Прощание.

Длинные больничные коридоры чем-то напоминают тюремные. За каждой дверью — приговорённый к смерти. Так или иначе. Портал открывается, и Томура мягко шагает на плитку. Оглядывается, определяя, заметил ли кто-нибудь его, но в коридоре пусто. Нервные пальцы мнут клочок бумаги с адресом больницы и нужными данными. «Шестой этаж, девятнадцатая палата». Томура осматривается. Он на месте. Они так хотели спрятать его от Шигараки, что даже увезли на другой конец страны. Просто смешно. Как будто Томура когда-либо сдается, если не получает желаемое. В конце концов, Тоге пришлось внедриться в их семью. Ох, остаётся только надеяться, что Фуюми, запертая на несколько дней в подвале, не сильно обижается. В конце концов, они обращались с ней так хорошо, насколько это было возможно. Но они сами виноваты, что не захотели давать адрес добровольно. Томура ведь пытался договориться. Но они решили, что имеют больше прав на него. Они. После всего, что сделали. Шигараки бесшумно передвигается вдоль стены, сливаясь с серыми тенями. Единственный источник света — пост медсестры. Там, на раскладной кушетке, дремлет женщина. Томура останавливается, глядя на неё. Если бы он хотел… если бы у него были на это силы, он бы взял эту больницу штурмом. Чтобы весь мир знал, на что он готов ради человека, который ему так бесконечно дорог. Но вместо этого он крадется в темноте как какой-то вор. И смотрит на спящую женщину, которая должна, по-хорошему, присматривать за больными. А ведь он так просто может превратить ее в ничто… Люди, которые уверены, что всегда находятся в безопасности, такие смешные. Шигараки завидует им. Нужная палата находится дальше. На двери — небольшой электронный замок. Можно подумать, пациенты интенсивной терапии в состоянии сбежать. Или, может, они боятся тех, кто сможет войти? Эта мысль вызывает нервный смешок. В любом случае, эта штука — не то, что может остановить Томуру. Он касается двери пальцами, позволяя распаду разрушить ровно столько, чтобы можно было открыть её. Лишнее внимание пока ни к чему. В палате ещё темнее, чем в коридоре, и слышно только шум аппаратов жизнеобеспечения. Словно мир снаружи разом прекратил существовать. Томура проходит к единственной кровати и садится на край. — Здравствуй, любовь моя. Знаешь, тебя было тяжело найти. Ещё тяжелее — узнать Даби в едва живом теле, лежащем на кровати. Обугленная кожа как будто всё ещё пахнет гарью, даже под стерильными бинтами. Пустые глазницы. С одной стороны на лице не осталось ни мышц, ни кожи, видна голая челюсть. С одной стороны под одеялом пустота вместо руки. От него осталось так мало. Кажется, коснись — и он рассыплется пеплом. Но он жив. Всё ещё жив. Они заставляют его существовать дальше бесконечными операциями, лекарствами и аппаратами. Со всех сторон торчат трубки и провода. Вот их добро и спасение. Ради смутной идеи, что когда-нибудь он выйдет из комы и счастливо воссоединится со своей семьёй. «Семьёй». Шигараки презрительно кривит губы. О нет, они не его семья. И их любовь — это всего лишь эгоизм, обернутый в красивый фантик заботы. Они ненавидят Даби. Если бы это было не так — он был бы не здесь, не в этой стерильной комнате из железа и пластика. Они бы не прятали его и не пытали дальше. Томура протягивает руку и касается чудом не обгоревших белоснежных волос. Он гладит Даби по голове, слабо улыбаясь. По груди разливается что-то ядовитое и болючее. — Я так скучал по тебе. Очень сильно скучал. Но не волнуйся. Скоро мы будем дома. Я не отдам тебя им. У них был шанс. Так много шансов до. Они… так и не заслужили тебя. Немного повозившись, Томура умудряется улечься на самый край кровати, среди трубок и проводов. Он зажимает между ладоней уцелевшую руку Даби и, бережно подняв ее, касается губами обугленных костяшек. Даже сейчас, между жизнью и смертью, Даби всё ещё тёплый из-за своего адского пламени. Томура закрывает глаза, аккуратно прижимаясь к нему. Одной рукой он всё ещё сжимает ладонь Даби, а другую кладёт ему на грудь. Под бинтами, обугленной кожей, сожженными мышцами и потрескавшимися костями всё ещё слабо толкается горячее сердце. Такое драгоценное. Томура слабо помнит дни до войны. Только туман в голове. И бесконечную боль переломанных костей. И ощущение, что тонешь и не можешь дышать, потому что легкие разъедает соленная вода. А ещё, в те редкие моменты, когда он был в сознании — тихий хриплый голос, который мог достучаться до него даже через ад. «Хэй, лидер, ты ещё здесь? Со мной? Это было бы славно». «Знаешь, у нас, похоже, осталось не так уж много времени. Ха. Спектакль близится к финалу, да? Будешь на меня смотреть?» «Смотри, Шигараки, как тебе мой похоронный саван? По-моему, стильно. Надеюсь, ты запомнишь меня таким». «Ты должен знать, Томура. Я хочу умереть там. На поле боя. Прихватив несколько