Будничная ночь несчастного трудоголика

      Ллойд с болезненным кряхтеньем потянулся, разваливаясь звёздочкой на рабочем стуле. Вечно растрёпанная чёлка свалилась на глаза, вынуждая безуспешно попытаться сдуть её с лица.       В конце концов, его руки заслуживают отдыха после... чёрт знает скольких часов работы. Неприятно, но потерпеть ради счастливой пенсии можно.       Из-за облаков выползла белая луна, освещая усталое лицо и потрескавшиеся губы, приоткрытые в страдальческом вздохе. Косить взгляд на часы ему не хотелось. Ужасные цифры беспощадно добили бы и без того едва живого Ллойда, который тешил себя хрустально-хрупкими надеждами о восстановлении режима сна.       Он медленно поднялся, чувствуя хруст коленей и позвоночника.       Ах, когда-нибудь он доиграется, но это - проблемы будущего Ллойда. Как минимум, завтрашнего. Хотя, точнее говоря, сегодняшнего, но часов на семь старее.       Чуть пошатнувшись от непривычной позы, Ллойд облокотился на спинку стула, невольно издавая тихий болезненный стон. Голова ожидаемо закружилась и, конечно, разболелась ещё больше. Он не жалуется, на самом деле, иначе Ксавьер давно бы ушёл куда-нибудь в монахи, только бы подальше от его несносной болтовни.       Вообще-то, странно, что он до сих пор этого не сделал.       Ллойд обернулся на мирно посапывающего в кресле рыцаря, наверное, впервые по-настоящему задаваясь вопросом, почему всё обернулось так, как есть сейчас. Логично ответить, что Ксавьер чувствал себя обязанным графу Фронтера, а затем... Затем Ким Сухо бесцеремонно ворвался в этот мир, никого не оставляя равнодушным.       Ксавьер нахмурился во сне, сводя светлые брови вместе. Длинные ресницы чуть дрогнули, но после этого его лоб тут же разгладился, возвращая мужчине вид мраморной статуи, вышедшей из-под руки мастера ренессанса.       Бледно-небесные пряди Ксавьера светились под тусклым светом из окна, словно это не волосы вовсе. Будто чудный ночник, корпотливо собранный богатым гением для богатых ценителей искусства, которым на сам функционал с высокой колокольни плевать, ведь главное - эстетическая красота.       Иногда, почему-то, Ллойд забывал, что его ворчливый спутник являлся божественно прекрасным главным героем. Влияли ли на этот факт постоянные усталость и загруженность, всё больше возрастающее ощущение привычности и принадлежности к этому миру или временные проблески человечности Ксавьера, которые можно было принять за мираж - неважно.       Сухо, как человек, знакомый с искусством, в такие моменты чувствовал в груди трудноописуемое чувство, чем-то схожее с гордостью. Люди в его мире тратили миллиарды, чтобы в их роскошных пентхаусах и дворцах стояли статуи и картины великих творцов прошлого. А он, обыкновенный Ким Сухо, каждый день имел привилегию наблюдать рядом с собой величайшее из творений, отображающих человека.       Не только это чувство было трудно описать.       Ллойд... странно относился к Ксавьеру.       Он был благодарен, действительно благодарен за то, что он не оставил его в одиночестве. Благодарен за то, что ему доверяли и будут доверять. Благодарен за своеобразную поддержку в стиле Ксавьера. Благодарен за помощь.       Ллойд так же восхищался им. Его силой, физической и внутренней, его упрямством и терпением. Его жизнью в целом, пускай она и была прописана автором намеренно цепляющей таких дураков, как он. Здесь всё давно стало слишком реальным, чтобы относиться к чьей-то жизни как к инструменту для продолжения повествования.       Ллойд восхищался красотой Ксавьера. Совсем немного, но ведь без восхищения никак - он, всё-таки, ценитель прекрасного, кто бы что ни говорил.       Ллойд, правильно будет сказать, даже немного привязался к этому голубоволосому придурку. Отчасти грустно, но это - факт.       Ксавьер об этой маленькой глупости не узнает, даже если Ллойда будут пытать.       Ни к чему это.       Разве может человек с лицом и намерениями дьявола когда-нибудь понравиться почти божественному существу больше, чем друг? Бессмысленно даже пытаться.       В конце-концов, это пройдёт. Всё проходит. И это недоразумение тоже обязательно пройдёт к чёрту.       Побеждённо, будто такой разговор вёлся с самим собой далеко не единожды, Ллойд вздохнул, бросая последний, тоскливый взгляд на безупречный профиль Ксавьера, обтянутый молочного цвета кожей.       Он скривил губы, болезненно прикусывая нижнюю.       Произнёс сиплым шёпотом: - Пора спать.       И пересёк комнату, не снимая одежды падая на кровать.       Мир стал слишком, до боли и неудобства реальным, чтобы Сухо мог жить в нём спокойно, не опасаясь сердечных несчастий.