Первый закат

– Мне кажется, что счастливее меня никого нет, – вздохнув, томно прикрыв глаза, прошептала Ирина. – Я бы поспорил, – он фыркнул, привлекая её к себе ещё ближе и оставляя невесомый поцелуй на макушке. Нежно. Приятно. Умиротворённо. – Звучит ужасно сладко, – хихикнула, когда он начинает водить пальцем по её ладони, вырисовывая, вычерчивая только ему знакомые слова, символы и фигуры. – Как мои любимые шоколадные маффины с вишней? – поддерживает он, а его любимая отрывается от его груди, заглядывая прямо в любимые изумруды, сейчас переполненные добротой и лаской. Так непривычно видеть его таким смирным, спокойным и любвеобильным, что возлюбленная старается запечатлеть этот момент навсегда в своей памяти. Делает внутренний «щелчок», будто нажимает на кнопку фотоаппарата, и довольно расплывается в улыбке. Теперь точно запомнит. – Моя выпечка вкуснее, – и снова она упрямится. Он знает, как её задевает, когда он отзывается о «чужой» еде, как о лучше той, которую готовит она. Он знает это, поэтому хитро ухмыляется и продолжает игру, а она идёт у него на поводу. Очень глупо, очень по-детски, но они не могут остановиться. – Ты же знаешь, что я ем твою «стряпню» только потому, что не хочу тебя обидеть, – шутливо признаётся он. – Тогда я больше не буду тебе готовить, – сказала она, заглядывая в тёмно-зелёные лукавые глаза. Вот что так дурманит её разум – его глаза, как наркотик. Не может и дня прожить без их озорного уверенного взгляда. – Тогда я не буду тебя больше целовать, – парирует он, думая, что это его выигрышная фраза. Куда там... – Как хочешь, – он удивлённо вскидывает брови вверх и подозрительно щурится, понимая, что это не конец разговора. – Это не помеха, ведь тогда тебя буду целовать я. И в доказательство своих слов его императрица тянется к его лицу и оставляет быстрый поцелуй на изогнувшихся в самодовольной улыбке губах. Также скоропостижно отстраняется и принимает прежнюю позу, устраивая голову как раз на его груди. Счастливо прислушивается к ускорившемуся сердцебиению. Как влюбленные школьники, просто сидят некоторое время в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Плевать, что спинка деревянной скамейки не слишком удобное место для долгих посиделок, но им все равно. Они стараются не упустить момент, понимая, что это лишь вопрос времени, когда их покой кто-нибудь нарушит. – Почему ты раньше меня сюда не привозил? – задаёт вопрос Аллегрова, желая нарушить молчание и услышать бархатный голос своего мужчины. – Ириш, у нас всё стало серьёзно почти неделю назад. Раньше я бы этого сделать не смог, – тихо говорит Григорий. Казалось, его голос она услышит всегда. Пусть даже шепчет – услышит. Посмотрит на его лицо - этого будет достаточно, чтобы его беззвучные мысли нашли свой голос в её голове. Невероятно крепкая связь. – Но общаемся мы двадцать лет, – Ирина совсем не пыталась его пристыдить или укорить. Она и не думала, что в отношении к этому мужчине у неё есть какие-то чётко обрисованные цели. Желания, стремления – да, но остальное… кому это нужно? Оба плывут по течению, и прекраснее этого ничего в мире нет. – Не было повода, – тяжело вздыхает Григорий. Кажется, в его голосе присутствуют грустные нотки. Это греет душу, ведь означать это может только одно – он уже давно мечтал о том, чтобы у них были такие моменты. Только их, такие тёплые, такие неповторимые. – Повода, – женщина сжимает его ладонь крепче. Он должен знать - она рядом. Снова молчание. Они, к счастью, застали закат. Вот оно, солнце, медленно движется по своей траектории. Небо переливается всевозможными оттенками розового, начиная от бледного оттенка, и заканчивая насыщенным, немного красноватым. И без того поражающую красотой картину дополняет захватывающий дух пейзаж: несколько рядов сосен, ещё невысоких, с тонкими стволами, а за ними – бескрайние поля с колосящейся травой, достающей мне до плеча. Их скамья стоит на возвышении, которое ещё нельзя назвать холмом, но тем не менее благодаря этой небольшой форе они и могли позволить себе упиваться красотой здешних мест. – Наш первый закат, – сообщает Ирина и так знающему об этом Грише. Слышит, как из его груди вырывается короткий смешок. Вспоминает, что у него была такая же реакция, когда она сказала «наш первый рассвет» почти двадцать лет назад. Тогда он стал первым и последним. До недавних пор. Позавчера они повторили события ушедших лет, застав поднимающийся солнечный шар на балконе их дома. Гриша укутал её обнаженное тело в тонкое изумрудное одеяло и на руках вынес, чтобы показать то, что его так поразило. Это был настолько трогательный и значимый для неё момент, что Ирина уронила несколько тихих слезинок. Слишком прекрасно, слишком волшебно, но главное, что реально, а не очередной несбыточный мираж. – Начинаешь счёт? – снова усмехается Лепс. – Думаешь, пора? – он понимает, о чём она говорит. – Пора, Ириш. Это знак, намёк на то, что продолжение точно будет. Это и так было понятно, но подтверждение догадок и надежд не могло быть лишним. – Я дышу к тебе неровно, – скромно запевает женский голос. – И люблю, как любят в детстве – присоединяется Гриша, вызывая в ней смертоносную бурю радостных эмоций. Кажется, что сейчас ей посильно всё. – Без причины, бузусловно, – продолжает, точно не попадая в ноты, от чего должна была бы стесняться, как человек, получивший музыкальное образование, но ничего подобного нет. Певица доверяла ему и знала, что ему все равно на то, как она поёт, ему важно, что она поёт и какой смысл это в себе таит. – Пока бьётся моё сердце, – заканчивает он своим потрясающим и приятным для слуха баритоном. Боже, как она любила слушать, как он поёт вне работы! Это бывает так редко, но так ценно. Больше не сказав друг другу ни слова, они дожидаются, когда солнце зайдёт, и синхронно рушат крепкое объятие. Когда он обнимал её, ей было так тепло, так уютно, но как только его руки исчезают, тут же ощущала холод и лёгкий, но морозный ветерок. Становится не по себе. Зябко, неприятно. Григорий заметив это сразу же приобнял её за талию. – Ириш, пойдём домой?