно, лишь бы вернуть мальчика.        — Ему чрезвычайно повезло. Ты хорошо сделал, что не потревожил его. У него перелом позвоночника — С3 позвонка. Если бы ты его сдвинул, он, скорее всего, сейчас был бы квадриплегиком. Медицинское ниндзюцу ничего не может сделать, когда позвоночник разорван. Мы пока не нашли способа регенерировать эти клетки. Даже моя техника возрождения генезиса не может этого сделать.        — А он… будет ходить?        — Насколько мы знаем, да. Мы проведём несколько тестов, когда он станет более стабильным. Учитывая повреждения, которые он получил, я не думаю, что он навсегда останется инвалидом. Но это будет нелегко. Это будет медленно и болезненно — почти пытка. — Цунаде сузила взгляд, оценивающе глядя на него. — Итак, не хочешь рассказать мне, что именно произошло?        — Детские штучки. — Какаши ни за что не собирался рассказывать Хокаге правду, не тогда, когда Годайме считала Сакуру дочерью, которой у неё никогда не было. — Кстати, миссия прошла успешно. Цели уничтожены, торговое кольцо разгромлено. Я вернулся в Траву. Сакура последовала за Цуки в местное святилище. Он возился на тории. Это была самая высокая точка в деревне, и надвигалась гроза. Сакура прыгнула, чтобы спасти его, и потеряла равновесие. Я не мог… — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, стараясь, чтобы его голос не сорвался. — Я видел, как они спрыгнули с лестницы. — Как пружинистый розовый резиновый мячик, который можно найти в каждом сундуке с игрушками. Образ его любимой и сына, разбивающихся раз за разом о твёрдые края ступеньки за ступенькой, был выжжен в его сетчатке глаза, и время, казалось, не могло это исправить.        — Папочка! — Глаза, напомнившие Какаши его собственную мать, распахнулись.        — Цуки… сынок…       — Мне приснился сон. — Его слова были туманными, как будто он наполовину спал. — Падал прекрасный снег. Но это были перья. Наверное, стая птиц потеряла все свои перья. Розовые птицы, красивый, мягкий снег.        — Как ты себя чувствуешь, тигрёнок?        — Я хочу спать, папочка. И голова болит. — Какаши наблюдал за тем, как его сын изо всех сил старается пошевелиться. — Такое ощущение, что на ней лежит что-то тяжёлое.       Глаза мальчика переместились вниз, и он с трудом сфокусировал взгляд на своём укрытом одеялом теле.        — Я сломал обе руки? — Какаши кивнул. Разницу между переломом и вывихом объяснять не стоило, хотя Цуки выглядел немного более сообразительным, чем он ожидал.       — На данный момент твои руки выведены из строя. — Какаши незаметно приподнял нижнюю половину тонкого покрывала, прикрывавшего маленькую фигурку его сына, и провёл ногтем по подошве мальчика.        — Ха! Щекотно, папочка!       Облегчение, которое почувствовал Какаши, было успокаивающим, как прохладный дождь в конце ужасно душного дня. Если Цуки чувствовал свои ноги, то были шансы, что он снова сможет ходить. Это может быть трудное восстановление, но Какаши будет рядом, чтобы помочь. Он надеялся.       Копирующий ниндзя с опаской посмотрел на своего сына, который внезапно затих.       — Что случилось? Я тебя обидел?       — Нет. С мамой все в порядке, правда?       — Да. Думаю, да. Я увижу её через пару минут.        — Я не хочу, чтобы ты уходил.        — Я… Ты не хочешь, чтобы я проверил маму?        — Это… это не… ты ведь уйдёшь от нас, правда? Мы больше не будем семьёй. Я не хочу… — Монитор рядом с ним возвестил о беде мальчика, настойчивые гудки, исходящие от него, становились все чаще и чаще.        — Цуки, не плачь. Я никуда не уйду. Я не оставлю тебя, обещаю. — Цунаде поспешила к кровати, чтобы отрегулировать капельницу мальчику, бросив при этом взгляд на Какаши. Беспокоить пациента было недопустимым поведением — он должен был это знать.       Почти сразу же мальчик успокоился, так как в его организм поступило ещё больше сильного обезболивающего.       — Но мамочка… — Его голос казался затуманенным, как у импрессиониста.       — Я люблю твою мамочку. Я все исправлю, Цуки. Что бы ни было не так. Я обещаю.       — Я хочу, чтобы ты был моим папой.       — Я… я тоже этого хочу. — Какаши улыбнулся, проведя рукой по обеспокоенному лбу сына. — Цуки, тебе не кажется забавным, что мы так похожи?        — Да. Все в деревне Травы говорили, что я похож на тебя. Это делало меня счастливым. Я притворялся, что ты мой настоящий отец.        — В этом нет ничего плохого. Я хочу быть твоим настоящим отцом. Я… — Какаши оборвал себя. Это Сакура должна была сказать ему об этом, даже если она дала ему на это разрешение. А теперь, когда её сын выжил, она могла посчитать нужным отозвать это разрешение. В конце концов, она его бросила и, вероятно, не хотела иметь с ним ничего общего теперь, когда его некомпетентность как родителя была выставлена на всеобщее обозрение.        — О… Это было бы так здорово. Папочка… — То, как Цуки назвал его так, было так нежно, так не похоже ни на одно имя, которое когда-либо использовалось для обращения к копирующему ниндзя раньше. — Как ты думаешь, мне приснится ещё один хороший сон? С перьями? — Цуки закрыл глаза. — Ты видел, папочка? У меня получилось! Я сделал это… Я создал молнию, и она запела. — Лицо мальчика расслабилось в ангельской улыбке, когда он снова погрузился в опиатную волну.        — Я горжусь тобой, сын, — тихо сказал Какаши, хотя был уверен, что мальчик его не слышит.       Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Цунаде и усилием воли заставил её замолчать. Удивительно и нехарактерно, но она так и сделала.       — Не хочешь ли ты теперь увидеть Сакуру? — Двое молча вышли из комнаты.        — Почему он солгал мне? Тот медик сказал так про Цуки… — Какаши почувствовал, как внутри него поднимается самодовольное негодование. Почему этот человек поступил так жестоко, сказав ему, что жизнь его сына в опасности, хотя это явно не так?       — Неужели? Это не имеет смысла. Его не приставляли к Цуки, он не мог ничего знать о его статусе. — Цунаде нахмурилась. — Что именно он тебе сказал?       — Он говорил о Сакуре. Он сказал, что она потеряла много крови. Что у неё сломаны ребра, но с ней всё будет хорошо. Но что ребёнок…       Янтарные глаза Цунаде расширились в неверии.        — Ты не знал.        — Знал? А что я должен был знать?        — Она носит твоего ребёнка, Хатаке. Как ты мог этого не знать? — Цунаде посмотрела на него с отвращением, которое она обычно приберегала для фланкеров.        — Что она? — Его захлестнула волна тошноты, когда слова Годайме дошли до него.       Кровь. Вся эта кровь. Когда она лежала, скорчившись, у подножия сотни ступеней святилища, у Сакуры было кровотечение, и у них случился выкидыш. Каким же глупцом он был, что не понял этого?        — Ребёнок — он будет жить?        — Мы не знаем. Плацента частично отделилась от стенки матки. Это спровоцировало роды. Нам удалось остановить схватки травами, и мы с командой сделали все возможное, чтобы вновь соединить кровеносные сосуды. Но мы не можем предсказать, что будет дальше. У неё могут снова начаться схватки, или может произойти отслойка плаценты. Нам остаётся только ждать и наблюдать. С плодом сейчас все в порядке. Его показатели были в пределах нормы, даже когда Сакуре делали переливание крови. Это упорная маленькая штучка.        — На каком сроке она находится?       — Восемь или девять недель. Чакра очень сильная. Она усиливается прямо сейчас.       Черт.       Сакура знала. Не могло быть такого, чтобы она не знала. Женщина может пропустить признаки первой беременности, но уж точно не второй. А такой опытный медик, как Сакура, узнает об этом раньше многих.       