Твоё время ещё не пришло, Ваня...

***

— Слава государю! Слава-слава-слава! — повторялись возгласы и восторженные крики от стрельцов, от всего народа. Царь Иван Васильевич вернулся с третьего успешного похода на Казань. Город пал. Жестокое сопротивление было подавленно и нога Великого государя, наконец ступила в неизведанные до этого земли. Митрополит Макарий и царица Анастасия стояли наверху, на крыльце и с улыбкой наблюдали за тем, как царь входит в ворота города, под гул народа, встречающего своего государя. Молодой Иван Васильевич спрыгнул с коня, дал себе позволение насладиться своей победой, показываясь люду со всех сторон и поднялся на крыльцо к своей дорогой супруге. Соскучился он по ней да по ребёнку, которого она ему подарила не так давно — Димитрию. Не думал Иван о свершениях, кои сделал и сделает после — он думал только о ней. Рядом с Анастасией он не чувствовал ни гнева, ни злобы, ни тревоги, будто она по щелчку пальцев заставляла всё его напряжение уйти и смениться только счастьем. — Я клянусь тебе, Макарий. В честь нашего победоносного похода я поставлю храм Покрова Богородицы. — выдыхал тяжело царь с ликующими глазами, а после указал место, где его и установить собирался. Он был безмерно доволен собой, доволен своими ближними людьми — Андреем Курбским, Алексеем Адашевым, а также стрельцами, что страха не ведали и были любому слову покорны. Они осуществили его план по взятию Казани: под казанские стены подкоп сделали да бочки пороха туда заложили, дабы разрушить стену прямо у основания. Взрыв был силён, каменная стена упала, казанцы в замешательстве отступили, а те, кто оказал сопротивление были убиты. Упал на колени народ казанский, моля о пощаде. Ликвидировал Иван Васильевич Казанское ханство, что многие годы до страшило Московию, присоединил его к себе и открыл путь к реке Волге, что стала главным транспортным путём для государства. О победе только и разговоры были, каждый в Боярской думе кричал: «Мы Казань взяли!» Иван Васильевич утвердился в делах, никто его слову перечить не смел. Но понимал государь — одна победы не сделает его таким же Великим, как его деда. Потому в голове возникли планы по взятию Астрахани. Однако, не спешил делиться ими с боярами. Рассказал о том лишь Избранной раде и то не во всех красках. Митрополит Макарий с протопопом Сильвестром направили посыл государя в нужное русло: царь писал стихи, был одарён артистизмом, сочинял пения к церковному хору и властвовала в его жизни только радость. Но всё разрушилось в один момент. Царь тяжело заболел…

***

Тело государя было поглощено жаром. Он метался по своей постели, не в силах найти облегчение. Его раскрасневшееся тело очень выделялось на фоне белых стен покоев. Свечи тускло освещали почивальню, в которой было неспокойно. Лекарь, осматривающий его, заключил, что Иван захворал опасной болезнью — огненной горячкой. Никакие лекарства не помогали, а иноземный лекарь разводил руками — никогда прежде он с таким не встречался. Лихорадка государева отступать не планировала, а наоборот, молодое тело добить пыталась. Подле мужа, рядом с постелью, на коленях, держа Ивана за руку, находилась жена Анастасия. Новорожденный ребёнок — Димитрий, которому было полгода всего-то, также лежал в кроватке, поставленной почти к опочивальне царя. За младенцем следили нянечки. Иван Васильевич тяжело стонал, впадал в горячечный бред, иногда не узнавая близких людей, кашель отзывался ломотой во всём организме. В те моменты, когда он приходил в себя: разум к нему возвращался, он извинялся, просил воды, силой улыбался жене, хотя на глазах и виднелись слёзы. Ему больно и страшно. Он понимал, что умирает. Анастасия припадала к груди мужа и рыдала, рыдала навзрыд. Пытались царицу успокоить, увести в отдельные покои, боялись, что она тоже заразится хворью, но Анастасия упиралась, не желая отходить. Новые лихорадочные приступы Ивана она с трудом сдерживала. Так, Иван Васильевич однажды ночью, послушный бреду и судорогам, сильно ударил её. Но Анастасия вновь подошла к кровати, взяла руку, сжала и зашептала молитвы. За дверью же дожидались приближенные. Ждали они известий от лекаря, а вести были неутешительные. Смахивая с себя пот, лекарь, вышедший из покоев, в которых доносились истошные и пугающие вопли государя, донёс: — Царь очень плох. Если нынче же не наступит облегчение… — заканчивать фразу он не стал. Ближние люди только вздохнули с огромным грузом на сердце. — А ежели преставится, надобно готовыми быть… — произнёс Сильвестр и был резко осечен со стороны Макария. — Повремени-ка о смерти говорить, сейчас надо о здравии государя молиться. Протопоп виновато опустил голову. — Никто из нас об том говорить не хочет, Владыка. — вступил Алексей Адашев. — Но как бояре о болезни проведают… Такое подымется! — По головам пойдут… — угнетенно согласился близкий друг Ивана — Андрей Курбский, места себе не находящий.

