Красное смещение

       Восемь лет назад колония ОФ отделилась в самостоятельное государство. Я держу загранпаспорт в руках и не ощущаю культурной инородности в чужой стране. Кажется, распад ОФ — это проблемы глобального мира. У здешних горожан изменилась, разве что, валюта в кармане. Дети здесь всё ещё говорят на языке колонизаторов, а политики оскорбляют друг друга «автохтонами».       Я приехала в провинцию ночью и стою перед единственным в городе отелем. Старое дореволюционное здание с грязным фасадом под вывеской «Метрополь». Вход сделан из крошащегося дерева и стеклоблоков. Смотрит бутылочным зелёным внутрь, словно глазами. Я стучу в закрытые двери и вытираю влажные руки о дорожную куртку. — Ой… — Здравствуйте, — отрываю саквояж от липкого пола, прохожу в фойе. — Я звонила вам две недели назад и бронировала комнату.       Вывеска внутри выгорела от солнца, как и деревянный шкаф. Его делит поперёк след полосы света. Тут долго не обновляли мебель, и я будто вернулась на лет двадцать назад во времени, в своё пятнадцатилетие. Мой нынешний дом за городом цвета слоновой кости, а занавески и ковры — королевского небесного оттенка. Летом белый цвет тонет в изумрудных тенях леса и сада, в свете утренних лучей. По дорогам, вдоль домов, ходят павлины, и бросаются под велосипеды и ноги прохожим. Даже сейчас, закрывая глаза, я чувствую запах кипарисов на крыльце, вижу крылышки работающих вдали мельниц. Как меня целуют в висок и желают удачной дороги в университет. Открываю и понимаю: за десять лет ужасно отвыкла от тяжёлого кофейного цвета в интерьере. Последний раз так темно было в снесённом университетском корпусе. Последний раз я видела спиленные оленьи рога на рождественском базаре.       Женщина туповато кивает и плетется следом. На диванах сидят её пьяные подруги и смеются. — Простите, как вас зовут? — Элеонора Медлау, — я протянула ладонь для рукопожатия. — Доцент кафедры исторических дисциплин и археографии. Я приехала сюда из Фригийской империи, чтобы изучить планировку и сфотографировать усадьбу Кенташ до того, как её полностью снесут. — Ого. А я… Марта. Просто Марта. — Рада знакомству, — мы пожали руки, я достала бумажник из внутреннего кармана плаща. — На входе стоит велосипед — он ваш? — Мой. — Я могу взять его напрокат? Сколько вы хотите за неделю пользования?       Марта, похоже, велосипед не совсем хотела отдавать. Она таращилась в нутро открытого клатча с деньгами, пьяненько покачиваясь. — А сколько дадите? — Сто пятьдесят контроллей вам хватит?       Она снова кивает, на сей раз чуть живее. За эти деньги можно купить здесь новый. Я протягиваю две купюры и забираю ключ.       Лестница скрипит от шагов, в коридорах нет света. Мой номер будто выцвел на краски. Будто он заболел за зиму. Бледные голубоватые стены тошнит от пыли, они ими сыты по трещины. По центру стены привинчена раковина, над ней висит зеркальце, как в больнице. Вход в маленькую ванную в углу. Раньше здание было лазаретом, — собираю наблюдение воедино. Открываю окно и соседствую с барельефами винограда в ромбах. Больше архитектура здания ничем не балует: розовым цветом фасада, да деревянными окнами.       Свежий ночной воздух вытесняет комнатный затхлый. Я сажусь на сухие простыни и они отчего-то кажутся влажными. Ночник у кровати с желтеющим белым шнуром и пластиковым синим плафоном: такие лампы делали только в ОФ. Без металла, без стекла, без чувства прекрасного. Утилитарно, конвейерно и быстро. Забавно: долговечны вещи уродливые. Красивые живут меньше. — Вам ещё нужна моя помощь? — интересуется Марта в дверях. — Нет, спасибо.       Смотрю в окно сонно — там полуразрушенное здание розовое. Старое — это можно понять по входу в усечении угла. Характерная черта построек дореволюционного периода. Смотрю на него и думаю: «прекрасное» здесь придётся искать, а не находить. «Прекрасное» здесь погребается в землю без капсулы времени.       Я легла спать ближе к часу ночи. Проснулась с третьими закатными лучами, когда пение птиц уже тонет в шуме машин, а утро пахнет кофе. В «Метрополе» слышны колокола: где-то недалеко находится церковь святой Клементины. Я прохожу мимо коридорного окна и пугаю сидящую снаружи ласточку: она свила гнездо прямо в углу арки. — И снова доброе утро, — хлопаю ладонями по стойке, разбудив консьержку. — Марта, у меня к вам несколько вопросов. Первый: где здесь можно позавтракать? Второй: как я могу попасть в парк князя Кенташ из «Метрополии»? Третий: у меня в комнате не работает розетка. Мне срочно нужно зарядить «Орбию». — Доброе утро, Элеонора.       Я киваю. Мы молчим с пять секунд и Марта вдруг переспрашивает: — Простите, что вы хотели? — Позавтракать можно на первом этаже старого универмага, — курящая в зале женщина кивает куда-то на дверь. — Он прямо напротив отеля, такое розовое простенькое здание. — Отлично. — Парк князя тут недалеко: едете к церкви имени святой Клементины. Сворачиваете в переулок и едете вниз, пока не встретите мост. Поворачиваете налево и едете мимо музыкальной школы к швейной фабрике. А дальше поймете. — Как? — Там, — женщина отрывает сигарету от лица, — дорога мощенная начинается.       Она выглядит уставшей от этого места. Кокетливо поднимает туфли над полом: за щиколотками привинченная в дивану розетка. Я села на корточки перед ней, достала печатницу из футляра и спросила: — Присмотрите за «Орбией»? — Только до двух. — А дальше? — Еду обратно в столицу, — она наклоняется за пепельницей, будто хочет обнять сидящую меня. — Приехала мать и детей навестить на три дня. — Кем работаете? — Телевизионной актрисой. Снимаюсь в региональных сериалах. — Надо же. Кого играете сейчас? — Марианну Дотрибу, жену аптекаря, убитого в Ночь хрустальных баррикад.       Гражданская война из-под прилавков и витрин. Ювелиры, галантерейщики и мастера в день уплаты налогов пришли на работу с ружьём. Событие трагическое и поэтическое одновременно. Гостья протекционно накрывает заряжающуюся «Орбию» ладонью. Я с благодарностью киваю и выхожу из отеля.       Нужно было наметить маршрут для начала. Верхним взглядом окинуть все части города, что мне интересны. У парка нашлось несколько входов: первый со стороны бульвара. Сейчас это одна из улиц города, что соединяет муниципальный центр и Тревожные сады, ведёт и заканчивается у второго в городе кладбища.       Второй вход находился у офицерского училища и зданий, что раньше были конюшнями. В дневниках Мартины Кенташ сказано, что кадетов часто можно было встретить гуляющими возле усадьбы, как Фригийских павлинов. С одним из них у юной Мартины была интрижка. Она ласково звала его «Лиля» и описывала в дневнике, как перед службой в церкви искала хоть одну секунду поцелуя. Они прятались в еловых ветках, под лестницей в капеллу или на каретном дворе. Изнывали от обычной подростковой жажды интимности. Следующие страницы в дневнике были вырваны и судьба таинственного Лилиана для историков осталась неизвестной. Предполагаю, страницы были вырваны не со злости.       Третий вход находился со стороны разрушенной усадьбы Кенташ. Каретный двор переоборудовали в пожарную часть. Людей возле развалин практически не встретить из-за отсутствия необходимой для жизни инфраструктуры. Руины никто не охраняет от вандалов, зато стоит выцветшая табличка реставрационных работ. Судя по шрифту, поставили её ещё в ОФ, и с тех пор решили не тревожить.       Возвращаясь на бульвар, я нашла неофициальный четвёртый вход — снесённая горожанами стена. Обломки последние лет десять валялись вокруг, будто привязанные морально. Велосипед Марты наехал на один из кирпичей и я чуть не упала в травяную лужу их стараниями. Варварский демонтаж имел созидательный характер — так у жителей пасторального квартала появилась быстрая дорога в город. Из дыры так же стал доступен прекрасный вид на церковь князей. Она стояла на небольшом холме вдали и своим болотным цветом отлично сочеталась с серым небом города.       Я выехала обратно на асфальтированный бульвар. Здесь было довольно шумно из-за машин. У главного входа росли древние дубы и клёны, из нижнего нарратива они казались выше трехэтажного дома. На асфальте мне повстречались следы чьей-то крови. Результаты ночной потасовки, похоже, скоро смоет дождь. В арку ворот вмурована античная будка охранника. Сейчас в ней, правда, только мусор. Я оставляю велосипед между дорогой и таксофоном, привязанным к фонарному столбу. — Быстрее, быстрее, быстрее!       