Искушение

      Отцветшие яблони ядерно зеленели среди каменных корпусов университета. День был душный, тяжелые серые тучи предвещали ливень.       Женька совсем не могла поверить, что последний раз заходит в этот вуз, как студентка. Госы осилены, сданный на отлично диплом красуется дома на полке, а группа потока разрывается от предложений, где же праздновать выпускной.       И все равно стучит сердце около двери огромной аудитории, точно у хрупкой первокурсницы.       Сколько раз она приходила туда вечерами, вместо того, чтобы вернуться в общагу, — ведь там не поймут, не примут. Зато за дубовой дверью с цифрами «111» (число, ставшее самым счастливым) девушка всегда могла выплакаться в хрупкое плечо преподавателя, лечь на ее тонкие бедра и вслушиваться в женский, с хрипотой, голос, спокойно рассказывающей ей о том, что все пройдет.       Бледные ноги Медведевы подрагивали, в нос било от подступающих слез. Она была рада выпорхнуть с каменной лестницы свободной птицей, оставив за собой следы на доске почета, но сердце болезненно тянуло обратно.       Так и не постучавшись, Женя зашла внутрь.       Огромные окна без занавесок, такая же огромная зеленая доска и будто сотни рядов для студентов, тянувшихся вверх. Этери Георгиевна в этом пустом замке казалась крохотной фигуркой, скромно сидящей за столиком. Теплый свет настольной лампы обрамлял ее светлые кудри.       Женщина подняла голову и по-матерински улыбнулась.       — Ну здравствуй, отличница! — произнесла Этери и, встав, зашагала к выпускнице. — Мне уже доложили всё.       Медведева невольно хихикнула и бросилась в объятья к грузинке. Душевные, крепкие, словно после долгой разлуки, словно в последний раз. Женя поспешно отогнала эту мысль — вопреки здравому смыслу и непристойному различию их возрастов, она верила в совместное будущее с двумя собаками и уютной квартирой, пусть даже оно будет за мкадом.       — Умничка, ничего не скажешь! — взъерошивая каштановую копну жениных волос, тихо говорила Этери. — А то я не могу, я не вывожу. Все-все можешь, моя девочка.       Это никогда не заходило дальше рамок дозволенного, да даже до этих самых рамок доходило не всегда. Женя боялась своим смерчем чувств снести к черту эту нежную оранжерею, которую они строили вместе, поэтому всегда была кротка и стеснительна.       И ей не было все равно сейчас, страх до сих пор бил в ребра и пускал ток по кончикам пальцев, но уже слишком невыносимо трепетало что-то в груди, чтобы откладывать или не решаться. Искушение — быть ее — слишком велико.       Девушке было странно любить тихо. Без огласки и свиданий, без страсти и четких границ отношений. Это была длинная, расплывчатая эйфория, которая непонятно, когда началась и неизвестно, когда закончится.       Но Медведева знала — либо ты всю жизнь боишься и жалеешь, либо твоя жизнь коротка и ярка от риска.       Евгения перехватила чужую руку со змеящимися синими венами и сцепила в замок, а затем подняла взгляд. Такие невинные, щенячьи, ничего не видавшие кроме теплой, искренней любви глазки округлились, и Женя, привстав на мысочки, поцеловала Этери.       Девичьи руки, плечи, даже губы — дрожали от поднимающейся внутри бури. Она до слез боялась получить сопротивление, боялась резкого толчка и озлобленного, разочарованного взгляда. Тогда бы она точно вышла из этой аудитории навсегда.       Этери застыла на несколько секунд, но не выпустила чужую руку из своей. Преподавательница склонила голову, и поцелуй из непорочного, мягкого стал жадным, страстным.       