***

— Государь… — лекарь приблизился к постели и поднёс странную деревянную трубку к губам царя. Иван силой заставил себя разлепить глаза и заметил трубку, которая истончала довольно приятный запах. — Выпей, легче станет. Царь безысходно потянулся к трубке и постарался попить. В рот потекла горькая и гадкая на вкус жидкость; Иван закашлялся. — Что это за лекарство? — спросила Анастасия, подавая мужу чашку воды, к которой тот сразу же потянулся. — Опий. — ответил врач бегло. — Зелье, его татарские купцы возят. Оно боль уймет. — Вылечит?.. — в глазах загорелась надежда и потухла тут же, стоило лекарю продолжить. Лекарь сначала молчал, а после медленно отрицательно покачал головой. — Боль поутихнет. — уточнил он и добавил прямо. — Прости, государыня. Я помочь ничем не смогу. — слова, сказанные быстро, заставили царицу рыдать пуще прежнего. Закрыв рот рукой, дабы не издать ни звука, она вышла из покоев и под неслышный гул успокоений от служанок, направилась в храм. Молиться. Она будет молиться. Молиться всю ночь.

***

Иван впал в забытье, страдальчески выдыхая, кажется, последние минуты в его жизни. Голоса. Приглушенные цвета слились в едино и он оказался в странном месте, позабыв о всех проблемах. Нечто страшное внезапно коснулось ладоней царя; он дрогнул. Оно проводит по ключицам, играясь с Иваном в смертельную игру. Иван Васильевич ощутил могильный холод и настоящий жар одновременно; открыл глаза и увидел: над ним навис пугающий демон, который желает забрать себе его душу, уже тянется, чтобы сделать это. Государь пытается закричать, но все попытки отдаются глухими, удушающими. Демон похож на сгоревшее дерево, постоянно возвышается и качается, испепеляет взглядом; его глаза жадно изучают лицо царя. Ивану не хватает воздуха, кто-то позади задает тихие вопросы, а государь лишь хочет убежать, убежать из этого места, вырваться из лап демона, но он не мог пошевелиться; тело онемело, оно могло только слышать и видеть, судорожно хватая горячий воздух. Иван из последних сил смог, несмотря на скованность, задрать голову вверх, замечая, что оказался в совсем ином месте, но безумно знакомом: какой-то неясный силуэт дернул шторы, свет тут же начал мозолить глаза. И вновь голоса, он услышал голоса. Его звали. Он был готов принять приглашение. Он уже видел фигуры, до жути знакомые. Иван с трудом дернул рукой, потянулся к голосам и его, не успевшего ничего, опять оттянули, будто в бездну. Он слетел вниз и не успел опомниться, как всё прояснилось. Иван Васильевич закрыл глаза. Тяжко. Страшно… Он находится в какой-то прострации. Царь ощутил, что его снова коснулись. Но на этот раз не ужасный демон, который, кажется, исчез или же выжидает какой-то момент; его коснулся кто-то родной и теплый. — Эй, Ваня… Ванечка. — чей-то сладкий голос неожиданно сотряс государя. — Ванюш… — вот снова. — Иван… Ванюша… — голос звал его. Было душновато и пахло дрожжами, этот запах — один из любимейших царя и его он узнал молниеносно. Иван слегка раскрыл глаза и понял, что находится в своей детской опочивальне, лёжа на кровати. При входе в покои висела икона Божьей Матери, а на ней вышитый рушник, свисающий по бокам. В детстве он не особенно уделял этому внимание, а сейчас, глядя, вероятно, на это в последний раз, тяжело вздохнул. А руки, между тем, продолжали его поддерживать. Иван лежал и чувствовал, как волны успокоения проходят по его измученному болезнью телу. — Ванечка… — его нежно погладили. Иван почувствовал, что может двигаться. Царь с трудом повернулся; ему не помешали. Первое, что он увидел — густые кудрявые рыжие волосы, которые коснулись его лица; слегка пощекотали. Иван услышал запах сирени — терпкий, миндальный, но такой дорогой, что-то всколыхнулось тут же в груди. Он столкнулся с зелёными, будто трава глазами и сразу узнал её, словно оказался в детстве, когда лежал на коленях у неё, а она читала сказку и рассказывала о будущем, пусть даже мелочно: — Матушка… Голос мамы пронесся колыбелью в его наваждении. — Ванюша, я так скучала. — она правила рукой