Но когда она узнала? Когда они занимались любовью в тот последний раз? Тогда она плакала, её слезы были потоком боли и страдания. Но это было не только из-за неверности, свидетелем которой она считала себя. Теперь Какаши был уверен в этом. А потому, что она тоже была беременна и столкнулась с перспективой ещё одной одиночной беременности.       Сакура.       Какаши тихо вошёл в её комнату, не желая её будить, и осмотрел открывшуюся перед ним картину. Закутанная в тонкую простыню, с обнажёнными плечами, она была похожа на лежащую статую, которую он однажды видел в мавзолее страны Земли. Она была прекрасна и неподвижна, как мраморная фигура, покрасневшая от слабых розовых бликов и тонких сине-серых прожилок. Но узкая трубка под ноздрями и капельница, подсоединённая к руке, омрачали образ безжизненной принцессы Ивагакуре, и когда он подошёл к ней поближе и заметил её ровное, спокойное дыхание, иллюзия, к счастью, разрушилась.       Она была человеком, полностью человеком, просто спала, и он безумно любил её за это. Ему нравился её горячий, порой злобный нрав, её импульсивная натура, а также противоречивое терпение, которое она проявляла к своему сыну, пациентам и даже к нему самому. Да, она легко гневалась, но от этого её любовь становилась только полнее. Невозможно по-настоящему ощутить одно, не познав в полной мере другое. Она была заботливой, любящей и сильной — все, что он мог желать от своей второй половинки.       И она была прекрасна. Её волосы рассыпались по подушке, как экзотические водоросли, которые можно найти только в самые низкие приливы и в уединённых местах, а её губы, как он заметил, были губами Цуки. Мальчик действительно походил на неё, хотя бы в самых незначительных проявлениях. Она была бы рада услышать это, и ещё больше она была бы рада услышать, что прогноз её сына благоприятный. Глаза Какаши задержались на этих губах. Он хотел поцеловать их, если не с силой, которая бы показала ей, как много она для него значит, то с нежностью, которая обещала, что он будет чтить и лелеять её вечно.       Какаши осторожно склонился над ней, помня о её травмах. Он полулежал на ней, положив руку по обе стороны от её лица, и легонько поцеловал её. Затем он осторожно, медленно переместил свои руки, чтобы коснуться её живота, и тут же изумился тому, что почувствовал. Было слишком рано, чтобы почувствовать какое-либо движение — живот Сакуры все ещё был плоским, как у любой куноичи-подростка, — но Какаши мог ощутить чакру, крошечный, устойчивый импульс чакры, отличный от того, который он узнал как её. Он зачесал назад волосы и открыл левый глаз. Его шаринган визуализировал чакру более чётко: она превратилась в пульсирующую голубую форму, похожую на запятую, глубоко внутри живота его возлюбленной, соединённую с ней разветвлённой, похожей на корень сетью сосудов. Это была сильная, жизненная энергия будущего воина, бойца, который наверняка унаследует волю огня. Он понял, что беспокоиться не о чём. Этот ребёнок не сдастся без борьбы. Он будет бороться за то, чтобы родиться.       Сакура слегка сдвинулась на узкой кровати, отчего тонкая верхняя простыня, прикрывавшая её, сползла, обнажив бинты, полностью закрывавшие её торс. Он увидел, что они были туго намотаны, связывая её, как старомодный корсет, и, несомненно, ограничивая дыхание. Это объясняло наличие кислородной линии, хотя, вероятно, она была предназначена и для нерожденного ребёнка.       — Я снова стану отцом, — пробормотал он, нежно поглаживая живот Сакуры. — Но на этот раз я сделаю это правильно. Этот ребёнок с самого начала будет называть меня папой, и он будет знать, каково это — иметь отца рядом. — Какаши взял руку Сакуры и поцеловал её ладонь, прежде чем продолжить. — И его мать будет знать…        — Её мать будет знать. — Он думал, что Цунаде покинула его ещё до того, как он вошёл в комнату. Как это похоже на неё — врываться в самые интимные моменты человека. — Это девочка, ты, сексистская свинья. И тебе лучше быть хорошим отцом. Иначе лишишься головы.       