Я вернулась из магазина и застала сцену в какой-то степени сюрреалистичную. У высокого замкового заграждения собрались подростки. Один из них сидел на стене и социопатично смотрел мне в глаза. Они обступили велосипед Марты. Вернее… девочку, что сидела перед ним на коленях. В грязном синем платье и с ободранными коленями. В потрёпанных кроссовках и с собранными в пучок густыми чёрными волосами. — Она идёт! Лета, она идёт! — Бежим!       Кто-то резко бросается наутёк. За ним следует ещё несколько парней. Взломщица остается совсем одна. Она смотрит на меня в немом ужасе, боясь пошевелиться, как ящерица. Велосипедный замок в её руках щелкает. Она оттягивает руль от фонарного столба и тут же прижимается к нему обратно. — Отпустите! Или я ментам скажу, что вы ко мне пристаете! — Ты ментам много чего успеешь рассказать.       Скручиваю ей руки велосипедным шнуром. Пристегиваю к столбу, как преступницу. Хотя почему «как»? — Проблем давно не было? Давно не стояла на коленях и не извинялась? — фыркает она. — Ты хоть знаешь, кто мои родители? — Алкаши сраные? Что ты несёшь, умалишённая? Закрой рот и не раздражай меня. — Давайте я сделаю для вас что-то и вы меня отпустите? — Нет.       Пячусь назад к таксофону — нужно вызвать полицию. Она кричит мне в спину сломанным голосом: — Ну, пожалуйста! Я не хотела, это всё парни!       Оператор в трубке просит адрес. Мысли теряются на секунду и собираются воедино, чтобы произнести: «Вход в парк со стороны бульвара». Положила трубку, не зная, что делать. Девочка у фонарного столба чуть подзаткнулась. Неизбежное избавило её от потребности корчить жалость. — Как тебя зовут? — я села перед ней на корточки. — Лета.       Под платьем, на колене у неё небольшая жёлтая гематома. Костяшки и пальцы в царапинах, брови больше напоминают заросли полевицы. Зато ресницы — очень длинные. Как и пальцы, как и язык, которым она себе прощение вымаливает. Паранормальная смесь самого грязного и прекрасного существа одновременно. — Давайте я сделаю для вас что-то, а вы меня отпустите, ладно? — она повторилась. — Что ты мне можешь сделать? Мне тебя трахнуть, чтобы помиловать? — Трахнуть?! Вы серьёзно?! — А для чего ты ещё можешь быть нужна? — Я не буду шлюхой! — А у тебя выбор есть? — я удивилась. — Была бы способна зарабатывать честным трудом — воровала бы у людей? Я тысячу раз видела таких девочек. Девочек, что красятся посреди лекции. Что становятся матерями уже на втором курсе. Что даже дату распада ОФ не знают, сидя передо мной на экзамене по истории колоний. Вы ничему не учитесь и ничему учиться не хотите. В голове пустее, чем на дне колодца. — Иди нахуй со своими нотациями, — мучается Лета. — Сама выглядишь, как шлюха. — На какие оценки учишься? — А ты угадай.       На плохие — говорят её колени в гематомах. Романтично было бы увидеть перед собой отличницу в таком виде. — И кем ты будешь работать после выпускного? — Кем надо. — Никем — вот и весь ответ. — Ты-то, блять, знаешь, — пытается вытащить руки и у неё почти получается. — Сколько не отрицай, некоторые вещи просто неизбежны, — я резко прижимаю её обратно к фонарному столбу и, кажется, даже пугаю. — Думаешь, без образования так много вариантов будущего? Думаешь, тебя куда-то возьмут с кучей полицейских протоколов за спиной? Тут дороги две: либо руки на себя наложить, либо пойти зарабатывать единственным доступным тебе способом. — С чего ты, блять, взяла, что я вообще шлюхой стану? — Ты красивая, — я говорила объективно, — очень. И это, пожалуй, все твои ресурсы для выживания здесь.       Патрульный нависает надо мной. Спрашивает, не обо мне ли говорили по рации дежурные пять минут назад. Я киваю. Встаю и отхожу назад. Поднимаю велосипед и, попрощавшись, уезжаю.

***

— Здрасьте, — на пороге «Метрополя» стояла Лета.       Я выбрала зубную щетку изо рта и спросила: — Что ты тут делаешь? — Я по закону должна извиниться. А вы — подписать бумагу, что прощаете меня.       Лист в руках мятый. Она протягивает его вперёд и прячет руки за спину. — Я — Лета Левкович — приношу свои извинения уважаемой госпоже Медлау за попытку кражи её имущества. Моё преступление не содержит личного оскорбления и является проявлением социальной неадаптированности.       Я слушала в тотальном ощущении стыда. Лете было всё равно. Она, кажется, привыкла. — Я обязуюсь больше не совершать преступлений в отношении уважаемого члена общества и прошу меня простить за необдуманное и вредительское поведение. — Прям обязуешься? — Обязуюсь, пока вы уважаемый член общества, — её взглядом можно было бы и убить.       Я неудовлетворенно вздохнула. Взяла ручку со стола и поставила подпись. — Ладно. Иди. — Спасибо, — лист сложился в четыре сгиба и исчез в кармане платья, меня бюрократически дёрнуло от увиденного. — Вы из метрополии? — Тебе какое дело? — Деньги нужны. Поделитесь? — Просто так? — Ну… я могу… — Я с тобой спать не буду, — перебила. — Тебе мало лет и ты выглядишь неухожено. — Это я с тобой спать не буду, уродина. Мечтай и дальше, — девочка вскидывает средний палец. — Я могу помочь убрать комнату. Письмо на почту отнести, не знаю, про город рассказать. — Где располагается «Синий витраж»? — Что? — Дом князей Кенташ известен «Синим витражом». На витраже была изображена умершая дочь князя — Клементина. Где это окно? — Не знаю, — взгляд исподлобья говорит, что она злится. — Это заброшка с выбитыми окнами. Там нихуя нет, кроме стен. — Где оно было раньше? На юге, на севере, на востоке? — На хуюге. — На западе. Там, откуда из усадьбы можно попасть только в Тревожные сады. Это интимный витраж. Только для убитых горем родителей, перенесших потерю дочери. Они хотели выходить вечером на прогулку и видеть её хотя бы на стекле. У главного входа такой витраж был бы абсурдом. Гости подъезжают к южным воротам и видят изображение умершего ребёнка, чей изнасилованный труп пролежал в засыпанной снегом канаве весь январь. Крайне неуместно.       В коридоре натянулась неестественная тишина. — Объясняет, почему витраж синий.       Я шумно вздохнула и потянула дверь на себя. Лета резко протиснулась в щель и скоро заговорила: — Я город знаю, — голос звучит отчаяннее. — Знаю все дороги, переулки, углы. Знакома с людьми, знаю про всё, что тут раньше происходило. — Зачем тебе деньги? На сигареты, на алкоголь? — Просто на существование, — правду говорит. — На шмотки, на еду. — Где твои родители? Почему они не обеспечивают тебя? — У меня только мать. — Спилась? — я угадываю с улыбкой. — Живёт на нищенские пособия, — Лета неловко уткнулась виском в блестящий линкруст. — Триста контроллей в месяц. Мне бы их хватило на неделю.       «Мне бы их хватило на три дня», — я, пожалуй, впервые согласна.       Я вернулась за стол к «Орбии». Заблокировала клавиатуру и вернула аппарат в дипломат. Зубную щётку оставила у раковины и распахнула окно с солнцем. — Она недавно шкаф продала, — Лета заключает стул в материнские объятия. — Сказала, что типа, нахуй он мне нужен, у меня всё равно все вещи на кресле валяются. — Знаешь дорогу к дворцу, к церкви и ко всем дореволюционным зданиям города? — Знаю. — Будешь сопровождать в места, которые мне нужно посетить. Через неделю я заплачу тебе триста контроллей. Если будешь приходить ровно в девять и не опаздывать — заплачу ещё сто. — А можно триста контроллей щас? — Нет.       Я протянула ладонь для рукопожатия. Она, нехотя, но протянула свою в ответ. Наверное, ей бы хотелось переписать правила договора. Но, наверное, для людей колонии контракт сродни священным скрижалям, записанным древним языком. Не подлежащий изменениям, редактурам и правкам декалог. Наверное, мне стоило сжалиться и спросить, согласна ли она с условиями. Но вдруг подумала: «Тут главное не стать человеком, выпутывающим муху из паутины». У неё судьба такая: недоговороспособность, ночная панель или замужество от отчаяния. Я бы, может, и хотела научить её распоряжаться финансами, видеть больше возможностей или общаться словами, а не матом. Но я не могу.       Некоторым людям просто не нужна «удочка». Им хватит и «рыбы». Они по уши в кредитах, в мыслях краткосрочных и инстинктивных. Лета такой человек. Паутину вокруг себя она не осознавала и осознавать боится. Ты хочешь ей помочь, но только пугаешь пальцами, что больше паука.       Первой моей просьбой стало старое кладбище. Я попросила отвести меня к погосту завтра с утра.

