disgraceful

Снова ночь. Чанбин лежал на диване в гостиной, старался вести себя тихо, дабы не мешать убитому горем Сынмину спать. Зануть он не мог, старался быть начеку, сам не зная зачем. Спокойное дыхание Сынмина было слышно из соседней комнаты. Старший прислушивался к любому шороху, доносящемуся из спальни, где на кровати лежал Ким. Надоело. Чанбин поднялся с дивана и сделал несколько кругов по комнате, душа́ себя мыслями. Когда такое происходило, он пытался успокоиться и выпить воды, но сейчас Чанбин решил заняться мазохизмом и беззащитно стоя посреди квартиры терпел паническую атаку снова. Он обещал себе рассказать Сынмину, что страдает от этого все то время, которое они провели вместе в одной квартире, оба убитые горем. Утром Сынмин лежал в кровати, в обед лежал, да и ночью. Изредка он мог заснуть, не утопая в слезах и истерике. Есть отказывался, приходилось силой впихивать в него хоть что-то. Каждый день Чанбин слушал рассказы Сынмина о том, что суицид — это единственное решение в его жизни теперь. — Можно, я сегодня умру? — Нельзя. Вчера нельзя было, сегодня нельзя и завтра тоже. И в любом таком диалоге Сынмин не отступал, он начинал давить. — Ты делаешь мне только хуже. Чанбин ответить не мог. Он осознавал, что даже самый опытный психиатр не может вылечить мозг человека от дурных мыслей за один день, и это его спасало. *** Вспоминать этот день Чанбин Сынмину запрещал. Не знал, правильно ли это, но слушать, насколько ужасна та ситуация он уже не мог. В среду, ровно в пять часов вечера в балетной академии должен был состояться сольный просмотр танца. Участвовали исключительно парни, Вашингтону нужны были новые люди, собирал он их по всем странам, в том числе и в Южной Корее. Одно единственное место туда должно было достаться Сынмину. Уверенный и амбициозный, усердный и сильный балерун, таких надо было еще поискать. Но зависть вершит в этом мире. Как-то раз Пэ Соын — преподаватель младших балетных классов, сидящая сейчас на пенсии подтвердила это. «Зависть заставляет мир вращаться, но в неправильном направлении». Сынмин не знал, сама ли она придумала это или все же вычитала где-то. Соын он доверял, считал ее мудрой женщиной. Чанбин помнил все отчетливо. За час до проб он стоял в цветочном магазине, следя за упаковкой белых пионов в прозрачную плёнку. Сынмин любил минимализм, такое сочетание точно должно было понравиться парню. Почти полчаса Чанбин простоял в пробке, в итоге, еле успел к номеру Сынмина. Продвинувшись на самый последний ряд, так попросил его балерун, Чанбин сел на сиденье посередине. Сынмин объяснял это тем, что во время выступления он должен смотреть на весь зал, сосредотачиваясь на дальней точке, а этой точкой разумно было бы сделать Чанбина, будто парень танцует лично для него. За несколько минут до номера, Сынмин успел сбегать к Чанбину и поприветствовать его. Мужчина еле успел убрать цветы под куртку, моментально выдав им титул сюрприза у себя в голове. — Господи, ты же говорил, что не придешь? — Сынмин наклонился к Чанбину и робко прикоснулся губами к его щеке. — Я скоро выступаю, знаешь об этом? Преподаватели из Вашингтона уже здесь! Изо рта Сынмина лилось множество слов, не связанных друг с другом. — Ну не волнуся ты так! Слушай, закончишь с всей этой заварухой, и я свожу тебя в ресторан. Сразу же! Сынмин закатил глаза, будто обесценивая его приглашение, но тут же поменялся в лице и даже немного покраснел. — Хорошо! Я рад, что ты приехал. — И все? — надулся Чанбин, приминая куртку, стоячую бугром из-за пионов. Сынмин повернулся спиной к мужчине, потянувшись. Он хитро посмотрел на Бина через плечо игривым огоньком в глазах. — Нет. Еще я хотел сказать, что девушки с фойе мне уже растрепали про цветы. Он высунул язык и быстро смылся, когда Чанбин хотел сказать что-то досадное. Со быстро взглянул на наручные часы. Оставалось несколько минут до начала просмотра. Казалось, что волнуется он сильнее, чем сам Сынмин, да и весь собравшийся зал. Он скинул кожанку с пионов и разочарованно посмотрел на них. Некоторые бутоны помялись, этого стоило ожидать. Чанбин аккуратно поправил лепестки пальцами и переложил цветы на другое сиденье. Минута. Сынмин выступал первым, от этого обстановка накалялась еще сильнее. Руки уже не могли скрыть волнения. Пальцы тряслись, а запястья покрылись мурашками. И вот, на сцене объявляют Сынмина, тот грациозно выходит, ногами вставая в позу. На его лице читалась уверенность с самой первой ноты. Музыка лилась нежная, с некоторыми обрывистыми повышениями тональности напротяжении всей песни. Чанбин с первых секунд