Он не мог не заметить ухмылку, которая промелькнула на лице Годайме, прежде чем она отвернулась, чтобы выйти из помещения. Это подтвердило Какаши, что она все это время планировала. Она надеялась, что длительная близость сблизит его и Сакуру, и её стратегия сработала.        — Что узнает её мать? — Он едва расслышал треснувшие, прошёптанные слова. Несомненно, голос Сакуры был хриплым от интубации.       Какаши заглянул в цаворитовые глаза своей возлюбленной, понимая, что никогда не видел таких прекрасных, как эти.        — Что я люблю её. Больше, чем все остальное. Больше, чем жизнь. Больше, чем самого себя.        — С ребёнком все в порядке? И с Цуки?       Какаши кивнул, довольный тем, что сообщил ей новость, которая вызвала на её лице маленькую, облегчённую улыбку.        — Если бы ты не появился, когда появился, ребёнок бы умер. То, что она выжила, — просто чудо. Твоя дочь обязана тебе своей жизнью. И твой сын тоже. Он бы умер в Траве.       Какаши сглотнул комок, растущий в горле, как злокачественная опухоль. Похвалу Сакуры было трудно принять — особенно когда катастрофа произошла по его вине.        — Если бы я оказался там на пять минут раньше, этого бы никогда не случилось. Цуки — никогда бы не подумал, что он догадался, как делать чидори.       Сакура пошевелилась, пытаясь сесть на кровати, но быстро снова опустилась, на её лице появилось выражение острой боли.        — Не вини себя. Если бы это было не так, то это было бы что-то другое. Он сломал ногу в моё дежурство, помнишь? А когда он был маленьким, то забрался на стену нашего многоквартирного дома в Водопаде, и небеса знают, что он вытворял, когда я поворачивалась спиной. Дети — они такие. — Она сделала паузу, чтобы критически посмотреть на него. — Ты ведь бил себя по рукам из-за этого, не так ли?        — Я так волновался. — Какаши схватил Сакуру за руку — единственную её часть, которая, как он был уверен, не пострадала, — и прижал к себе так, будто никогда не отпустит. — Когда я увидел, что вы оба лежите там, я подумал, что потерял вас.       Она сжала его руку.        — Ты спас нас. Расскажи мне о Цуки. Ты смотрел его карту?        — Э-э, нет. — Какаши даже не думал об этом. Не похоже было, что он поймёт, что в ней написано. — Цунаде сказала, что почти уверена в том, что к нему вернутся все функции, что он кажется отзывчивым. Он чувствовал, как я прикасаюсь к его ноге.       Он видел, как холодная волна облегчения нахлынула на Сакуру.       — Он в гало?       — Гало? Больше похоже на щипцы, прикреплённые к шкиву.        — Бедный малыш. Какое-то время ему будет некомфортно. Я хочу посмотреть на него. Надеюсь, он не испугается.       — Пока они не смогут переместить одного из вас, я останусь с ним.        — Спасибо. Скажи ему, что я люблю его, хорошо? Какаши.       — Да?       — Я должна была рассказать. Ты заслуживал знать о ребёнке.        — Нет, Сакура. Я должен был сказать тебе. Я не спал с ней. Ничего не было. Сакура, я бы никогда…       Куноичи протянула руку, словно в назидание ему.       — Я знаю. В конце концов, я догадалась. После того как Карай рассказал мне. — Она вздохнула. — Он ведь умер, не так ли? Внутри него было что-то хорошее. Оно было очень маленьким и, наверное, не часто показывалось на свет, но оно было.       Какаши снова кивнул, нетерпеливо желая сменить тему.        — Сакура…       — Прости меня за то письмо, которое я тебе отправила. Ещё до того, как я поговорила с Караем, я поняла…       — Сакура, выходи за меня замуж. Я не собираюсь просить тебя снова.        — Я поняла, что приму тебя таким, какой ты есть, Какаши. Если бы ты мне позволил.       — Это значит «да»?        — Да. — Она улыбнулась, хотя это явно было мучительно делать. — Цуки будет счастлив. Он сказал Сусу, что всё равно будет называть тебя «папой». — Ну и как ты себя чувствуешь, снова став отцом?        — Сложно сказать. Не думаю, что у меня есть слова. Могу ли я… могу ли я назвать нашу дочь, раз уж в прошлый раз я не удостоился такой чести?       Сакура снова улыбнулась.        — Конечно.        — Мегуми.       — Мегуми. Она для тебя подарок? — Сакура старалась не заплакать.        — Вы все — подарки. Я дорожу вами.       Несмотря на залитое слезами лицо, копирующий ниндзя никогда не видел, чтобы Сакура выглядела счастливее. Какаши заметил, что её улыбка принадлежала её сыну — то же самое маленькое блаженное выражение, которое он видел раньше.        — Когда мы выберемся отсюда, не мог бы ты подумать о том, чтобы переехать к нам? Я знаю, что это дом моих родителей, но я же выросла там. Это нейтральная территория.       Какаши рассмеялся.        — Территория? Я не знал, что мы будем вести войну. Сакура, я буду жить там, где ты захочешь. Я твой.       Он хотел сказать больше, но не мог найти слов. Он хотел сказать ей, что она полностью изменила его, что всего несколько месяцев назад он хотел принять смерть, видел жизнь как тихий ад, который нужно пережить перед сладкими, последними объятиями смерти. Что четверть жизни бездомного пьяницы с циррозом печени была для него более привлекательной, чем жизнь, проведённая целиком в качестве шиноби. Но теперь всё было совершенно иначе, и это была её заслуга. Он хотел жить, с ней, Цуки и своей дочерью. Он изменился благодаря Сакуре и не мог представить, что снова будет жить прежней жизнью.       Но так как слов не было, он обнял её — осторожно — вместо этого.

***

       — Я хочу клипсы с бабочками!        — Не дёргайся, — ответила Сакура, пытаясь стянуть непокорные серебристые волосы дочери в две кустистые косички.       Сакура украсила временно покорёженные волосы девочки блестящими пластиковыми бабочками и встала в сторонке, пока трёхлетняя девочка бешено кружилась, а длинные рукава её кимоно развевались за ней, как радужные крылья.       Сакура взглянула на себя в зеркало на дверце шкафа. Кимоно Куротомесоде, в которое она была одета, было черным и довольно простым, как и полагается жене, за исключением подола, который был украшен кружащимся каскадом осенних листьев, выложенных золотой нитью. Это одеяние было одним из нескольких экстравагантных подарков мужа, а жемчуг, который она носила, — ещё одним. Кимоно Мегуми не было — это было кимоно Сакуры, которое она носила двадцать два года назад, обнаружив его среди сокровищницы вещей, сохранённых её отцом-крысой. Оно было лазурного цвета, идеально подходило к волосам дочери и было усыпано причудливыми бабочками всех цветов радуги. Девочка взяла его, как только увидела, и с нетерпением ждала возможности надеть его. Сегодня был тот самый день — день её благословения в святилище Огня.        — Я умею летать, мамочка! — Мегуми забралась на свою кровать и прыгнула, неуклюже приземлившись в гету, которую надела впервые, а затем побежала к балконному окну.       — Мамочка! Мамочка! Они приближаются! Я их вижу! — Дочь Сакуры подняла руки, сбегая вниз по лестнице, чтобы не споткнуться о свои объёмные рукава, и Сакура поспешила за ней. К счастью, энергичная девушка не решила прыгнуть с балкона. Она была немного благоразумнее, чем это, — ещё один маленький способ, которым дочь напоминала свою мать.       — Не испачкайся! — безрезультатно кричала Сакура, когда ребёнок выбежал из парадной двери на дорогу, стремясь поприветствовать отца и брата. Сакура медленно следовала позади, смакуя разворачивающуюся перед ней сцену воссоединения.       — Папочка! Оничан!       Мегуми прыгнула в объятия отца, стянула с него маску и осыпала его лицо сладкими, липкими поцелуями. Она определённо была папиной дочкой, и Какаши упивался этим почти постоянным вниманием. Мегуми была точным копией своего отца, даже больше, чем Цуки. У неё были антрацитовые глаза Какаши и юношеская версия его идеально прямого носа, хотя ей не хватало его ямочки.        — Я бабочка, папа!        — А я думал, что ты моя тыковка. — Он крепко обнял её и поцеловал в лоб.        — Нет, бабочка! Видишь? — Она дико хлопала руками, её косички при этом подпрыгивали.        — Оничан! — Мегуми с трудом высвободилась из объятий отца, а затем закружилась вокруг брата, как собака, радующаяся встрече с хозяином. — Сусу будет папой! Он мне сказал!       Благодаря Паккуну Сусу воссоединился с Цуки через несколько дней после того, как мальчик наконец-то покинул больницу. За это время пёс забрал кота домой в свою семью (щедрый поступок, учитывая чувства его вида к себе подобным), где кошка быстро научилась говорить.       Сакура заметила, что Цуки прихрамывает, хотя это было едва заметно. Это свидетельствовало лишь о том, что он устал. Мальчик упорно трудился, чтобы восстановиться после травмы позвоночника, но, хотя она и была минимальной, двигательные нарушения остались. Он боролся с этим, в конце концов полностью восстановив контроль над своим телом. Только когда он был полностью измотан, стали заметны шрамы, полученные в этой битве. Из-за долгой реабилитации ему потребовалось некоторое время, чтобы стать чуунином. В отличие от своего отца, он не стал им в шесть лет. Его повышение произошло всего несколько месяцев назад, после трёх попыток на экзамене. Но то, что до получения статуса джоунина Цуки, скорее всего, оставалось несколько лет, устраивало и Сакуру, и Какаши: они хотели подольше придержать сына и не желали его подгонять.        — Мегуми-тян, у меня есть кое-что для тебя. — Цуки обнял и поцеловал сестру, после чего достал обычный плоский камень, отчего трёхлетняя девочка сморщила нос от отвращения. Скорее всего, она хотела что-то розовое, покрытое бабочками и блёстками. Сакура не могла винить мальчика за то, что он не хотел потакать любви сестры ко всему женскому. Он был отличным братом, полным любви к своей младшей сестре. К тому же он был терпелив, несмотря на её иногда раздражающую склонность следовать за ним почти повсюду.        — Оу. Я думала, это будут те фиолетовые сюрикены, о которых ты мне рассказывал. — Нижняя губа Мегуми выпятилась вперёд в бесстыдном надувании, что вызвало усмешку у Какаши и вздох у его сына.        — Это для прыжков через озеро, — сказал Цуки. — Смотри. — Он потёр камень между ладонями и протянул ей светящийся камень.        — Он вернётся к тебе, если ты его позовёшь. — Он рассмеялся, когда его сестра начала возбуждённо разговаривать с камнем, совершенно не понимая смысла его заявления. Сакура тоже рассмеялась. Мегуми была такой же буквальной, каким когда-то был её старший брат.        — Хорошая миссия? — Сакура поцеловала сына в щеку, а мужа — в губы. Какаши не отстранился сразу, несмотря на то, что они стояли посреди дороги. Вместо этого его губы задержались на её губах, передавая ей, как сильно он по ней скучал.       Они проигнорировали стон отвращения, который издал её почти восьмилетний сын.        — Надеюсь, ты отдохнул, — пробормотал копирующий ниндзя, вызвав хихиканье своей жены.        — Ты, кстати, опоздал.       — Ты сказала два часа.       — Сейчас три.        — Но ты же всегда добавляешь час на подгонку. Так что я как раз вовремя.       Это было правдой: они должны были прийти в святилище только в четыре часа дня. Это не помешало Сакуре ещё немного поиздеваться над Какаши. У Шичи-го-сана был особенный день. Это было в точности как он — оттягивать своё возвращение в деревню, учитывая, что он ненавидел быть частью зрелища.        — Идите в дом и примите душ. Вы оба. От вас воняет.        — Это не очень приятное приветствие. Пойдём, Цуки. Иначе она может повернуть на нас шланг.       