***

— Тут, короче, есть какие-то древние склепы, и мы с пацанами в некоторые из них даже пролазили. Ну, знаешь, на трупы поглядеть и поржать, может, дорогие колечки найти. Потом бегали и прятались от сторожа по всему кладбищу. Было весело, в общем. Не знаю, как сейчас, но могу снова их пооткрывать, как в былые времена. — Это очень кстати.       Лета слезает с велосипеда и оттягивает ткань на спине. — А где ты купила эту рубашку? — Не помню. — В метрополии, да?       Я тяжело вздыхаю. То ли из-за вопросов, то ли устав крутить педали. Оставляю велосипед привязанным к столбу с проводами. У нас в столице кабели давно зарыли в землю. Здесь они качаются на ветру, как листва.       Дорога к кладбищу была проселочной грунтовкой в тумане. Я решила пройти сквозь лес: видела старые могилы прямо в соснах, пока ехала вдоль дороги. Одна из них стояла прямо на пасеке. Сколотым дождями камнем, прямо среди пчелиных ульев. — А сколько тебе лет?       Надгробья на поляне пожрала земля. Здесь то ли торфяная почва, то ли много подземных вод. Скорее всего, последнее: не знаю, как днём, но утром отчётливо слышен шум реки вдали. — Тридцать семь. — Нихуя себе, — Лета, кажется, споткнулась. — Ты выглядишь моложе. — А ты старше, — я сочувствующе улыбаюсь. — Будто тебе двадцать пять, а не шестнадцать. — Ты охуела? — Я не говорила, что ты страшная, — я перелажу через стену погоста, осевшую до последнего моего ребра. — Просто выглядишь старше. Сильно уставшей от жизни. — Ладно, забыли.       Я прошла по траве к просеке. На горизонте стояла покосившаяся могила Ружана Шапира, основателя местной типографии. Умер в 1864 за отказ делать учебники на языке колонизаторов. Могилу облагородили бетонными блоками. — Расскажи что-нибудь о нём, — просит Лета. — О Ружане? — О городе. — О городе? О твоём городе? — от просьбы немного забываюсь с фотоаппаратом в руке. — Что ты хочешь знать? — Зачем ты сюда приехала? Типа… ради чего? — Я пишу диссертацию. Она посвящена революционным настроениям 1859–1863 годов. Этот город и князь Кенташ играли не последнюю роль в восстании, — одна из плит лежала пластом в траве, я раскопала её подошвой балеток. — Я должна изучить этот период через сохранившейся артефакты, документы и места, чтобы собрать всю полученную информацию воедино и получить новые факты о жизни людей во времена инсургенции. — Разве? — «Разве» что? — Наш город играл важную роль? — Лета рассмеялась. — Это же дыра ебаная. У нас даже кинотеатра нет.       Я снисходительно улыбнулась. — Ваш город, — и с улыбкой отвела взгляд. — В метрополии называли «логовом всей сволочи».       Лета, ещё секунду запрыгнувшая на каменный габион, замерла. Кажется, девочка впервые смотрит на историю моими глазами. — Все служащие имений в 1860 году приняли участие в восстании против метрополии, а заводы до самого конца производили косы и пики для повстанцев, — я смотрела на неё снизу вверх, как ребёнок на полочную куклу. — Суконная фабрика в центре была временным госпиталем. Девочки, что ещё вчера расшивали узорами платья, повойники, жакеты и брюки — начали делать бинты, жгуты и компрессы для раненых. Многие швеи зашивали раны повстанцам, многих за это убили колонизаторы, когда подавили революционные настроения и вернули себе влияние над городом. Убили даже детей, расклеивавших агитационную рекламу на исзаишском языке. — Ничего себе, — Лета удивлённо спрыгнула на землю. — И мы типа после всей этой хуйни с революцией нормально общаемся, да? — Страны долгое время находились во взаимном культурном влиянии, — я пошла дальше по сосновым иголкам. — От прошлого не сбежишь. Тут как с отцом-насильником: вроде и хочется его убить, а, вроде, и мама расстроится. — Нам в школе не рассказывали, что город был «логовом всей сволочи». — В школе вообще мало интересного рассказывают, — я остановилась у другой надгробной плиты. — Поэтому я пошла в университет. Смотри: тут уже могилы офицеров-колонизаторов. — Как понять? — Имя на плите — «Артур Виталау». Форма памятника другая, орнамент сложнее. У города хорошее чувство юмора — надо же придумать похоронить повстанцев на одном кладбище с колонизаторами.       Лета садится на корточки, рассматривая узоры соек и вымерший язык. Маленьких птиц высекали обычным офицерам. Капитанам, генералам полагались львы, медведи, лисы. Чиновникам и должностным лицам — травоядные олени, лошади, козы, зайцы. Могилу метрополитанца облагородили получше закопанных здесь революционеров. Кладбище принадлежало местным по историческому праву, но находиться на погосте было либо опасно, либо некомфортно: их могилы выглядят довольно неаккуратно и брошено, будто их пытались установить на скорую руку, пока никто не видит.       Одна из ворон на горизонте чистит клюв о чье-то надгробие. Я распахиваю ворота, заходя в некрополь. Могилы стоят рядами, их стелы смотрят рисунками в закат. У многих памятников грустные числа: часть закопанных не прожила и двенадцати лет. Половина памятников на языке лингва-франка, местные пытались копировать орнаменты рыб, птиц и млекопитающих невпопад, но получилось убого. — Что мы ищем? — Склеп господина Якубуса. Это был придворный карлик, развлекавший маленьких Клементину, Мартину и Николетту.       Ей смешно. Я в сомнениях выдерживаю паузу, но всё-таки спрашиваю: — Твоё полное имя тоже Николетта? — Нет. Просто Лета.       Продолжаю больше для сопровождающих ёлок: — В любом случае, оно происходит от имени «Николетта». — Ну и? — Она вошла в историю, как организатор литературных салонов. Это место, где собирались авторы, поэты и актёры. Но с течением времени начали собираться революционно-настроенные члены общества. — И чё дальше? — После революции метрополия закрыла все литературные салоны в колонии, а всех хозяек убили за то, что салоны стали политическими. — Лишь бы кого-то убить.       Склеп с саркофагом стоял прямо на холме. Я обогнула могилы — почему нравилось между ними маневрировать — и вышла к гравийной дороге наверх. Достала фотоаппарат. Хотела сохранить древнюю надпись над входом. «Jеваšур кнеjевске пороžiне» или «Друг княжеской семьи». «Жевашур» приклеенный к территории диалектизм. Местные всё ещё называют так друг друга. — А сколько фотик стоит такой? — Лета садится перед замком на корточки.       Достает четыре металлических скрепки. — Я его покупала за семьдесят пять омель. — А в контроллях сколько? — Где-то четыреста контроллей, — я поменяла бумагу и включила лампу. — Нехуево так. — Зачем ты так разговариваешь? — Разговариваю как? Матом? — Я могу тебе рассказать о семье князя, о революции, о том, что здесь было больше ста лет назад. На кой чёрт тебе цена фотоаппарата? — А на кой хуй мне знать о семье князя? Фотик хотя бы можно купить. — Информацию о стоимости фотоаппарата ты можешь получить где угодно, буквально щелкнув пальцами в магазине оптики. Информация о городе — это редкая информация. Ты мало от кого узнаешь, что в тут происходило в 1860 годах. — Да мне насрать, — одна скрепка убирается обратно. — Ну было тут что-то и похуй. Сейчас же этого нет, да? — Тебе правда неинтересно? — Мне… не знаю.       Замок сдается перед скрепками. Лета ловит его и аккуратно укладывает у двери. Такая бережность к предметам ей не идёт, но отчего-то меня умиляет. — Просто, ну а как эти знания мне в жизни пригодятся? — Никак, — я с улыбкой усмехнулась. — Есть категория таких знаний, которые на полке стоят, как фигурки животных из стекла. В доме они не нужны и место они лишнее занимают. Но дом без них станет пустым, скучным и некрасивым. — Эти фигурки денег нихуевых стоят. — А знания нихуя не стоят, — резко отрезала я. — Задать один вопрос — вот, сколько стоит это знание. А ты тратишь валюту вопроса на знание о моей рубашке, о стоимости фотоаппарата, о том, сколько мне лет. — Всё, отстань, — мрачно заканчивает Лета. — Я больше ничего у тебя не спрошу, раз тебе вопросы мои не нравятся.       Я смыкаю губы, злясь её невозможностью понять простое. Но, кажется, «в пустом доме» Лете хорошо. Кажется, пустой дом её вполне устраивает. Разве можно её осуждать? За попытки спастись от морской соли, будучи пресноводной рыбой? Как ей дальше жить с людьми, что похожи на неё?       Я хочу девочку исправить, потому что она напоминает мне её. Но она была другой. Она была ужасно целеустремленной заложницей колонии. Она готова была спать по три часа в сутки, работать по выходным, лишь бы уехать отсюда раз и навсегда. Лета не заложница. Лета, скорее, «соучастница». Моя первая метафора идёт бетонными трещинами, когда я смотрю на неё новыми глазами. Я вижу перед собой пушистые линии, а не человека. Смотрела на белую ступицу и угадывала в центре страдающее от ловушек существо, а не скопление шелка. Но Лета не застрявшая в паутине муха. Она и есть сама «паутина».       С таким знанием смотреть на неё гораздо проще. Иронично, что к человеку-паутине легче не испытывать привязанность.

