Разговор сквозь зеркальное стекло

Миха узнаёт о смерти Анфисы, что называется, по чистой случайности. Близкие ему не сообщают. Может, не знают сами, но скорее, не хотят травить душу. Действительно, зачем? Они давно расстались. Даже если она умерла от последствий их совместного употребления наркоты, — и даже если он виноват, что в начале отношений первым предложил ей попробовать хмурый. К чёрту. Не сильно-то долго она и колебалась. А потом ей понравилось настолько, что сама стала подбивать его гораздо чаще, чем он употреблял до неё. Что ж, они оба виноваты — друг перед другом и перед самими собой. Ну, или не виноват никто, кроме «mr. Brownstone». Кроме героина. Были периоды, когда он винил Анфису, были периоды, когда — себя. В целом — махнул рукой: прошлого всё равно не исправить, и с Анфиской они оба не святые. Близкие ему о её смерти не сообщают. И правда, зачем расстраивать новоиспечённого отца и счастливого (чёрт, если бы всё и правда было так идеально…) мужа? Сорвётся ещё опять. А так-то, если не узнает об Анфисе, то, разумеется, не сорвётся; Ольга и была уверена, что вот родится у них общий ребёнок, и он уж точно завяжет окончательно… Ладно — он и сам был уверен. И Сашка — правда самое большое чудо в его грёбаной жизни. Ради неё и пожить хочется подольше. Но через третьи руки — по чистой случайности — он об Анфисе всё-таки узнаёт. Меньше, чем через полгода после того, как у них с Ольгой родилась дочь. Прямо под Хэллоуин. Блядь. Совпало же. Совпало?.. Вроде бы ему сказали, что Анфиса под конец жизни болела. Угробленное наркотой здоровье, всё такое. Ну… не казниться же ему теперь из-за неё, правда?.. О семье надо думать. О дочери. О музыке, о группе. Анфису жаль, но прошлое — в прошлом. Миха старается не думать об Анфисе, но та напоминает о себе сама. Начинает приходить. Во снах — всегда кошмарных, нет бы приснилось хоть что-то хорошее из их совместной жизни — и даже наяву. Стоит остаться одному в комнате… выпить больше обычного — а с ним это случается нередко… Анфиса отражается в зеркалах. Просит подкурить, поднося свою сигарету к стеклу; чокается с ним рюмкой водки. Или — сидит где-нибудь на диване в углу комнаты, там, куда почти не достигает свет лампы. Анфиса плачет. Тушь размазывается, течёт по щекам грязными тёмными подтёками… Анфиса смеётся — но не беспечным заразительным смехом своей юности, а злым, гадостным, потусторонним. — Это ведь я должна была родить тебе дочку, — шепчет она сквозь слёзы, ещё больше развозя по лицу тушь. — Я, а не она… не другая. Мы бы нашу доченьку Маргаритой назвали, мне это имя очень нравится… — Прости, — хрипло выдыхает Миха в ответ, глядя на её силуэт за зеркальным стеклом. — Прости, Анфис. Ну… не сложилось у нас с тобой. Не сложилось. Прости. — В интервью рассказывал, как тебе с ней хорошо, — Анфиса не унимается, и Миха тоже не находит в себе сил отвести взгляд от зеркала. — С ней… с другой… А ведь не всегда так уж хорошо, а, Мишут? Я вижу… знаю… — По интервью увидела? — не удерживается Миха, и Анфиса зло смеётся. Тени в углах комнаты подхватывают её смех зловещим эхом. — Нет, Миш, откуда мне по интервью увидеть? Я твои интервью старалась и не смотреть особо. Не бередить себя. Про дочку твою вот увидела… случайно… А знаю — это я теперь, Миш, всё про тебя знаю. Уже теперь. — Идеальных семей вообще не бывает, — мрачно бросает Миха и глубоко затягивается сигаретой. — Будто мы с тобой всегда душа в душу жили. — Не всегда, — соглашается в зазеркалье Анфиса. — Но когда ты со мной жил, у тебя и в группе всё ладилось, и с Князем твоим любимым… я ведь не мешала вам с ним ебаться, а? Не мешала? Поначалу не ревновала даже… это потом, когда поняла, что ты