Женская ладонь яро впилась в женину ягодицу, и студентка дернулась от неожиданности, но не отошла. Тутберидзе наклонилась к самому ее уху с двумя проколами и прошептала:       — Я тебя не обижу.       Такими картонными, пошлыми вышли эти слова, словно слизанными со строк похабного журнала. Но с ее сухих, слегка потресканных губ это были самые нежные речи.       — Поехали домой?       — У меня нет дома, — с грустью прошептала Женя и тут же раскраснелась — глупое, неуместное откровение.       — Дура ты все-таки, Медведева, — женщина расплылась в улыбке и провела по горячей щеке большим пальцем. — ко мне домой поехали.       Не выпуская женину руку, точно боясь, что она исчезнет, Этери повела ее на улицу. Обеденная духота спала, северный ветер продувал нежное цветочное платье, а тучи совсем почернели.       Тутберидзе со стыдом вспоминала свой опыт, — избегала эту тему даже в самых откровенных диалогах с самыми искренними людьми, — сколько ж у нее было этих девчонок. Все вроде бы разные, а вроде — вырезанные по единому трафарету. Одинаково стройные, со светлой грустью в глазах. Сломленные, нашедшие себе дом лишь в кудрявой блондинке постарше. Она не видела продолжения в них, лишь была рядом в нужные моменты, трахала, конечно, после отпуская во взрослую жизнь зрелых, осознанных девушек, которые не ищут в партнере родительскую фигуру.       А Женя! Женя — это совсем другое. Неземная девочка. Исключение из правил. Не хотелось быть просто рядом с ней, хотелось принадлежать ей полностью. Позволить все, хотеть ее, да просто — любить.       Путь до сталинки Этери лежал через парк, одна прямая каменная дорога. Тяжелые капли стучали по листьям деревьев и спускались к двум девушкам, оставаясь в густых волосах мелкими росинками. Теплый, летний ливень.       Желтые фары проезжающих машин подсвечивали их утонченные силуэты. Прыгать в лужах, убивая кроссовки, краснеть и смеяться за эти нелепые, робкие прикосновения и целоваться, боже — целоваться. Также странно, стесняясь своей страсти, нежно, слизывая холодный дождь и размазывая остатки помады.       Женя тоже проходила это много раз — мамы друзей, любяще обнимающее ее, всегда ждущие в гостях, учительницы в школе, взгляды которых кареглазая восьмиклассница старалась поймать на каждой перемене, а в тайне писала им поэмы, достойные отдельного сборника.       Это одна из самых классических травм девочек в СНГ, выросших без отца и должного внимания матери. И весь свой пубертат они обречены слагать самые красивые песни о самой отвратительной любви.       Однако Медведева выросла. Детский румянец на щеках от одного только упоминания ее возрастной пассии сменился на равнодушное ведение бровей. Поэтому она с уверенностью могла сказать, что это не травма, не попытка закрыть гештальт и наконец почувствовать маму рядом, — это была любовь.       Светлая, но не без грязи и похоти. Та любовь, о которой до утра говорят на вписках с сигаретой на балконе, о которой поют под гитару, собравшись у лагерного огня, уходящего к звездам. О которой не нужно много слов, — она просто есть, цветущая и журчащая.       Посреди сквера стояла маленькая беседка с множеством отдыхающих, спрятавшихся там от дождя. Среди них, закинув ноги на стол, сидел кудрявый мальчик с гитарой. На голове у него была смешная радужная шапка-зонтик, которая не очень-то и спасла бы его от ливня. Знакомая, когда-то давно играющая на экваторе у студентов песня.