***

      Я достаю «Орбию» из футляра, будто спящую кошку из коробки. В дороге она нагрелась и температурой правда напоминала животное.       Погода была невероятно прекрасной. Мы ехали далеко за город, к мёртвым озёрам и памятнику солдатам ОФ. Когда правительство колонии отвергло вступление в альянс, заявив, что хочет оставаться независимым, метрополию ответ не устроил. Император Филипп не воспринимал всерьёз все зависимые от метрополии страны, и больнее всего по нему ударило распоряжение отца Митольда о предоставлении колонии и доминиону желанной свободы. Император Филипп выделил небольшой отряд военных, ожидая, что государство не окажет сильного сопротивления. Первые дни стали последними: солдаты, считавшие, что население ждёт их с цветами и песнями, закончились за первые две недели. В газете «Матрана» 1901 года пишется, что убитых даже не закапывали. Они мёртвой плёнкой покрывали стоячие озера на востоке, убив всю рыбу собственной кровью. Зашедшая после них кавалерия короля испытала ужас при взгляде на трупное цветение воды.       Памятник воздвигли после победы над маленьким скалящимся государством. Минималистичное сооружение было четыре метра ввысь. Оно наверняка испорчено патриотами-вандалами и наверняка окружено пышными елями и соснами: доставшиеся из водоёмов и зарытые в спешке солдаты стали хорошими удобрениями.       Путь пролегал через заброшенные, разваленные и иногда живые деревни. Я остановилась на обочине тихой трассы по обратную сторону от старухи, продающей лесные ягоды. Она сидела под солнцем и грелась, как растение, а я вся намокла и смущенно отклеивала рубашку от тела. — Это что? — спрашивает Лета. — РВМ, — сразу же осекаюсь, — радио-вычислительная машина, предназначенная для печати. Хотела пару абзацев о деревнях на пути написать, чтобы не забыть потом. — Она на огромный калькулятор похожа. — Да, особенно своим ужасным дисплеем, — я протираю глаза, в тени экран кажется ещё темнее.       Лета безразлично осматривает поля и реку вдали, бледный от утренней дымки мост. — Тут есть игры? — На РВМ? — Да. — Есть. — Покажи.       Я выхожу из окна печати в меню. Последний раз я нажимала стрелочки, чтобы переместить курсор на уже напечатанный текст. Пролетает пиксельная ворона и садится в левой части экрана. В детстве, на РВМ отца приходилось проводить с ней всё свободное время. Я хрущу пальцами и объясняю: — Она показывает буквы, которые нужно нажать. Нужно нажимать быстро, пока не появился новая. Если не успеешь — проиграешь. Она постепенно становится взрослее и учится говорить, нажимать придётся не символы, а комбинации. Быстрее и больше. — Тут можно выиграть? — Нет, но машина может распечатать тебе рисунок вороны, которую ты вырастила, — я зашла в настройки и разрешила использование бумаги в играх. — Чем дольше держишься, тем она фактурнее и лучше.       Лета усмехнулась. — У нас в университете ходили легенды, что она превращается в дракона, когда ты преодолеваешь барьер в час печати. Но трудно столько времени высидеть, никто не доходил. — Я могу попробовать? — Конечно.       Но игрок из Леты не очень: она впервые в жизни видит клавиатуру печатной машины. Ворона её поначалу щадит: её произносящий буквы клюв открывается медленно и неспешно, но Лете всё равно не хватает времени найти нужные. «Орбия» печатает уродливого птенчика. Она, неудовлетворенно поджимая губы, комкает бумагу и выбрасывают на дорогу. — А есть что-то полегче? — Есть гонки, но тоже нужно печатать на скорость. Тут на выбор пара встроенных статей про миграцию птиц, про космические страпельки, про применение сапфировых игл, но можно вывести на экран что-то из моих публикаций, — я усмехаюсь, открывая окно с хранилищем. — Могу дать тебе «Рекламу тканей» перепечатать. — А есть что-то, где не нужно писать? — девочка поднялась, сильно разозлилась. — Что за бред, одна игра от другой никак не отличается. — Увы, Лета, — я захлопываю «Орбию». — Это печатная машинка, и вряд ли ей вообще нужны игры. — А смысл их добавлять тогда? — Чтобы разнообразить процесс обучения для детей. Когда-то люди учились печатать, расходуя немалое количество бумаги. А это — результат попыток избежать огромного потребления.       Старуха по ту сторону дороги, прищурившись, всматривается в огромный кожаный футляр. Я тоже встаю с травы, отряхивая колени от ленивых цветов.       У бумаги в Метрополии довольно печальная история: фригийские леса — это маленькие кипарисы и тисы, рощи дубов и волосы ив. Прекрасные картины рисуются перед глазами, но есть одна проблема — из таких деревьев трудно делать целлюлозу. Ты первое время пытаешься и оставляешь после себя бескрайний горизонт торчащих из-под земли пней. А затем начинает казаться, что гуляющие возле спиленных ив павлины не такие завораживающие. Трава в сравнении с опилками не зелёная, а жёлтая, а река больше похожа на болото. Что ты не житель превосходящего государства-гегемона, а человек, которому не повезло с домом. Пытаешься расфокусировать зрение и понимаешь, что за живописным пейзажем нет никакой функциональности.       А вот колония — это целые леса сосен. Пока спилишь одну рощу — успеет отрасти десять новых. Двадцатиметровые ели прячут своими стенами вид на убитых, а папоротники отговаривают идти к огромным лесозаготовочным монстрам. — Столько вещей и привычек осталось с того времени, а мир уже пару лет, как изменился, — я негодующе качаю головой. — Раньше люди заботились о том, чтобы ты не тратил напрасно ресурсы, что дались кому-то тяжёлым трудом. А сейчас никто ничего не ценит, ни бумагу, ни старые дома, ни историю. — Ну че за нытье началось, — цокает языком Лета. — Никому нет дела до твоих зданий и бумаги, потому что скучно об этом не то что говорить, а даже думать.       Я подхожу к велосипеду. — Завидую людям, — вздыхаю, — которым скучно думать.

