Плохая идея

      Итачи все говорили, что это плохая идея.       Когда Джузо представлял своего боевого товарища по училищу, он так и сказал: “Ты только это… осторожней. А то он у нас буйный — настоящий монстр — сожрет тебя…” Джузо любил такие шутки-полунамеки. На что-то, в чем, как оказалось позже, был прав, но по абсолютно неправильным причинам. Джузо считал, что все гладковыбритые, смазливые, худые и достаточно ухоженные парни — геи. Итачи считал, что его любовь к мылу и к мужским задницам всё же не связаны.       Кисаме возвышался над головами, как нос крейсера над водой, и пестрил картинками всех оттенков синего, зеленого и серого от шеи до самых лодыжек. Щетинящийся черный андеркат стоял, почти как ирокез, что добавляло фривольных ассоциаций, когда он двигался сквозь толпу. Кисаме был удивительно привлекателен в своей некрасивости. По словам Джузо, так думало не меньше половины училища, и не без результатов. Итачи как-то сказал Кисаме, что считает его действительно монструозных масштабов интимные похождения признаком не слишком высокой самооценки. В тот момент они ругались, но Кисаме удивительно легко и обезоруживающе согласился.       Когда он притащил Кисаме в их “маленькую развивающуюся компанию”, все, как позже выразился Хидан, охренели.       Дейдара вообще воспринял принесение Кисаме как личное оскорбление, и понадобилось некоторое время, чтобы донести до него мысль, что пиротехник и электрик — не одно и то же. Мысль, по мнению Итачи, очевидную, но по мнению самого Дейдары “этот вопрос обширнее, чем просто область деятельности”.       Какузу, как оказалось, уже знал Кисаме: он сам в этом признался, зачем-то упомянув, что в теории нарушает тайну частной жизни, свою или Кисаме — этого Итачи так и не установил. В целом, оказалось, что Какузу в свободное время, — кто бы сомневался, — владеет Тематическим клубом. Тематическим, — пояснил Какузу, — это в смысле для извращенцев с плетками, кожей, латексом и далее по списку. Когда Какузу говорил “извращенцев”, он не имел ничего плохого в виду, просто констатировал. Зуб на Кисаме он точил не поэтому, а потому что лет пять назад тот был в составе компании завсегдатаев, устроивших как-то драку в клубе, разнесших все, что можно и удравших, не заплатив. Кисаме историю подтвердил. Но сказал, что это (не ножи и плетки, а компания и драка) было по-молодости и тупости, и сейчас он с этими людьми не общается.       По мнению Сасори, Кисаме умнее с возрастом не стал. Как коллекционер сам, Сасори считал, что предмет коллекционирования, как и причины, как и экспонаты, очень много могут сказать о хозяине. Кисаме коллекционировал ножи, небольшие мечи и прочее холодное оружие. Потому что любил кровь, смотрел хардкорные фильмы из нижних слоев айсбергов хорроров, засыпал под тру-крайм и больше всего любил песни про Американского психопата и про события на Кристал-лэйк. Любимым экспонатом Кисаме были спицы, выкупленные в далекой юности через даркнет, на которых, предположительно, запеклась кровь жертвы, и которые, предположительно, выкрали из полицейского участка, из коробки с уликами. Кисаме не вынимал их из целлофанового запечатанного пакета, но с радостью держал на виду и считал очень ироничной частью коллекции по многим причинам. Обычно Итачи к мнению Сасори прислушивался, и делать исключение оказалось довольно… неуютно.       Итачи все говорят, что это плохая идея.       Шисуи и Изуми устраивают ему интервенцию и серьезно беспокоятся о его ментальном здоровье. Итачи может их понять. Итачи, Шисуи и Изуми выросли вместе, на одной улице. Вместе пошли в полицейский колледж. Вместе пошли на юридическую вышку… а потом Итачи — внезапно для всех — сначала отрыл где-то свою нынешнюю компанию веселых клоунов-антрепренеров, а теперь стал встречаться с мужиком на десять лет старше, выглядящим как криминальный элемент. Интервенцию Итачи стойко выдержал, но красноречия для успокоения старых друзей ему не хватило, и по факту разошлись они при своем.       Отец Итачи считает, что у Итачи затянулся подростковый бунт. Почему подростковый бунт не успел к подростковым годам Итачи не спрашивает, но с общей концепцией упорно и, насколько можно, вежливо спорит. Возможно, слишком вежливо, отчего выглядит в глазах отца неубедительно.       Мама в отличие от отца верит в постоянство перемен. Некоторые из них, как решение Итачи не идти по стопам родителей, она даже принимает. На некоторые, как на языки пламени на предплечье и ворона на плече, смотрит с непониманием, но с уважительным смирением. Вероятно, на радостях от этого с ней Итачи идет дальше, чем с отцом, и совершает стратегическую ошибку: знакомит с Кисаме. Возможно слишком рано, а, может быть, без должной подготовки. При знакомстве все прошло нормально, вежливо и тихо. Так же вежливо и тихо после мама спросила Итачи, не смущает ли его “старость” избранника. Часто ли Кисаме проявляет ревность. Что думает про его друзей… через некоторое количество вопросов Итачи понимает: мама явно прочитала в интернете про груминг и собирается применить к Итачи все новополученные знания и навыки. Когда этот этап, не сразу, но прошел, Итачи вздохнул с облегчением. А через пару месяцев Кисаме предложил пожить у него. Итачи согласился, но почти сразу представил, как мама ставит галочку в своем воображаемом списке.       