до края бесконечной вселенной.

Он даже не может проснуться от удушья, если в целом все происходящее можно назвать хотя бы дрёмой. Из глубокой гибернации он вылетает за долю секунды, словно расчетливый механизм снова проворачивает шестеренки в, кажется, человеческом сознании. Его мозг все еще умеет спать, верно? — Я не чувствую рук, боже, я не чувствую рук, — механические конечности лишены хоть какой-то силы в этот момент, они повисают безжизненными плетями вдоль тела, такого же чужого. В момент он чувствует, что всё еще может задохнуться — где-то в горле на стыке между "живым" и "совсем ненастоящим" стоит тяжелый ком, который даже невозможно сглотнуть. Подобие кадыка бессмысленно ерзает, но оставляет лишь уже привычное послевкусие металла. Его перетряхивает, пересобирает словно заново, в невероятном механизме он чувствует тряску всех винтов и деталей, что делают из него просто кусок металла. В такие моменты он чувствует настоящий ужас, какую-то истинную истерию в закованном в сталь сердце. Оно всё еще живое? Он совсем не помнит операции, лишь только предупреждения врача, что, кажется, курила слишком много. Его сердце — осталось ли оно вообще там? — в погоне за чем-то, он нашел способ не чувствовать ничего там, но отчаянно почему-то чувствует абсолютно всё внутри своего крошечного черепа. Зубы неприятно сжимают язык, непомерно острые, выточенные, будто бы лезвие, он оставляет кровавые разводы у уголков рта, и пытается пошевелиться. Это какое-то почти что бессмысленное отчаяние, когда в эту секунду он чувствует себя пленником тела, прикованным к кровати человеком с параличом, ему не хватает сил ни на что, кроме как сильно сожмурить собственные глаза. Ему от чего-то кажется, что раньше, когда он смотрелся в зеркало, они были другого цвета. В эти моменты хочется скулить, как маленький ребенок, вопить о том, как ему больно, повторять эти бессмысленные слова, но он знает, что больно ему уже никогда не будет. Оторванная рука — не больше, чем шутка. Разорванные в клочья ноги — очередное следствие собственных решений. Он словно бессмертный, но одновременно знает, что нашел странную хрупкость в этом. Но всё равно прикрывает глаза вновь, и стискивает челюсти до скрипа, стараясь унять горячую влагу. — Черт, надо было и глаза поменять до конца, — он кидает это в сердцах, и вздрагивает, когда теплая ладонь ложится на лицо. Не думает ни секунды, утыкает дуло револьвера в чье-то запястье, грубо откидывая, и готовится к кувырку, чтоб приставить оружие уже к виску. — У тебя красивые глаза, — красный бархат волос заполоняет все, здесь нет никакого сопротивления, только от неожиданности что-то снова хрустит, когда вместо агрессии встречается нежная улыбка. — Бутхилл, — заканчивает человек, и рейнджер неловко бегает взглядом. Он буквально одним движением умудрился зажать красноволосого между ног, подмяв под себя, а теперь сидел поверх чужих бедер, взирая сверху-вниз, будто потерянный котенок, которого разочек окунули с головой в миску с молоком. — А! Рыцарь! Ты что тут забыл, обнять тебя мало?! — осознание приходит не сразу, и Бутхилл словно в самом деле никак не может охватить взглядом всего Аргенти, что послушно улыбается. Правда, кибернетическое тело ярко сигнализирует, что ладони красноволосого лежат на бедрах, и это немножко странно, впрочем... Какая разница? — Всё же, ты способен управлять этим телом, несмотря ни на что, я восхищен столь отчаянной силой духа, — Аргенти болтает в своей привычной манере, его голос чуть хрипловат от резкого пробуждения, а изумрудные глаза обещают заглянуть в самую душу. "Хорошо, что у меня её нет..." — от чего-то думает рейнджер, и опускает пистолет, одним движением отваливаясь вбок, оставаясь распластанным на спине. Рядом шуршит ткань, и Рыцарь становится явно ближе, поворачиваясь боком к лежащему ковбою. Тот рассматривает потолок, скользит по стенам, хмурит темные брови, и осознает, что они на космическом корабле, причем не каком-то случайном, это точно не хоромы контрабандистов, и это точно не какой-то дрейфующий бордель. Судя по всему... — Твою милашку! Это же "Свет Клином"! — внезапно шумит Бутхилл, и снова намеревается резко сесть, но как назло путается в белых простынях, пытаясь откинуть кучу ткани со своих плеч и лица. Монохромные волосы похожи на одну большую копну, и куда-то запропастилась шляпа... С другой стороны, не стал бы он спать в ней? Но с другой стороны, больше волновало, куда запропастилась вся одежда вместе со шляпой. — Полагаю, многоуважаемый Галактический Рейнджер недоволен нахождением на моем корабле, — снова вступает в разговор Аргенти, и Бутхилл вынужден кинуть на него резкий взгляд, почти сразу же теряя все слова, которые собирались вырваться из его рта. Лежащий на боку Рыцарь, подставивший под голову руку, был обнажен тоже, только белые простыни прикрывали тело в разных местах, в основном, ниже пояса, хоть одна нога и была уложена поверх ткани. Бутхилл имел свое тело почти что "узорчатым", и хоть в определенных