пепелище

помнишь нашу первую и последнюю ночь? день, когда нас не стало. когда ты, пересчитывая мои ребра ножом, воткнул его куда то под сердце. *** извечные головные боли все не отпускали меня, в последнее время я чаще хватаюсь за пульсирующие виски, в попытках унять нарастающую мигрень. номер, снятый на арбате, казался тюремной клеткой, в которой я, коротая последние деньки, ожидал амнистии, а если говорить совсем уж откровенно — пришествия. я изнемогал, ждал, бесконечно курил, и снова ждал, жил от свидания до свидания. был он у меня с момента заселения лишь 3 раза, и каждый приход обособлял растерянной улыбкой, появляясь на пороге: — я только на минуту. он скоро начнет искать меня. его юный лик восхищал меня, горло саднило от непонятности. я отвечал не сразу, пытаясь насытиться его бледнотой, почти незримой нежностью во взгляде, провожая. меня всегда жалостливо обрывало и задавливало жгутом поперек груди, когда он, сдувая прядь с лица, спешил обнять меня, положив голову на плечо. — я думаю, — нервно теребя край ситцевой рубашки, — что он подозревает что-то, а может, даже знает, — говорил он мне в ночи, укладывая белесую макушку подле моей руки с сигарой, — он был так непреклонен, но я уверил его что умру, если он будет мешать моей воле оказаться в Петербурге! план наш был слишком уж смелый, то, что представляешь лишь в самых диких мечтах. уехать в одном поезде туда, прожив в самом невероятном изысками месте. я знал холодную столицу, был тут еще лет десять назад, в осеннюю пору, словно сама жизнь, почувствовавшая недомогание, просилась в этот город черной тоски, резонирующий с моим состоянием. обычно с опостылевшей душой слушал гул черных, холодных волн, разбивающихся о каменные стены, раскуриваясь на балконе. он замирал и сжимал мои пальцы в своих, онемевших, когда я рассказывал о неспокойных водах и ветре, с привкусом соли, приговаривая что скоро мы окажемся там вместе. *** на улицах москвы бесконечно, продирающе до костей, холодно. суровые ливни разводили грязь и стынущую, где то внизу, где, наверное, покоится родное, вязкое беспокойство. все внутри у меня замирало от тревоги и ожидания, когда я ехал на этот треклятый вокзал. в маленьком купе, заказанном заранее, по крышам барабанил дождь, вторя моим пальцам, стучащим по столу. он сказал приехать мне заранее, а они, в свою очередь, приедут как можно позже, дабы нам ненароком не встретиться. клокочущее внутри сердце сжималось, руки сотрясались в предательском треморе, когда я попытался приоткрыть занавесок. прозвенел второй звонок, сдавивший мое горло мерзким подобием страха, «опоздал, или он в последнюю минуту вдруг не пустил его!» вслед за сдавленным скулежом оцепенения, вырвавшимся из моего рта хриплым вздохом, меня поразила высокая, грузная фигура, держащая под руку его. вычищенный строгий костюм, широкие плечи, чуть ли не в обтяг мышц, тяжелый и хмурый взгляд, устремленный куда то в даль. я в смятении отшатнулся от окна, боясь быть замеченным и закатанным под этим монолитным взором, упал в угол дивана, мысленно воссоздавая картину происходящего в купе рядом. он хозяйственно заходит в него, осматривая, снимает перчатку, крестит его и целует, украдкой. звенит третий звонок и оглушает меня, звук колес ввел в оцепенение. кондуктору, проводившему его до меня, я ледяной, трясущейся рукой сунул десятирублевую купюру. *** войдя, он даже не поцеловал меня, лишь улыбнулся, как-то снисходительно и жалостливо, садясь на диван, — я думал, что не выдержу эту ужасную роль до конца. и меня ужасно мучает жажда, дай мне воды, — сказал мне он, впервые обращаясь на «ты», — я убежден, что он поедет за мною, дал ему два адреса, Тверь и Петербург, через три-четыре дня он будет в Петербурге, но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки! *** в залитом утренним солнцем купе пахло мылом и одеколонами, повсеместные звуки суеты от пассажиров настораживали меня. еще немного и мы окажемся вдали от всех, пусть на такой ничтожно короткий срок, но я ждал его, сгорая от нетерпения. волнения на задний план, все страхи улетучиваются, стоит мне только подумать о нашем путешествии. *** мы долго петляли по отчужденным закоулкам петербурга, его рука в кармане переплетала наши пальцы, согревая своей робостью. номер, снятый на литейном проспекте встретил нас едким запахом порошка и свежести, высокими потолками и окнами, во всю их непомерную длину. перебирать его белесые локоны, сминать в поцелуе припухшие губы, ловить вздохи и стоны с них, упиваясь и млея внутри. стук его сердца и клокочущее чувство забытости и свободы, пока мы здесь, пока он сжимается в моих руках, а пальцы гладят выступающие ребра. глубокой ночью, когда весь город затихал, засыпая в своих кроватях, мы выходили на продуваемый морским ветром балкон, ежась от костлявых объятий холода. он дрожал и прижимался спиной к моей груди, тихо всхлипывая и шепотом причитая о том, что еще три недели и мы снова будем порознь в промозглой, бессердечной москве. *** он искал его в Твери, Петербурге, по приезде в последний снял себе номер, совсем недалеко от нас. отмылся с дороги, надев свежую, выглаженную рубашку, выпил бутылку шампанского, а после кофе с коньяком, выкурил сигару, обдумывая сложившуюся ситуацию. возвратясь в свой номер лег на заправленную кровать и выстрелил себе в правый висок с револьвера.