Саске с Итачи не разговаривает. Итачи и его может понять. Тяжело, наверное, когда у тебя был перед глазами идеальный пример брата, а потом резко просто испарился. Пример, не брат. Саске смотрит на него глазами полными ужаса, и на все попытки коммуникации отвечает только по делу, огрызается или хлопает дверью. Итачи успокаивает себя тем, что у Саске тоже есть право на подростковый бунт, хоть и лично против Итачи. Когда-нибудь ему придется сдаться. Когда-нибудь Итачи сможет припереть его к стенке, чтобы поговорить. Возможно, припереть буквально, в крайнем случае.       Плохая идея встречает его, сидя за кухонным столом, заваленным бумагами, газетами, красками, мелкими обрывками чего-то, кусочками деревяшек и каким-то уж совсем мусором. Кисаме, измазанный по локоть, кажется, отчасти в клею, отчасти в краске, поворачивается на шум не сразу. Все это время Итачи тратит на то, чтобы прикинуть, как должна их пара смотреться с точки зрения их общих знакомых по очереди.       Кисаме улыбается во все зубы, и нарочито громко отодвигается от стола на стуле, с видом хитрым и торжествующим. — Здравствуйте, господин полицейский! Вы как раз успели на место преступления, очень вовремя, но почему же вы не взяли с собой кофе? — Что это? — Итачи подходит к столу, на котором почти ровно по центру возвышается маленькая комната с двумя стенами под стеклянным или, кажется, пластиковым куполом. — Это — место преступления! — с наигранной гордостью повторяет Кисаме. — Похоже на то, — тянет Итачи, задумчиво сковыривая капли краски, присохшие к столу.       Кисаме, впрочем, не обращает на сарказм особого внимания. — Это румбокс, — поясняет он. — Сборный интерьерный кубик. В который я имел смелости добавить пару штрихов, и — вуаля! — получить достаточно, надеюсь, точную копию гостиной Патрика Бейтмана…       Кубик и правда похож, по крайней мере по мнению Итачи, который фильм смотрел всего один раз, в отличие от Кисаме. “Что тоже, наверное, плохой знак”, — рассеянно заключает он, рассматривая миниатюрное кресло, завернутое в кусочек белого полиэтилена. — А что с плюшевыми маньяками? — О! Да ничего такого, — Кисаме смеется, машет рукой куда-то по направлению комнаты. — Всё с ними в порядке, не извольте беспокоиться, просто взял перерыв, отдохнуть, так сказать… — Отдохнуть от работы руками другой работой руками, — тихо заключает Итачи, попутно, вдогонку своим мыслям вообразив, как в этот плотный график можно было бы — а можно ли было? — впихнуть поход налево или пьянку с погромом. — Всё предельно понятно… — Передразнивать изволите? — Кисаме кривит губы, но тут же обратно расплывается в улыбке. — Лучше скажи… я вот умираю с голоду, как насчет тебя?       Когда они сидят за тем же столом примерно через полчаса, подвинув все лишнее на дальний край, каждый с картонной коробкой еды навынос, Итачи думает, что абьюзер или токсик из Кисаме все же не клеится, скорее странный задрот. Кисаме, судя по взгляду, думает всё так же о своей поделке. — Мне тут пришло в голову, — говорит Итачи прожевав, — вот ты, если бы был на самом деле маньяком…       Кисаме тут же приосанивается и расплывается в хищной улыбке. Так, не зная, даже и не подумаешь, что задрот. Скорее уголовник или того хуже. — …вот я бы узнал про это, — продолжает Итачи. — Понятно, надо меня убить. Срочно, допустим. Ты бы при необходимости использовал свои экспонаты, или жалко было бы? — Ну что-о вы, господин майор, — Кисаме улыбается ещё шире, хотя казалось бы, куда уже? — Я бы по возможности этого избегал, но, смею вас заверить, точно не из жалости. — Поясни, — Итачи отправляет комок риса в рот и на всякий случай мысленно готовится к долгому монологу. — Видите ли, если бы я был маньяком, предположу, я бы испытывал особые сентиментальные чувства, как и все маньяки, к каким-то мелочам, напоминающим мне об убийстве. Вообще, должен сказать, что оружие убийства как маньяческий трофей кажется мне не очень практичным, но допустим, раз уж речь про мою коллекцию, — Кисаме сцепляет руки замком и кладет их на стол. — Допустим, это всё — мои трофеи. Тогда, учитывая это и то, что нас с вами связывают отношения, довольно особенные, я бы захотел использовать для вашего убийства что-то, что ещё не несет в себе сентиментальной ценности, но определенно начнет, ну, после того, как вы умрете. А, кстати, вы же, кажется, как-то приносили сюда нож. Он, конечно, не самый большой, это проблема…       Итачи смотрит на медленно остывающий перед Кисаме рис. Несмотря на увлеченный монолог, на психа Кисаме все же в его глазах не тянет. Определенно, задрот.