его больше меня любишь… и то — терпела, вот фанаток твоих конченых никогда не терпела, а его — терпела… Но я — плохая, да? Недостаточно понимающая? А эта твоя — святая? — Ольга нам с Андреем тоже не мешает, — выпаливает Миха и подавляет желание зажать уши — так режет смех Анфисы. — А что дрязги у нас с ним сейчас — так это нормально, у всех ссоры бывают… — Ага, — кивает Анфиса. — Нормально. Мы с тобой тоже сначала думали, что всё нормально, да, Миш? Ну подумаешь, срёмся. Все срутся. А что в итоге? — Ты, блядь, намекаешь, что мы с Андрюхой… что мы с ним тоже скоро… — Миха в запале шагает к зеркалу, и Анфиса хохочет от души. — Да ничего я не намекаю, Миш! А Ольга твоя — делает вид, что нет между тобой и Князем ничего… что вы просто друзья… Хоть и тоже всё понимает, не совсем ведь дура? — Схуяли она вообще дура, — ворчит Миха. — Да она меня по врачам таскала, она… — Ага. Таскала. Удобно с ней, да? Такая простая, обычная, с такой заземлиться проще… Такую не панк-рок не подсадишь, а? Но и на герыч тоже… — Умная, блин, стала после смерти, — вырывается у Михи — конкретно в этот момент даже жалость к Анфисе проходит. — Да не особо умнее, чем была… Видится только отсюда всё лучше. Слышь, Мишут, а ты правда думаешь, что я от болезни умерла? Я, конечно, болела, но… Вот как узнала случайно, что Ольга твоя тебе дочку родила, а я бы ведь после всего уже и не смогла… я все эти годы — и про твой второй брак знала, и у меня другие мужчины были… одной быть не хотелось, а вот замуж выходить отказывалась, всё думала — вот надоест она тебе рано или поздно, и снова обо мне вспомнишь, ведь вспомнишь же, Миш… И — вернёшься, а я и приму, теперь мы уже оба в завязке, теперь точно всё хорошо будет… Миш, да я бы от кого угодно обратно к тебе ушла! А как узнала про вашу дочку, так и поняла: теперь ты точно от неё не уйдёшь, хоть любишь, хоть нет… ко мне не вернёшься… Ну, и решила: раз ждать тебя больше нет смысла, то и зачем мне это всё… — Только не говори, блядь, что ты дознулась! — Миха кричит, и смех Анфисы звенит эхом из зазеркалья. — Ты же вроде как навсегда завязала, ты… — Завязала — не завязала, Миш… А если и завязала, то что? Если ты в завязке, так золотую дозу нельзя достать? Вот вспомнишь ты однажды мои слова… я ведь теперь, отсюда, всё вижу — и прошлое, и настоящее, и будущее… — Заткнись! — Миха уже орёт во всё горло, но Анфисе по ту сторону зеркала всё равно — и если стекло разбить, хрен это поможет, он точно знает. — Ты… тебя вообще нет, и по ту сторону смерти ничего нет… ты просто глюк, ты… — Ага, — неожиданно ласково и грустно говорит Анфиса, приложив ладонь к стеклу. — Верь, Мишут, верь… Ничего. Ты не мой, но и не её… ты — Князя своего… и всегда вы одним целым останетесь, хоть скоро и… А, что это я тебе? Ладно, Мишут, ещё увидимся, однажды по-настоящему увидимся… хоть ты и не мой, но нашей встречи ждать будешь, уж поверь… и обрадуешься… и я другой буду, прежней, к тому времени отболит всё… Тишина. Анфиса опять ушла. Бред. Ёбаный бред. Ёбаные глюки. С Андрюхой они никогда не расцепятся. Ну да, сейчас у них не лучший период, и у каждого своя семья, но это и нормально — они ведь не в Америке, чтоб друг с другом жить… а так — семьи, дети, а что между ними — то между ними… И в семье у него, Михи, всё хорошо. И будет хорошо. Пойти, что ли, прошвырнуться за сигаретами… …Миха обнаруживает себя сутки спустя в наркоманском притоне. Вернувшись домой, застаёт рыдающую Ольгу, грозящуюся уйти с детьми, с трудом мирится, поклявшись, что это было в последний раз… …Проходя мимо зеркала, старается не смотреть в его сторону — но чувствует на себе взгляд Анфисы. Одновременно понимающий, насмешливый и сочувствующий.