Сакура ждала мужа прямо за дверью ванной, постукивая пальцами по дверной раме в знак своего нетерпения.        — Заметил что-нибудь другое во мне? — спросила Сакура, когда Какаши вышел из комнаты, одетый только в полотенце.        — Хм, ты подстригла волосы?        — Идиот. Я сделала это перед твоим уходом. Открой глаза — оба.       Полотенце Какаши упало на пол, а его глаза от удивления раскрылись ещё шире.        — И как давно?        — Два месяца.        — Теперь нам действительно нужно отпраздновать. Как думаешь, дети смогут развлечь себя на какое-то время? — Какаши обхватил все ещё влажные руки своей жены и прижался к её шее.        — Прекрати! Ты испортишь моё кимоно.        — Я куплю тебе другое. — пробормотал Какаши, отказываясь прервать свои промокшие объятия.        — Цуки! Папа голый! — Мегуми пронеслась мимо воссоединившейся пары, безумно посмеиваясь при этом.        — Пойдём на улицу, сестрёнка, — услышала Сакура ответ своего сына с нотками отчаяния в голосе. Он пребывал в том возрасте, когда родители были для него позором.        — Цуки? Ты оделся?       Из комнаты дальше по коридору послышался стон.       — Мне обязательно надевать вафуку? Разве я не могу просто надеть свою форму?        — Нет, — ответил Какаши. — Это особенный день для твоей сестры. Точно так же, как и для тебя три года назад.       — Твоё кимоно уже разложено для тебя. Поторопись, мы не хотим опоздать.        — Ты уже сказала, что мы опоздали, мама.        — Я солгала. А теперь готовься. И ты тоже. — Она подхватила полотенце Какаши и с размаху шлёпнула его, заставив отступить в их спальню. — Ты готов снова стать отцом? — спросила она более спокойным тоном, как только убедилась, что они остались одни.        — Абсолютно. Думаешь, на этот раз это будет мальчик?        — Вообще-то, да. — Хотя он очень любил Мегуми, Сакура знала, что ещё один сын будет особенным для Какаши. Для мужчин было что-то важное в том, чтобы стать отцом ребенка-мальчика, инстинктивная гордость древнего происхождения. Рождение мальчика, казалось, укрепляло чувство мужественности мужчины, даже если ребёнок был вторым или третьим сыном.        — А что, если у него розовые волосы? — Обеспокоенное выражение, промелькнувшее на лице Какаши, было бесценным.       Сакура закатила глаза.       — Глупости. В моей семье такой цвет волос бывает только у девочек. Я уверена, что он будет выглядеть так же, как ты — твои гены, похоже, намного сильнее моих.        — Как и должно быть.        — Ты ведёшь себя довольно самоуверенно для человека, который надеется на секс сегодня вечером.        — Горячий секс. Горячий и безудержный секс с беременной женой.        — Хм… — Наследник Джирайи по извращениям не считает утреннюю тошноту и скорое набухание живота возбуждающим фактором. — Как думаешь, Цунаде заберёт их у нас сегодня вечером?        — Уверен, я смогу найти кого-нибудь. Если ты будешь хорошо себя вести.        — Я всегда веду себя хорошо. Кстати, ты прекрасно выглядишь.       Сакура покраснела от этой прозрачной попытки заискивания. К сожалению, это сработало.        — Ты тоже. Красавый, я имею в виду. — Это правда. Чернильно-синее кимоно касури-плетения, в которое облачился Какаши, отлично контрастировало с его волосами и кожей. Он был бы похож на кинозвезду, если бы снял маску, которую сейчас надвигал на голову.        — Готов. — Цуки подошёл к их двери, тоже одетый во флотское, уменьшенная версия мужчины, которого она любила. Он взял сестру за руку, и в кои-то веки маленькая девочка стояла тихо, несомненно, из-за обожания старшего брата.        — Ну что ж. Пойдём.       Семья спустилась по лестнице и вышла под слабеющий солнечный свет осеннего дня в деревне, которая приняла их как родных. Сакура удовлетворённо вздохнула. Её жизнь была лучше, чем она когда-либо могла себе представить. И она знала, что её семья чувствует то же самое.

Конец.