очень конкретных человек с собой. Это мой выбор и мое решение. Ты можешь меня осуждать, злиться, ненавидеть, но… не отговаривай меня. Я хочу, чтобы ты понимал. Хотя бы ты. Иначе нельзя». Иначе нельзя. Томура понимает. И никогда не питал иллюзий на этот счет. «Прости, если… дал тебе какую-то надежду и не оправдал её. Но это всё было по-настоящему, не игры ради. Я любил тебя, насколько это было возможно. Но есть вещи, которые всегда будут… немного важнее. Ты и сам знаешь». Знает. Поэтому лёг тогда под нож Уджико, потеряв кучу драгоценного времени. Но сожалеть уже нет смысла. «Может быть, перед самой смертью, мне бы хотелось еще хоть раз услышать, как ты называешь меня своей любовью. Это так… Кхм. В любом случае, я даже не знаю, здесь ли ты еще. Но если да… просто смотри на меня. Этого будет достаточно». — Они испортили твой план, да? — шепчет Томура, чуть сильнее сжимая ладонь Даби. — Мне жаль. Но ничего. Я всё исправлю. Я исполню твою волю. И не отдам тебя им. Никогда. Шигараки лежит неподвижно ещё несколько минут. Потом открывает глаза и слегка приподнимается на локте. Он долго рассматривает лицо Даби, убирает в сторону белые пряди волос, пытаясь мысленно по памяти дорисовать такие родные черты лица. — Мне жаль, что меня не было рядом с тобой на поле боя. Но теперь я рядом. И я смотрю на тебя. Нагнувшись, он целует невесомо Даби в висок. Слегка задержавшись, шепчет: — Я всегда знал, что «долго и счастливо» — это не про нас. Не волнуйся. Но я… не такой эгоист, как твои кровные родственники. Выдохнув, Томура с трудом заставляет себя встать с кровати. Каждое движение как будто отдаётся болью в теле, сопротивлением. Но он все равно подходит к аппаратам. Пять пальцев — и датчик сердцебиения распадается в пыль. Если его не будет — никто не разбудит медсестру и не расскажет о совершенном преступлении. Хотя в глазах Шигараки Томуры — это акт милосердия. Он медленно, один за одним, отключает электроды и достаёт трубки. Белые больничные простыни кое-где пропитываются кровью. Над аппаратом жизнеобеспечения Томура стоит дольше всего. Руки дрожат, а горло сдавливает, что вздохнуть невозможно. Тошнит. Сухие глаза невыносимо болят и чешутся. Хочется расцарапать себе глотку, чтобы достать застрявший там крик ужаса и отчаяния. Раздробить клетку ребер, чтобы раздавить трепыхающееся трусливое сердце, умоляющее не делать этого, оставить себе лазейку. Шигараки оседает на пол, закрывая лицо руками, и медленно дышит. Когда тремор успокаивается, он снова встаёт на ватных ногах. Это правильное решение. Лучшее из всех возможных. У них никогда не могло быть никаких «долго и счастливо». И Даби сделал бы для него то же самое. На выдохе Томура отключает последние тумблеры. В палате повисает оглушающая тишина. Развернувшись, он снова садится на край кровати. Сняв с Даби уже бесполезную дыхательную маску, Томура крепко обнимает его и прижимается к обожжённый губам. Секунда. Две. Три. Пока сердце не останавливается. Чтобы хоть как-то сдержать крик, Томура утыкается носом в шею Даби, туда, где раньше бился быстрый пульс. Из груди вырывается только сдавленный всхлип. Но так будет лучше. Он жмётся к мёртвому телу, словно желая удержать остатки тепла. Гладит белые волосы. Целует обугленную кожу. До этого казалось, что будет не так безгранично больно. Что он свыкся с этой мыслью. Но прощание всё равно ужасно. Томура лежит рядом с Даби, пока на горизонте не появляется красная полоса рассвета. Как бы ни хотелось, время в этой палате так и не останавливается. Посмертно окоченевшие мышцы теперь наоборот высасывают из Шигараки остатки тепла. И, как будто, что-то еще… — Увидимся в лучшем мире, любовь моя. Надеюсь, ты не успеешь сильно соскучиться. Томура встает. Его шатает и тошнит как пьяного. Но приходится взять себя в руки. Это не первая его незаживающая рана. С этим можно двигаться дальше. Словно на автопилоте, он заворачивает тело Даби в больничное одеяло и простынь, игнорируя, что его руки и одежда пачкаются в холодной липкой крови. Услышав шаги в коридоре, он набирает Курогири. — Можешь нас забирать. Мы возвращаемся домой. Портал открывается прямо в палате. Томура подхватывает ставшее таким невесомым тело. Бережно прижав его к себе, он шагает в темноту портала. — Ты… решил все-таки забрать… — начинает Курогири, но осекается на полуслове, увидев пустое лицо Шигараки. — Я обещал, что заберу его домой. Теперь он дома. Как и должно быть. Томура осторожно кладёт тело на диван и садится на пол. Сжав обожжённую руку, он шепчет: — Эти люди… Которые смеют называть себя его семьёй, они… Они уже хоронили своего Тойю. И пытались насильно вернуть его с того света. Так эгоистично и жестоко. Но я выполнил его последнюю волю. И мы его похороним сами. Как… нашего Даби. Позови остальных. Я думаю, они тоже захотят с ним проститься.