***

— Нахуя так рано вставать? — Лета сонно утыкается мне в плечо. — Здания никуда не пропадают после двенадцати. — Утром меньше людей, утром не так жарко, — я пригладила её маслянистые волосы, в пунктуальной спешке она не успела даже расчесаться. — Пойдем выпьем кофе перед дорогой. — Я не пью кофе. — Тогда позавтракаем.       Марта возвращает пятьсот контроллей. Я попросила разменять их купюрами поменьше. Люди нездорово реагируют, когда видят большие суммы в чужом кошельке. — Тут лет пять назад ремонт сделали, — посвящает Лета перед входом. — Всё раньше из дерева было, обои какие-то старые, плитка древняя, люстра. Всё сгорело к хуям. — И теперь тут мебель из фанеры. — Круто же, нет?       Поверхности столиков слегка расцарапанные и в следах от сигарет. Но больше всего досталось тем, что снаружи — их изуродовали куда искуснее. Моя девочка выбирает место у окна, утыкаясь виском в стекло. Выглядит, как убитая, а не сонная. — Что-то случилось? — убираю ей волосы с лица. — Нормально всё, — хмурится болезненно, будто её боль головная мучает.       Ей, кажется, слов не хватает, чтобы выразить сложные чувства. Она затравленно смотрит на грязные шторы, на летающий по улице целлофановый пакет. Как прозрачная полимера цепляется за бордюр и сделанную из шины клумбу. Мужчина за окном проходит в кожаной куртке и выглядит уродливо. Мы синхронно теряем интерес к происходящему. Лета возвращает взгляд ко мне и, мучаясь, спрашивает: — У тебя есть фотографии метрополии? — Прошлого века? — Да нет, — мрачнеет. — Нынешнее время.       Достаю дерматиновую коробочку из чехла фотоаппарата. — Хочешь увидеть что-то конкретное? — Хочу посмотреть город… просто город.       «Надо же», — усмехаюсь. Желание я отчего-то нахожу похвальным и уважаемым.       Официантка приносит кофе и омлет, пока Лета перебирает карточки. Снимки погоды достойной, вечер янтарный в аудитории, как старик Моргаль соорудил себе рога из карандашей и рассмешил меня этим. — А это что такое?       Я наклонилась через весь стол. — «Заступление в бездну», — подумала, её разозлит возвращение к истокам, но сказала. — Это картина из усадьбы вашего князя. Она располагается в нашем музее на первом этаже исторического корпуса. — Это тоже из дворца? — Да, это гобелен с птицами. Влюбленные цапли окружены зеленью рощи и фонтанами. Их разделяет ручей пресноводной Саломы. Говорят, гобелен изображает знакомство князя с супругой.       Реку убили в ОФ промышленным водопотреблением. Салома сначала сильно «исхудала», а потом высохла под солнцем. — А это сад моего дома и наша собака Ома, — я указала мизинцем на белую овчарку, сидящую посреди роз. — Пропала два года назад. Обычно провожала меня до полей и возвращалась обратно во двор. А в один из дней не вернулась. — А с кем ты живёшь? — Уже ни с кем, — мизинцем на другой снимок указываю. — А это коллекция визитниц князя Кенташ. Самой дорогой считается визитница с изумрудной кошкой. Её продали очень дёшево на городском аукционе, практически подарили нашему музею.       Я сама убираю фотокарточку на стол, переходя к следующей. Чувствую себя лектором и экскурсоводом собственного восприятия. Рядом со мной опускается незнакомый мужчина. — Эй, вы кто?!       Он помещает свою тарелку, отодвигая мою кружку с кофе. — Что? — он удивлён не меньше меня. — Тут места мало, — Лета кивает на зал. — Ему сесть негде. — И что? Я его не приглашала к нам за стол! — У нас так принято, — девочка неловко пожимает плечами. — Если столики в кафе закончились — садиться там, где место есть. — Это, слушай, — мужчина кивает на меня, — откуда она? — Из бывшей метрополии. — Ого, какая! — он смеется. — Там что, все за отдельными столами сидят?       Резко отвратительно становится. Я допиваю кофе одним глотком и встаю из-за стола. Если человек не может уйти, то стоит мне. — Пойдём.       Лета спешно собирает фотокарточки и поднимается. Пролезает в почти закрывшиеся двери, натягивая на коробочку полосатую резинку для волос. — А я могу оставить фотографии у себя?       Я снимаю замок с нагретого велосипеда, спрашиваю: — Навсегда? — На день. — Обещаешь их вернуть? — Обещаю.       «Ладно», — сдаюсь пока что в мыслях. В реальности просто молчу.       Купола церкви мерцают, как маяки. Возвышаются над двухэтажными домами золотыми облаками. Приходится съехать на проезжую часть с тесных тротуаров. Переулок был одним из крыльев перекрестка. Его резкий спуск вел к арочному мостику в зарослях. Я сворачиваю влево к музыкальной школе: она угадывалась по мелодии скрипок и труб со второго этажа. Старшеклассницы курят на подоконнике и по-летнему смеются низкими голосами. Линии забытых трамвайных путей неуместно пролегали между двориками. Когда-то здесь ползали механические змеи, а эти присыпанные землёй рельсы — всё, что осталось от канувшего в небытие транспорта. Я выбралась на ещё одну пустынную проезжую часть. Вальяжно объехала чей-то помятый автомобиль в зарослях ольхи. У него выбиты окна, а салон — пепельница сухих листьев. Кажется, его хозяин либо забыл о машине, либо умер.       Лета спрашивает сквозь шум дорожного ветра: — А почему ты не носишь лифчик?       Поворачиваю по ментальным картам налево и огорчённо останавливаюсь: за сколиозным одноэтажным домом снова грунтовая дорога. Трудно по ней в одиночестве проехать, а тут ещё «балласт». Я торможу у обочины, убираю чужие руки с груди и спрашиваю: — А почему должна? — Нормы приличия, не? В бывшей метрополии студентам можно сиськи светить? — Лета оттягивает завязки платья, иллюстрирует грязную бельевую полоску на плече. — Даже я ношу, а я вообще на улице выросла. — Ты его хоть стираешь? — Лифчики надо стирать?       Я сморщила нос от отвращения. Повела велосипед по просёлочной дороге навстречу старой стене замка и ивовым лозам винограда. Уложенная в старину мостовая текла у подножья белой ограды. — А у тебя был секс? — Валюта твоих вопросов продолжает бездарно спускаться. Мне тридцать семь, Лета. — И что? Ты выглядишь, как душная девственница, которой нихуя, кроме истории, неинтересно в жизни.       Я с улыбкой надеваю солнцезащитные очки. Её молчание, признаться честно, и правда золото. — И как тебе? — продолжает Лета. — Понравилось? — Зачем мы об этом говорим? — Интересно. — Интересно узнать, насколько твой опыт отвечает норме? — Тебе, блять, понравилось или нет, ты можешь ответить? — Да. — А мне нет. — Почему? — Прикола не поняла, — вдумчиво рефлексировала Лета. — Какой-то он странный и унизительный. — У тебя был партнёр или партнёрша? — Да. — Что «да»? Как это понимать? — Да с парнем, блять. — Ты испытывала к нему влечение? — А должна, чтобы секс не выглядел, как уродство? — Ну, — я серьёзно задумалась, — да? В любом случае, попробуй секс с девушкой. — Ага, ну нахуй тебя и твои советы.       Велосипед звонко ударился колёсами о бордюр. Я опомнилась уже напротив замковой стены. Подняла его на мостовую и повела вдоль старых фонарей. На них моросью покрылась густая паутина. — А у тебя с кем был? — Лета загораживает собой дорогу. — С девушкой, с парнем? — Подожди, — я даже останавливаюсь, — что это за запах?       Он напоминал то ли дерево, то ли баню, то ли жжённые зёрна пшеницы. — Это старая пивоварня через дорогу, — Лета кивает на двухэтажный завод непримечательный. — Варят такое же пиво, как и триста лет назад, типа по древним рецептам.       Кирпичи посерели от дождей и грязи. Я смотрела на постройку и пыталась угадать хоть один элемент из прошлого. Анатомия фундамента, барельефы, старые деревья. Но нет. Это типичная для ОФ застройка. — Хочешь зайти туда? — Нет, — я вернулась ко входу в особняк, — я не пью пиво. — А я бы не отказалась, — Лета от безделья пинала камни. — Люди приезжают за ним аж из столицы.       Бледная усадьба стояла намного дальше: своим цветом она практически сливалась с небом. Во внутренних стенах отсвечивали чернильные пятна из-за пожара. Вид на дом покрыт знакомой мне колониальной паутиной в краях решёток: кажется, тетива из белка должна стать флагом новой республики. — Двери сохранились. — И чё? — Для руин это редкость.       Когда-то она была благородного красного цвета. Теперь она слегка порозовела и замалинилась, будто облитая марганцовкой. Вся в дождевых разводах и в помёте птиц. Её внешний вид сильно пострадал за прошедшие года: дверь стала грязной, гадкой и обклееной десятилетними объявлениями доской.       