Прыгаем с вышки, нас там ждут,

Фотографы вспышки жгут,

Нажимаем все красные клавиши.

Мне разрешили отключить режим безопасности

И прозрачное небо собой пронзить

Заблудиться у розовых скал…

Ты так близко — и я так близко…

Улицы ждали именно нас,

Именно нас — улицы ждали!

Мы всех прекрасней в тысячу раз,

Только для нас — этот город в пожаре…

      Они мокрые с ног до головы, волосы прилипли к шее и плечам, тушь ручьем скатилась до шеи, шли за дешевым вином и штопором в районное красноебелое. Что-то романтичное в этой растрепанности и несостоятельности все-таки было.       Пустая квартира, пахнущая свежим порошком и дождем из-за распахнутых настежь окон. Женя плохо помнила интерьер, — от эйфории и любви мутило в голове, (от вина, выпитого с горла, тоже) картинка мира слилась в единый поток истомы.       Тутберидзе стянула с себя брюки и рубашку сразу же, оставшись в нижнем белье, туфлях и своих невообразимых украшениях, без которых ее никто никогда не видел. Одно из них ей подарила Медведева на первой сданной сессии — подвеска с серебряной птичкой. «Не птичка, а голубь мира!», — щебетала она, а женщина лишь смеялась ей в ответ.       Незаправленная кровать, цветочные обои, фотографии из молодости на стенах, а на прикроватной бежевой тумбочке — огромный букет алых роз, немного выбивающийся из общего интерьера. Этери случайно разлила бордовую жидкость на белоснежное постельное белье, наплевала и продолжила пить. Высокая, кудрявая, обнаженная, подсвеченная лишь светом фонарей с улицы, она была словно Афродита.       Женщина передала бутылку младшей. Вино шло, как вода, стекало по мокрым щекам и впитывалось в каштановые волосы. Этери смотрела на Женю, как на искусство, не меньше. Какая-то светлая энергия, юношеский инфантилизм и нежность на физическом уровне исходила от Медведевой. Тутберидзе ловила эти флюиды, стараясь запомнить, запечатать этот очаровательный образ в памяти.       Преподавательница села на колени и, поставив бутылку на пол, поцеловала девушку, языком слизывая с ее шеи капельки алкоголя, разбавленные дождевой водой. По рукам студентки прошли мурашки, сердце бросило в холод, и в следующую секунду обожгло теплом, разливающимся по всему телу.       Медведева запустила пальцы в чужие волосы и позволила повалить себя. Мокрое, разгоряченное тело прижималось к ней, доводя трепет в груди до огромного костра, точно как на купальскую ночь.       Насквозь промокшее женино платье задувал холодный ветер с улицы, вынуждая дрожать. Она вытирала влажность с тела, и тут же следом в этом месте расцветал багровый цветок засоса.       Женщина медленно, с наслаждением вдыхая нежный аромат цветочных духов, еле слышных после ливня, аккуратно потянулась за спину Евгении, чтобы расправить завязки на платье. Нарочито медленно, дразня дрожащую Женю, она плавно ослабила узел и расстегнула молнию, а затем оставила студентку полностью нагой.       Этери позволила себе застыть на несколько секунд — любовалась девичьем телом. Словно все самое прекрасное и хрупкое слилось в это создание чистоты и красоты. Фарфоровая кожа словно светилась в полумраке, а карие, казавшиеся совсем черными глаза искренне и преданно смотрели женщине в самую душу, легонько щекоча сердце.       Тутберидзе настойчиво провела ладонью по внутренней стороне бедра, слегка отводя его в сторону. Медведева не следила за ее движениями, покоряясь ей полностью. Преподавательницу это даже веселило — трогательная, кукольная, по уши в нее влюбленная девушка, а главная — «от» и «до» принадлежащая ей.       Блондинка наклонилась и аккуратно поцеловала Женю в краешек губ, а затем младшая затянула ее в долгий поцелуй. Медведева сжала бедра, костями чувствуя выпирающие ребра Этери. В ногах покалывало, а внизу уже невыносимо жгло.       Тутберидзе улыбнулась и хмыкнула сквозь поцелуй, а следом понемногу, чувствуя каждую напряженную клетку, вошла во влагалище двумя пальцами.       Евгения резко вдохнула. Плавные и нежные движения Этери расслабили каждую мышцу ее тела. Девушка вырвалась из поцелуя, коротко простонав, опустила ноги и на какое-то время перестала их чувствовать вовсе.       Тутберидзе была мастером своего дела, — внимательно наблюдала за реакцией Жени, совсем разомлевший от нарастающей истомы.       Этери чувствовала Женю полностью. Понимала все ее тонкости, тут же надавливая на них и расплываясь в удовлетворенной улыбке после сладкого стона. Считывала каждую ее эмоцию, чтобы сделать младшей максимально приятно.       Это была не животная страсть, не жадное и грязное вожделение — это было что-то выше. Платоническая любовь, что-то вроде соулмэйтов, родственных душ.       — Тери… — расслабленно, тихо шептала шатенка, проводя по женской спине пальцами, вдавливая вмятины на позвоночнике.       Они не надоедали, не раздражали. Теперь все было размерено и понятно — без недомолвок, передружбы и подвешенного состояния из-за страха — «А что будет без нее?». Не было наконец этой тихой, безмолвной любви, когда ты слепо убеждаешь себя, что чувства взаимны, при этом все равно готовишь себя к скорой разлуке.       Тутберидзе расчесывала пальцами спутанные кудри, вторую руку положив на красную от засосов шею бывшей студентки.       Светлело рано, и над городом нависло светло-голубое пуховое одеяло. Солнца не было видно из-за пиковских муравейников, и в небесном свете зари женины глаза казались совсем темными, будто без зрачков. Глубокие, темные, — как космос.       Этери отвела взгляд и улыбнулась, увидев на подоконнике наполовину полную пачку красного чампана. Наклонившись к чужому уху, женщина прошептала:              — Курить?       — Курить.       С форточки дул прохладный утренний ветер, унося из квартиры запах сигарет. «Завтра» — больше не страшное и тревожное слово, неприступная стена с грохотом обвалилась, а впереди — самое лучшее лето.