догадался, что это песня «Voilà», когда-то спетая на «Евровидение» Барбарой Прави. Помнится, что Сынмин тащился от нее, поэтому с одной стороны выбор был очевиден. Чанбин часто слышал названия разных движений в балете от Сынмина, но толком не знал, что из них делается сейчас. Главная фишка просмотра была в том, что все балеруны ставили танец самостоятельно. Чанбин мог бы остаться до конца, увидеть все выступления, в будущем сравнить их с Сынмином, но в этом не было необходимости. Он и так знал, что Ким лучший здесь. Сынмин делал легкие, но в то же время четкие движения и прыжки в такт музыке. Никто не мог оторвать глаз, но Чанбин знал, что парень смотрит только на него со сцены, хоть и непонятно от чего ревновал. Внезапно все прирвалось. В мыслях закрались мрачность и непонимание. Сынмин упал. Он корчился от боли на сцене, пытаясь снять пуант на одной из ног. Только сейчас жюри и зрители, включая Чанбина заметили красное пятно на ступне Сынмина. Приземлился он тоже неудачно, ударился всей своей спиной, от чего дыхание перехватило и начало ужасно душить. Чанбин привстал с места, но Кима уже утащили в закулисье. Мужчина быстро поднялся и вылетел из зала, забыв про все, даже про белые пионы на сиденье. В гримерку посторонним заходить было запрещено, но это был исключительный случай. Чанбин, не смотря на крики работниц в фойе, открыл дверь и завалился в раздевалку, где на скамейке сидел сломанный плачущий Сынмин. Чанбин без слов осторожно подхватил его на руки, Ким в свою очередь повис на шее мужчины, впечатавшись лицом в его предплечье. — Терпи, — все, что смог выдавить из себя Чанбин. Он оторвал руку от Сынмина и достал ключи из кармана. Дверь на входе придержал мужчина с сигаретой во рту, смиряя их небезразличным, ненавистным взглядом. Чанбину оставалось лишь промычать невнятное «спасибо» и дойти до машины. — Сейчас съездим в травмпункт… А потом домой. Сынмин не отвечал. Он просто принимал это как должное, громко дыша в шею Чанбину. Старший усадил Сынмина в машину и пристегнул его ремнем безопасности. Он сел за руль и завел двигатель. Чанбин выехал со стоянки и направился в сторону больницы. По дороге он молчал, сосредоточившись на дороге. В глазах Сынмина читалась огромная боль, но чувства наружу он выплеснуть не мог. Он лишь смотрел в окно полузакрытыми глазами, казалось, ни на чём не фокусировав взягляд. Только в приёмном отделении Сынмин выдавил небольшой стон, когда Чанбин повел его в кабинет. Доктор осторожно снял пуант с ноги. В районе между средним и безымянным пальцами выпирал гвоздь. Острый и короткий. Стопе Сынмина могли желать лучшего. Прям около пальцев, на ней вырисовывалась рана. Гвоздь вошел в конечность так глубоко, что кровь шла до сих пор. Врач осторожно остановил кровотечение и обработал рану прозрачной жидкостью, наложив после этого бинт. — Гвоздь без ржавчины, — пропыхтел он. — Я запишу вас на вакцинацию, но не волнуйтесь, это лишь для профилактики. Перевеязку сами дома сделаете? Чанбин томно кивнул, не сводя глаз с Сынмина, опустившего голову. — Тогда, будете посещать травмотолога каждую неделю, пока не заживет. Кости не повреждены, вы легко отделались. Но стоит задуматься над тем, откуда этот гвоздь взялся. Тем более, как я понимаю, на сцене. — Да, хорошо. Спасибо вам, — Чанбин подхватил Кима на руки, не задевая ногу, но тот выглядел так, будто ему абсолютно не больно, наверно, он просто находился в состоянии шока. Весь оставшийся день и ночь Сынмин пролежал в кровати. Чанбин изредка заходил к нему в комнату, проверяя, всё ли в порядке. В один из таких моментов он зашел в комнату с кружкой чая с травами, но в этот раз Сынмин встретил его с безразличными словами: — А знаешь, кто выиграл? Чанбин поставил чай на столик и встал как вкопанный. — Хенджин поедет в Вашингтон. — Хенджин? Тот который твой приятель? Ты думаешь, что это он сделал? Сынмин глядел в одну точку на потолке, не отводя глаз. И тут, он наконец смог выдавить хотя бы одну эмоцию. Его глаза наполнились слезами, а уголки губ немного опустились вниз. Щеки стали трамплином для соленых капель, иногда заставляя их застревать на середине пути. Чанбин присел на кровать к Сынмину и погладил его по темным волосам. — Кто тебе сказал, что он выиграл? — шепотом произнес мужчина, потянувшись поцеловать Сынмина в лоб, но тот увернулся от такой нежности. — Преподаватель написал. Чанбин отпрянул от возлюбленного, немного отодвинув пряди его волос с глаз. — Покажи мне. Сынмин кивнул в сторону тумбочки, разрешая Чанбину взять мобильник в руки. Пароли друг друга они знали, но никогда не