Лета меня не слушает. Она сидит на бордюре и перебирает фотокарточки. Её тощая ладонь нависает над изображением — она так закрывает его от вертикальных лучей солнца. Мне всё кажется, что она должна что-то сказать или спросить. Но её безэмоциональный взгляд провожает карточки одну за другой и ни на одной не останавливается на нужную для размышлений секунду.       Я возвращаю взгляд вековым дубам, не тревожа её вниманием. Но сразу же окликаюсь жалобным: «Элеонора, стой!». — Это твой дом? — она подбегает ко мне почти впритык.       Указывает на белую двухэтажную постройку в изумрудной листве. Я фотографировала пастельное небо в пять утра, а не тонущую в плюще мансарду. — Да. — Ты сама его купила? — Это фамильный участок, доставшийся нам с сёстрами от отца. — Ты с ними живёшь? — Нет, — я вдруг вижу за её спиной кое-что интересное. — Они обе вышли замуж. — А у тебя есть муж?       Я усмехаюсь, обходя её. Этот удачный взгляд помог найти старый цилиндрический пиллар с афишами. Античный и запущенный, прямо древний. Сделанный из чугуна, как фонари. Ему больше ста лет и всё это время он нещадно покрывался рекламой. Листовки своим массивом образовали ему вторую, третью и четвёртую кожу.       Нож достаю, хотя здесь не помешала бы производственная пила. Пиллар настолько растолстел, что между основанием и последней рекламой, наверное, сантиметров тридцать. — Ну нахуя тебе это? — ноет Лета. — Помнишь я говорила про детей, расклеивавших рекламу на национальном языке? — я воткнула нож на четверть длины. — Мы найдём её лично. — А мне что делать?       Я отвязала второй нож с пояса, своего колониального ангела-хранителя. Бросила к кроссовкам Леты и ответила: — То же, что и я.       Начать лучше с больших доз бумаги, чтобы проверить прочность ножа. Прижимаю объявления к пиллару и реклама сама отпадает, стоит срезанным краям соединиться. Передо мной объявление о продаже квартиры: хозяева переезжают в бывшую метрополию и хотят получать ренту в пятьсот контроллей. Первые слои шли гладко и податливо, но чем дальше втыкался резак, тем больше казалось, что я пытаюсь нарезать дерево. Растения индустриализации — с корой из рекламы. Я отрываю ладонь от рукоятки: она ужаленная и красная. Отряхиваю её, будто от воды, и мимолётно читаю другую рекламу: перепродажа верной спутницы «Орбии». В объявлении, правда Миньон Модель — машина минувших поколений. У меня надёжная IBM Selectriса 3000. Не слишком новая, но и не старая. — Тут номер какой-то проститутки, — смеется Лета, ища взглядом — просто знаю — таксофон рядом. — «Мелисса. Согласна на всё, кроме горлового минета». Интересно, сколько ей сейчас лет.       Афиша в цирк перекрыта рекламой косметики и парфюмерии, под ними починка обуви или другой вещи. Со старта мой резак отсек приличное количество информации. Ещё белая бумага, похоже, выцветшая на солнце или испорченная клеем. На ней прослеживалось чье-то лицо с тонкими усами. Может, кудесника, может чиновника ОФ. — Ого, объявление мамы, — Лета мрачнеет немного. — Я помню, как она его писала. — «Согласна на всё, кроме горлового минета»? — Да иди нахуй, Элеонора, — её обижает сильно. — Просто работу ищет. — Мелисса тоже искала работу, — я обхожу пиллар, чтобы увидеть глубину её срезов. — Когда это по времени было? — Да хуй знает. Может, лет десять назад. Дала мне пачку тетрадных листьев и сказала расклеить на столбах.       У меня тогда рекламы возрастом в лет тридцать. Я возвращаюсь к срезу поглубже и спустя один спил получаю подтверждение теории: старомодный шрифт ОФ, один из первых печатных.       Зияющая дыра в какой-то момент перерастает резак. Не знаю, сколько остается до глубины, но много. В бумажной камере обскура видно всего одно объявление: «Jаннa Mitреbа, уčиtеlj депеsta iz Metропoli». И я облегчённо выдыхаю, вынув нож. Ни названий государств, ни языка лингва-франка. Нет новых валют, нет тошнотворного объединенно-федеративного шрифта. Слово «Метрополия» без приписки «бывшая».       «Жанна Митриба, учитель письма и чтения из Метрополии», — записываю на обратной стороне фотокарточки. Прошу у Леты футляр и добавляю её в новый отсек. — Сколько нам тут ещё торчать? — Уже уходим. — А эта хуйня? — она указывает на проеденный двумя «молями» пиллар. — Что нам с ней делать? — Я завтра найду мастера с циркулярной пилой. Придём и соскребём всю старую рекламу вместо городского муниципалитета.       Я кладу ладонь ей на щеку и спрашиваю: — Ты как? Устала? — Руки все в мозолях. — У меня тоже, — отрываю на секунду от лица. — Усадьбе придётся немного подождать: я весь день буду занята фотографией и сортировкой этих объявлений завтра. — Ну и? Зачем мне это говорить? — Один день можешь не приходить, — я улыбнулась через плечо. — Даю тебе выходной. — Серьёзно? — Да.       Поднимаю велосипед с асфальта и говорю на прощание: — Проведи его с пользой.

***

— Доброе утро, Марта. — Доброе, Элеонора.       Я скидываю на стойку сорок пять контроллей за ещё одну ночь. Мне предлагают свежесваренный кофе и я забираю чашку из старческих рук.       На диване сидит моя знакомая телевизионная актриса. Она читает книгу без обложки и и выглядит довольно мято для раннего утра. — Рада снова вас видеть, — я беру свежую газету с геридона. — Не вышло уехать? — В столице беспорядки сейчас. Подумала, лучше переждать здесь. — Против чего митинги? — Против нищеты. Бездарные сволочи выходят винить в своих проблемах власть. — Не сочувствуете им? — Меня в текущей власти всё устраивает. Да, она коррупционная, но в ней можно жить. У меня нет богатого спонсора, выдающегося таланта или связей. Я живу обеспечено и хорошо, потому что добилась всего сама. А эти животные умеют только ныть и плакаться. Усердно работать без выходных, как делала я, они не хотят.       Я смотрю вглубь себя, улыбаясь. — Так иронично, что Марианну Дотрибу играете именно вы… — Простите? — Нет, это вы простите, — я безоружно поднимаю ладони, вставая с дивана. — Я не со зла.       Просто иногда кажется, что даже всеобщее зло в лице метрополии не нужно людям. Они всегда найдут пути сдавливать себе горло ботинком собственной ноги. — Элеонора, к вам там девочка какая-то пришла, — Марта склоняется услужливо. — Девочка?       Слабый кивок в сторону регистрационной стойки.       Я оставляю чашку и газету на столе. Подхожу к Лете и спрашиваю: — Милая, ты зачем пришла? Я же дала тебе выходной. — Ага, чтобы ты мне потом сказала, что не заплатишь из-за одного проебанного дня? Знаю я, как это бывает. — Боже, какая ты мнительная, — улыбаюсь. — Ты фотографии принесла?       Возвращается рукам дерматиновая коробочка. Я прячу её, заведомо зная, что нескольких снимков точно не обнаружу по приезде. Но знание меня отчего-то не гнетёт.       Сегодня дорога облачена в музыку церковных колоколов. На верхних этажах музыкальной школы вместо смеющихся девушек уборщица отмывает окна. Лета просит остановиться на две минуты: через дорогу к швейной фабрике машет рукой её мальчик-знакомый. Она одухотворенно подбегает к нему и — неожиданно для меня — тепло обнимает.       Спешенный велосипед трезвонит от каждой волны грунта. Чья-то песнь ветра в частном доме лениво играет ему в унисон. От жаркого солнца немного плавится горизонт со стеной. Лета рассказывает, что вчера парни пошли купаться на речку и грустно, что её не позвали.       В вырезанном бумажном квадрате сладко спит чёрная кошка. Я вынимаю её из пиллара, обращаясь к мастеру: — Сколько времени вам нужно, чтобы спилить все верхние слои? — П-мерно час.       Спрашиваю у Леты: — Уверена, что хочешь остаться со мной? — Да.       Размышляю чуть-чуть. —Тогда… пойдём позавтракаем? — Может, тогда по пиву? — И мне возьмите, п-жалуйста, — просит мастер издалека.       Кошка заранее выпрямляет лапы, как будто знает, что сейчас её опустят на тротуар. Как-то невежливо ему говорить, что предложения Леты тут роли огромной не играют, оттого медленно и нехотя иду в сторону фирменного магазина пива.       