ситуациях даже эту искусственность можно было счесть привлекательной, то живое тело рядом, казалось, принадлежало какому-то Эону, не меньше. — Господи, откуда ты такой вылез... — бубнит себе под нос рейнджер, и теперь даже как-то неловко тянет простынь, будто бы намереваясь скрыться от стыда подальше. Он тут весь такой встрепанный, смешной, со своим механическим телом и дурацкими острыми зубами, а рядом рассыпался сияющий алый океан волос Аргенти и его тело, которое тоже, кажется, издавало легкий блеск на самых округлых и плотных частях. Под этой кожей сталь мышц покрепче его корпуса... — Бутхилл? — снова зовет по имени, и снова тянется ладонью, чтоб коснуться щеки. Руки у Аргенти теплые, не горячие, они похожи на камень, нагретый на солнце, сохранивший свое тепло на долгие часы после заката. Он готов отдавать свое тепло, и одновременно в каждом его касании остается какая-то незыблемая надежность, в которой Бутхилл неосознанно тонет, теперь уже не вытаскивая оружие. Да побрала бы его милашка, он бы его застрелил из собственного пальца, если бы захотел. Но разница была в том, что почему-то не хочет. — Бутхилл... Что тебе снилось? — и уже придумавший тысячу шуток рейнджер опускает глаза вниз, а после опять позволяет себе рухнуть на твердое ложе, укрытое десятком белых простыней. Где-то за окном наискось от головы бесконечный открытый космос, целая вселенная, и миры — с шумом пролетает осколок подобного, теперь похожий на безжизненный кусок камня, и ковбой закрывает глаза. — Кто тебе сказал, что я вообще сплю, а, Рыцарь? — все равно не может удержаться от своенравной колкости, — Мне не нужен ни сон, ни еда! Я самый крутой! Почти бессмертный! — Ага, ты невероятный, — с ним соглашаются, и дыхание Аргенти касается остатков человеческой коже на лице, приходится отчаянно делать вид, что ему все равно, — И всё же, что могло присниться такому единственному и неповторимому? — Зачем ты... — ну и что сказать дальше, спросить, зачем он лезет под его детали, ковыряет механизм, в котором мало что смыслит, что он должен уточнить. Спросить, почему они здесь вдвоем и без одежды? Уточнить, как они попали именно на "Свет Клином"? Он слабо помнит их встречу, кажется, какая-то мясорубка в очередном погибающем мире, какое-то нашествие тварей, и, кажется, стоящий под кровавым дождем Рыцарь молился кому-то. Своей мертвой богине, наверное? Может, после этого они немного выпили, а, может... Бутхиллу кажется, что с каждым годом его воспоминания становятся все больше похожими на фантомов, призраков, которых он отчаянно ловит. Он помнит, что должен отомстить, и помнит, кого он ненавидит — но будто бы неминуемо забывает все остальное. — Иногда я просыпаюсь от чувства, что я груда металла, скованная наспех. Что там, дальше шеи, ничего нет, и я... Уже не я? Я смотрю в зеркало, смеюсь в лицо опасностям, сохраняю какие-то свои черты, но почему-то задаюсь вопросами о том, а это ли я вообще. Мои волосы, глаза, моя речь, то, как я думаю? Сколько из этого осталось "моего"? — он внезапно издает резкий смешок низким голосом, пуская помехи по устройству синтезии речи, — Да милашку побери! Я даже не могу рассказать трагичной истории! Я сам это выбрал, ха-ха-ха! Он заходится в каком-то слишком долгом смехе, и постепенно замолкает, замечая, что его никто не перебивает. Ему, честно, страшно посмотреть в сторону и увидеть разочарование на лице того, кто для него был... Не другом, это уж точно. Человеком, что был на него похож? Будто бы в этом Рыцаре он видел отголоски себя, и может именно поэтому так с радостью бросался с головой в каждую их новую встречу. А, может, нарочито искал их, высматривая бархат кроваво-красных локонов да блеск тяжелой брони. Как ему вообще хватает сил столько таскать на себе? — Это всё еще ты, — тихо отвечает Аргенти без привычного пафоса, — Если ты можешь мыслить подобным образом, то это всё еще ты. У тебя есть цели и вся вселенная открыта для тебя. Месть страшное и едкое чувство, оно отравляет тебя, весь твой организм, и избавившись от тела, ты не вымыл яд. Я знаю, что мои слова ничего не исправят, но позволь чуть облегчить твою ношу. Губы у Аргенти тоже теплые, совсем не горячие, они похожи на гладкий камень, что собрал в себя всё тепло этого мира, и теперь он, не жалея, готов поделиться с ним. Глупый Рыцарь, оставил бы себе хоть часть, спас бы для себя немного, защищаясь от своего прошлого и одинокого настоящего, но глупый Рыцарь отдает всего себя, и у Бутхилла мелко дрожат ресницы, когда он приоткрывает глаза. Над ним — изумрудная зелень пастбищ, восходящая весной рожь, бескрайняя листва крон яблоневых садов. Его пальцы столь неловко, словно боясь опорочить, вплетаются в красные волосы, и он тянет Аргенти на себя, сталкиваясь сильнее. В его грудной клетке могло бы остаться сердце, закованное в слои металла, а напротив под сильной грудью из плоти стучит горячее живое сердце. Его вновь перетряхивает, пересобирает заново, и в этом он позволяет себе утонуть до конца.