лезли в телефон без причины. Чанбин открыл мессенджер и увидел сообщение от педагога, написанное, будто, с огромным подтекстным стёбом. «Выиграл Хенджин, сразу отвечу на этот вопрос. Но ты поправляйся, мы тебя ждем тренироваться дальше.» — Мерзость, — высказал Чанбин и посмотрел в потухшие глаза Сынмина, отложив телефон подальше. — Насколько же я был никчёмен, если от меня так быстро избавились? — спросил Ким, спонсируя свой вопрос новым потоком слез. — Сколько ты танцевал с гвоздем в ноге? — Чанбин не спешил излучать поддержку, такой прием помог бы ему сделать это качественнее. — Весь танец до моего падения. — Ты понимаешь, что это очень сложно? — Ты понимаешь, что там все слишком серьезно? Всем все равно, хоть на сцене помри, — он угрюмо повторил за Чанбином и повернулся набок, спиной к мужчине. — Для меня ты был героем, — мрачно сказал Бин, поднял кружку невыпитого чая со столика и сонными шагами направился на кухню. Свет за дверью в спальню Сынмина проникал в комнату небольшими лучами, иногда отражая на себе тень Чанбина, моющего кружку. Миллионы мыслей рвались в его голову в тот момент. Все хорошее оборвалось за одну секунду. За одно падение. Наверно, он простоял около раковины минут пять, как вдруг сзади в него крепко вцепились чьи-то твердые хрупкие руки. Пальцы этих рук больно впивались в кожу, но Чанбин не реагировал. — Извини меня, — скрипнул голос Кима. Он медленно поставил кружку на кухонный стол и прижал кисти рук Сынмина мокрыми холодными ладонями к своему телу еще сильнее. — Поспишь со мной? — Посплю. Иди в кровать, — тихо вздохнул Чанбин. — Я скоро приду. Ты, кстати… Он затаил дыхание, почувствовав, как парень прижался к нему еще сильнее. — Ладно, ничего. Пошли. Бин повернулся к Сынмину, стараясь не рассматривать его лицо, чтобы не смущать парня. Но четко было видно опустошение в его глазах. Чанбин нежно подхватил Кима за талию и поднял на руки, неся в спальню. Это была последняя ночь, когда они спали в одной комнате, в единой кровати. Последняя перед полным моральным выздоровлением Сынмина. *** — Алло, заберешь меня? — по ту сторону трубки играла какая-то классическая музыка, Чанбин никогда не вдавался в ее подробности. Со не так давно поднялся с кровати. Сегодня был его полноценный выходной, в отличие от Сынмина. — Через пятнадцать минут буду, хорошо? — зевнул Чанбин, сметая с себя прохладное от проветривания одеяло. — Да, буду ждать, — Сынмин немного помолчал, следя за танцем, наверно. — Знаешь, дети говорят, что хотят тебя снова увидеть. Мне недавно Тэбин сказал, что вдохновился твоим телом и решил пойти в спортзал. — Хорошие мысли в девять лет. Тогда я зайду, да? На этот раз охранник пустит меня? — Знаешь, после того как ты с ним поругался, он ни разу не поздоровался со мной с улыбкой, ха-ха. — Поговорить с ним об этом? — встревоженно спросил Чанбин. — Брось ты. Наоборот, смешно же! Ладно, тут так косячат, что я уже не могу на это смотреть. До встречи! — Ким положил трубку и махнул детям рукой. — Все, выключайте! Сказал, что приедет. Устроили тут фанклуб. Сынмин поворчал, но через несколько секунд улыбнулся и сел на пол, подзывая к себе всех. — А теперь, когда у нас осталось не так много времени, мы проведем с вами небольшую дискуссию. — А что такое дискуссия? — спросила хрупкая стройная девочка, севшая прямо напротив с Сынмином. — Это значит, что мы с вами поговорим и порассуждаем, — умиротворенно ответил парень. — Как думаете, зависть - это хорошо? Все дети мигом начали качать головами, на секунду показалось, что они делают это в единый такт. — В общем, завидовали мы когда-то все. Но вы должны помнить, что мы семья, если кто-то из нас выше другого по навыкам, то это не значит, что надо делать ему гадости и ненавидеть. Мы же все любим друг друга? — Сынмин говорил это добродушно и тепло. Ученики хором начали отвечать положительно. — Добивайтесь своих целей, а не обгоняйте чужие, тогда вы станете хорошими людьми и артистами. Я полагаюсь на вас, мои хорошие. Растрогавшиеся дети начали по одному подходить к Сынмину и обнимать его, пока не облепили его целиком и полностью. Глаза Кима заслезились. Когда-то из этих человечков вырастут чистосердечные люди, он знал это. — Ну и что вы тут устроили? — прорезался родной звонкий голос сквозь приятную атмосферу. — Со Чанбин! — крикнул Тэбин, тогда все внимание переключилось на него. Вот оно - счастье. Вкладывать в других то, что когда-то было упущено в коллективе и получать постоянную поддержку от любимого человека, с которым прошел весь ужас — Ким ценил этот исход своей жизни больше всего на свете.