Бульвар, заключённый в объятия двух дорожных волос, был практически пуст. Вдоль него гулять было невозможно из-за машинного шума и общей тесноты. Мы шли по тротуару правее бульвара, в сопровождении высокой стены парка. Магазин и пивоварня стояли по другую сторону, и угадывались по приятному зерновому запаху в округе. — Хотела бы уехать отсюда, Лета? — Не знаю. Мне тут хорошо. — Настолько, что готова остаться? — А тебе что, нет? — Мне тоже тут нравится, — я убрала руки за спину, — но не всё. — И что не нравится? — Как небрежно обращаются со зданиями, — я помедлила и исправилась, — в целом, со всеми постройками. Ты знала, что в усадьбе князей Кенташ когда-то гостил император Лилиан Солнцеликий? Ещё здесь велись стратегически важные переговоры об объединении двух колоний, в этом дворце, по сути, впервые появилась концепция Объединенных Федераций. Таких зданий стране не шибко много, их все нужно беречь. Но их… знаешь, мне было тридцать два года, когда я писала вашему мэру письмо с предложением безвозмездной помощи в реставрации усадьбы. Я предоставила своё портфолио, план реставрации, даже написала, сколько примерно это будет стоить. Он ничего не ответил. — Да зачем это реставрировать? Денег больше некуда потратить? — Разве ты не хочешь жить в местности, где здания можно рассматривать? Где у них есть история и прошлое, как у людей? — Да зачем мне это надо, а? Мне истории и прошлое людей неинтересны, а здания тем более.       Я преграждаю ей дорогу. — Я знаю, в чём твоя проблема. — Да? И в чём? В том, что я тупая? — В том, что ты не умеешь любить, — с улыбкой пряди её распрямляю, как вороньи крылья. — А без любви нет внимания и интереса к тому, что тебя окружает. — Ага, может мне ещё дрочить на эти здания, как ты? — Думаешь, любить можно только людей? — А как ты, нахуй, здание полюбишь? С ним что, можно сексом заняться? За него же даже замуж нельзя выйти. Оно разговаривать не умеет, работать не может и выглядит не по-человечески. — И всё? — я усмехаюсь. — Влюбиться можно только в умеющего разговаривать, работающего и выглядящего по-человечески? Лета-Лета… у меня для тебя плохие новости…       Она с удивлением фыркает и поддается назад. Я смеюсь, довольная её реакцией, и возобновляю шаг по тротуару.       Когда мы вернулись к пиллару с рекламами, то заметили, что стало слегка оживлённо. Его обступили случайные прохожие и работники коммунальных служб. И самые тяжёлые стихии маленьких городков. Чиновники.       Я отдаю бутылку мастеру и оставляю свою на асфальте: от неё приятно пахло дрожжами. Заметив меня, самый высокий и худой чиновник пропищал: — Кто вам разрешил портить городское имущество?! — Здравствуйте. Мы его не портили, мы просто очистили его от рекламы. Меня зовут Элеонора Медлау, — он пытается вынуть моё удостоверение из пальцев, но я не даю, — доцент кафедры исторических дисциплин и археографии. Я приехала сюда из бывшей метрополии, чтобы изучить город и его прошлое, — пожала руку и прошла мимо, рассматривая все старые объявления.       Шустро осмотрела все читаемые рекламы. Срезала ножом агитационную рекламу «NE ZDAVAITEZ! PODPOLIE DJA VOINI IZ METROPOLJSKE POLICIJE» и поместила её в герметичный файл. — Если вы действительно нуждались в чём-то, — он кивает на пиллар, — подобном, то нужно было обратиться в администрацию городского муниципалитета и запросить разрешение на исследовательскую или археологическую работу в городе. — Мы просто сняли залежи рекламы, — я с улыбкой склоняю голову набок. — Не хотела беспокоить уважаемых людей и тратить их драгоценное время на такую ерунду. — Всё равно нужно оставлять запрос по поводу наружной рекламы и получить разрешение у коммунальной службы на проведение демонтажных работ! — Хорошо, — я понимающе киваю, — простите.       Он не уходит. — Что-то ещё? — Я запрещаю вам снимать объявления с этого пиллара до прибытия директора городского музея и специалиста из департамента культуры. — Да бросьте… — Они сначала должны осмотреть найденные артефакты и создать комиссию, на которой решат, можете ли вы их забрать с собой. — И сколько вам времени нужно, чтобы создать комиссию? — Примерно неделя-две.       Хочется устало вздохнуть. Не потому, что я уеду через несколько дней, а потому что и без того мёртвая бумага вряд ли протянет ещё несколько суток под солнцем.       Чиновник уходит довольный. Я раздражённо пинаю один из бумажных блоков под ногами. Коммунальные работники, слетевшиеся на уборку за чиновником, уже начали сгребать всё лишнее металлическими граблями. Мастер забирает сто контроллей и желает мне удачного дня на ломаном акценте.       Остальные объявления были малоинформативными и едва читаемыми. «Isаак Zjавиš, продаје маgеjška еliксире. Jа болj, jа блуz, еliкксіри jа інтимностj». Кто-то продает дочь на кухонные работы, кто-то маковые духи из метрополии, кто-то двух молодых овечек. Кто-то готов был оказать врачебную помощь за кофе или сахар из Инн. Я срезала ещё приглашение на театральную постановку в усадьбе и объявление о розыске полоумного старика. — Общение с тобой на меня плохо влияет, — трепаю ей волосы на голове, садясь на велосипед. — Ты про что? — Тоже воровкой становлюсь. — Да, только ты хуйню какую-то воруешь.       Я достаю файлик с объявлением о войне. — Смотри, — закрываю распечатками «Орбии» от солнца, — это объявление, которое расклеивали дети. Написано, скорее всего, карбоновыми чернилами. А здесь, видимо, был какой-то рисунок. Жаль, что он не сохранился.       Смотрит на вымерший язык с небольшой тоской. Его останки — пара букв и пара правил в школьных учебниках. Я уступаю рекламку юным рукам — пусть изучает. Не хочу забирать с собой, но надо. Иначе судьба такая же, как у других артефактов. Существование разменной монеты. — Ладно, — произносит Лета почти глухо. — Может, и не хуйню.

***

      На улице ярко вспыхнула молния. Я оторвала взгляд от «Орбии» и побежала к окну: его распахнуло настежь сильным ветром.       Я встала почти в пять утра из-за грозы. Её все эти дни предсказывали облака. В самый последний день они обманчиво исчезли с небесного потолка, а за ночь успели вернуться. Я стояла на вечернем крыльце отеля и разминала тело после долгой работы за столом. Воздух стал прелым, а на небе исчезли все звёзды. Шелест листвы стал громче, хотя на улице не было ни одного дерева.       Сейчас на часах было уже десять. Я попросила владеющую зонтом Марту принести мне завтрак из кафе и она, на удивление, согласилась. В фонтане недалеко от отеля купались не боящиеся дождя дети. Когда он превратился в громыхающий ливень — исчезли даже они.       Стук в дверь снова повторяется: на сей раз резче. Первым ожиданием была Марта, но, чуть подумав, я вдруг осознала — это моя вечная и преданная Лета. — И сегодня ты пришла зря, — я открыла дверь, задержав дыхание. — Зачем, милая? Там же страшный ливень. — А рекламы? Усадьба? — Рекламы вряд ли дождь переживут. И поход в усадьбу явно не событие сегодняшнего дня.       За кисть затаскиваю в номер. Она вся мокрая, будто выбравшаяся из озера русалка. Отжимаю ей волосы от влаги, скинув на колени огромное полотенце. Указываю на уборную и обещаю подготовить чистую одежду. Не знаю, правда, с какой одеждой готова попрощаться безвозвратно — Лета вряд ли вернёт её обратно.       Кажется, в ней что-то неуловимо меняется с каждым днём. Будто она вот-вот перерастет собственное восприятие мира. И окажется в самой ужасной, давящей и мучающей фрустрации, похожей на желание ребёнка нарисовать картинку так, как её рисуют взрослые люди. Я заканчиваю последние два предложения и печатаю лист. Лета возвращается в комнату и выглядит ещё более беспорядочно: похоже, мыться ей не нравится, но для вида всё-таки пришлось сполоснуться. — Это учебник, который ты пишешь? — Докторская. — Ну, да.       Делаю сколы по краям листа, чтобы закрепить к остальным. — Не скучно каждый день писать? — Примерно, как разговаривать, — я вернула бумагу на тумбу. — Только с самой собой.       Уставилась по-волчьи дико, будто несчастная «Орбия» её укусит. Я убираю дипломат и опускаюсь на подушки. Она смотрит на меня стеснительно и неловко, как гости смотрят на хозяина дома.       Руки развожу. Приглашение такое — полежать в объятиях. И Лета, на удивление, соглашается.       И тихо умещается между предплечий, будто домашняя кошка. Пахнущая дождем и моими духами. Она выглядит так, будто скоро разрыдается от тоски. Будто тоже ужасно устала от умирающей провинции. Я касаюсь мизинцем ресниц и понимаю, что глаза стеклянные у неё… миражно. И вдруг хочется рассмеяться от своей наивности. И повторить учительски: «Нет слёз там, где нет осознанности». Наверное, это вшитая традициями в кожу черта — держаться до последнего, не осознавать себя на дне колодца и игнорировать спасительные верёвки внутри.       Зоя тоже никогда не плакала. Она ходила среди картин лакримарских художников, среди рыдающих портретов, и не понимала культа слёз. Я рассказывала о национальной боли от собственного величия, о лакримарском перенасыщении гегемонией. О том, что слёзы — это первая реакция, когда ты осознаешь себя огромной, ширящейся во все направления, империей.       Зоя тогда зло рассмеялась. «У сильных государств нет проблем», — сказала она сухо и пошла дальше.       Ореол из карт над головой давил на мысли. Я смотрела ей вслед и ещё тогда чувствовала, что она перестала меня понимать. А, может, никогда и не понимала. Её слова видоизменено, но циклично повторились в последний разговор. Будто она всё время была в отношениях с метрополией, а не со мной. — Ну как тебе у нас, кстати? — спрашивает Лета. — Хотела бы переехать сюда жить? — Нет. — Почему? — Тут ведь не живут. Тут выживают.       Я никогда не обесценивала ничьи проблемы. Иногда мне даже казалось, что я единственный человек, которого они заботят. Наверное, это просто не то качество, которое нужно в колонии. Наверное, колония — это про вечно закрытые глаза, про игнорирование раздражающих звуков, про боль сквозь скрежет зубов. — Ну… а какая разница?       Я слабо улыбаюсь, вытащив руку из-под подушки. — Твоя колония, — и провожу пальцем по её длинным ресницам, — влечёт сонное существование. Ей осталось немного. — Её что, скоро снова захватят? — Она скоро умрёт, — я сочувствующе улыбнулась. — Вы с ней в этом очень похожи: лишенные любви к окружающему миру. Такие бессознательные, такие потерянные и бесцельные. Живёте одним днём, как рок-звёзды. — Да неправда. — Помнишь те фотографии? Гобелены с птицами, «Заступление в бездну», визитницу с кошками? — Ну? — Чиновники продали их метрополии, — я печально усмехнулась. — Эти деньги ушли на дома в метрополии, на машины, на роскошные часы или дорогую одежду. На то, что не представляет никакой вечной ценности. «Портрет Даны Завийявы», находящийся в столице, оказался подделкой. Настоящий либо продан на чёрном рынке, либо висит у одного из бюрократов дома.       Лета утыкается носом в запястья. — А я тут при чём? Я не собираюсь себя убивать. — Но и шлюхой ты не станешь, правда? — я улыбнулась.       Убираю волосы с её лица. За ними впёртые в одеяло тревожные глаза. — Мне бы хотелось верить, что ты, как Зоя, закончишь школу и переедешь по студенческой визе в бывшую метрополию. Или найдёшь работу с хорошей зарплатой и эмигрируешь туда, где лучше, — обнимаю её крепче, чтобы не расстраивалась. — Но, милая, за год отличницей уже не стать. Фабрики и заводы постоянно закрываются. И новые никто не собирается строить. У этой страны нет ни настоящего, ни будущего, нет уже и прошлого. У вас обеих давно всё предрешено.       Лета выпутывается из моих объятий. — Всё, я не хочу про это говорить.       Они резко становятся ей противными. — Как скажешь.       А я не хочу лишний раз тревожить нитки. Отпускаю её в свободное существование, каким оно ей привычно и удобно.       Рекламы дождь не пережили. Я сфотографировала ещё пару объявлений перед тем, как их отправят в утиль, но слова стали совсем нечитаемыми.       В самой усадьбе ситуация была получше. По правую сторону замка было как-то темновато. Всё заросло кустами, травой, деревьями. Стены были испорчены граффити, признаниями в любви и оккультными символами. Внутри помещений валялось много мусора и шприцов. Раньше интерьер дворца украшали фамильные портреты, живопись столичной школы, коллекция восточных гравюр. Я стояла и примерно воображала комнату. На потолке камни, закрученные в спираль — значит, люстра. Продолговатой формы комната с большим количеством окон — значит, столовая. Печи наверняка были обложены изразцами, а вестибюль накрыт куполом из жести. На восточных и западных ризалитах сохранились узоры и спроектированные княгиней колонны. Кое-где не осталось крыши и комната выглядела совсем уж удручающе. Во время бомбардировок 1893 года здание сильно пострадало. Но достойно пережило и войну, и оккупацию бывшего доминиона метрополии.       С 1972 года комплекс памятников, в который входят все усадьбы князей Кенташ на саломенском направлении, взят под охрану государства. Этот дворец занесён в Государственный реестр национального культурного достояния, как место первой важности. Ему присвоен соответствующий охранный номер, но никто не мешает вандалам уничтожать памятник до сих пор. Там, где злые руки людей оказались бессильны, всё поросло лозой. Вандалы ботанические.       Лета следовала за мной почти бесшумно, будто стенающий призрак. И выглядела довольно погруженной в себя. Не знаю, осмысляла она что-то или просто молчала — я единожды поинтересовалась и перестала.       Она задаст всего один вопрос напоследок. Спросит о голубом витраже и об окне, где он находился. Я укажу на прямоугольную выемку между сохранившимися колоннами. Расскажу о записи в дневнике Мартины, где смерть маленькой Клементины предсказал сумасшедший старик. Он полоумно бросился под копыта каретным лошадям и чуть не умер. Затем встал на колени перед Мартиной и сказал, что юная Клементина умрёт жесткой смертью в скором времени. Мартина, не восприняв слова старика всерьёз, притворилась большим медведем, в шутку съедающим маленькую сестру. Она вспоминала об этом старике с болью в сердце, с ужасной виной и стыдом. Он часто снился ей в кошмарах и не давал покоя своим безобразным внешним видом. Записи в дневниках становились всё ужаснее и тяжелее. Удивительной красоты девушка сошла с ума в своём расцвете — в двадцать лет.       Я достану из папки объявление о поиске старика. Лета спросит: «Это он, да?» и я согласно кивну ей.       Говорят, революционные настроения князь решил поддержать после смерти своей младшей дочери. И даты на могиле Клементины вторят этим слухам. Возможно, виновник был из метрополии, возможно, отцовское сердце требовало хоть какого-то возмездия. Уже никто его не спросит и никогда не узнает. Наверное, поэтому мне хочется научить всех вопросам правильным — никогда не знаешь, кто станет следующим князем Кенташ.       Я последним взглядом окидываю усадьбу, зная, что никогда её уже не увижу. Если я вернусь сюда через время — её уже снесут. Расплачусь с Летой на следующий день, отдав по доброте душевной пятьсот контроллей вместо четыреста. Почему-то зарплате моя девочка будет не шибко рада. Она, пересчитав купюры, мрачно спрячет их в кармане платья. Спросит, когда я уезжаю, и даже немного расстроится, услышав, что послезавтра в восемь утра.       Больше она в отель не придёт. Я закончу записи в «Орбии» и начну собирать саквояж на поезд. Марта пожелает мне удачной дороги и понадеется ещё увидеть, чему я снисходительно улыбнусь. «Марианна Дотриба» стоит у привинченного к стене стационарного телефона и прощально поднимает для меня ладонь. Я зеркалю её руку и покидаю «Метрополь» навсегда.       Таксист рассказывает о городской легенде. Что под усадьбой находятся тайные туннели, по которым могла проехать лошадь с каретой. Живущие возле усадьбы якобы слышат стук копыт и колесницу по ночам. Я неохотно верю в призраки лошадей и кареты, зато верю в катакомбы: если их построил не сам князь Кенташ, то военные ОФ.       Я буду стоять на солнечном перроне и воображать, как возвращаюсь домой. Как набираю ванную и завариваю себе кофе для отдыха саду. Повсюду пахнет кипарисами и цветами, на горизонте видно крылышки работающих вдали мельниц. По холмам ходят ручные павлины, изумрудная листва на вековых деревьях будет шуметь над головой. Пожалуй, столетние деревья, встречный ветер и старые пиллары — единственное, что будет напоминать мне о поездке и знакомстве с Летой.       И вдруг она меня окликает. Подбегает впритык и обнимает, как потерянная в толпе. Спрашивает, в каком городе я живу, по какому адресу находится мой университет. Какая у меня фамилия и сможет ли она пожить у меня дома, если когда-нибудь выберется из колонии.       Я глажу её по волосам сочувствующе. Диспетчер объявляет по громкой связи о прибытии поезда через минуту.       Нахожу в себе силы для последней улыбки. И отвечаю, заведомо зная будущее:       «Конечно, Лета».