по его всклокоченным волосам. Государь не верил глазам, его умершая мать перед ним. Сон это. Ох, точно сон. — Матушка… — она его славное детское воспоминание, он помнил её в деталях и вот она — здесь. Рядом с ним. Что может быть лучше сейчас? В его бреду… — Я тосковал по тебе… Иван прижался ближе и обвил маму руками. — Матушка, я очень устал… Но подле неё все проблемы, будто казались не такими существенными. — Дай, хоть погляжу, как ты вырос, сыночек. — Глинская поцеловала дорогого сына. Государь огляделся, тусклый свет попадал в окно и освещал лучезарные глаза княгини. Такое спокойствие, о котором можно лишь мечтать. Рай… — Матушка… Здесь так спокойно, я не хочу назад. — сказал он, слабо, но цепко взяв руку матери. — Позволь мне остаться здесь, с тобой… — Вот этого я и боялась… Давай сядем, нам о многом предстоит с тобой поговорить. — Елена встала с кровати, немного удрученная словами сына. Глаза царя загорелись. — Мне столько тебе надобно рассказать… — боль в груди, которая отдавалась глухим хрипом при каждом слове покинула его, Иван ощущал только легкость от каждого движения.                                            *** Государь тяжко метался в постели, сминая простыни и одеяло, а после внезапно затих, упав на подушку и больше не двигался. Это заставило ближних царю людей дрогнуть; они спешно зашли в покои, не слыша болезненных стонов, гонимые разными мыслями. — Неужто отмучился? — буквально, подбежавший к кровати Курбский, навис над царём и волнительно вглядывался в его безэмоциональное бледное лицо. — Жив он. — бросил лекарь, вновь осматривающий царя, услышав в груди биение сердца. — Не беспокойтесь. Забылся сном. — Да так резко! — выдохнул Адашев, успокаиваясь. — Мы уж подумали… Митрополит у иконы перекрестился и достал молитвенник, а после тихо зачитал молитвы. — Где же ты, друг…? В каких местах и грёзах? Возвращайся к нам, прошу. Без тебя тут неспокойно станется. Не смей умирать, слышишь? — Курбский дрожащей рукой убрал с лица царя взмокшие волосы.                                            *** — Матушка… Когда ему было восемь лет — её не стало, несмотря на то, что она была свежа, в самом расцвете сил, здорова. «Матушку отравили!» — эта та мысль, которая постоянно крутилась у него в голове, когда он видел ненавистных ему бояр, особенно братьев Шуйских. Леденящий взгляд их, не улыбка, а оскал, словно зверей диких — пугали. Они получили, что желали — власть, а настоящего наследника сделали ширмой, прикрывающей их безумные деяния. — Ненавижу вас! Ненавижу! — Иван кричал взаперти, как зверь подбитый, без еды и воды; он в один миг лишился всего… Смерть любимой матери он переживал тяжело. Это весеннее апрельское утро он запомнил навсегда. Нянечки уж очень засуетились: окружили его вниманием, не давая зайти в покои матери, что-то шептали на ухо друг другу волнительно, успокаивали, но сам Иван всё понял и без слов — он был не глуп. Днём всё же сорвался и тенью прошел в опочивальню мамы, но увидел её недвижимую, облаченную в белую сорочку, накрытую полностью. Её отпевали. Пространство было окутано гробовой тишиной, тусклый свет из окна слабо просачивался, озаряя покои. Не было здесь жизни, витала лишь смерть. Горе, великое горе; ему сразу хотелось кричать, биться в истерике, подбежать к ней и поднять с воплями: «Мама, мамочка, встань! Прекрати шутить! Пойдём, пойдём гулять! Идём играть, пожалуйста!» Но он остался один, один маленький мальчонка…                                           *** Они сели на скамью, которая стояла напротив иконы; Иван, сначала боязно, а после тихонечко положил голову на плечо матери. Так, как делал это в детстве. — Ваня, сынок мой… Любимый, я не дам тебе умереть. Уйти сюда. — твёрдо сказала Елена. — Не может на тебе род Рюриковичей пресечься. Иван, словно затаив дыхание, держал ответ: — Матушка… — начал он слабо, но потом голос стал увереннее. — У меня сын — Димитрий, он будет великим государем, продолжит начатое. — Нет, Ваня. Уйдешь сюда — смуты не миновать. — проговорила княгиня и Иван вздохнул, а она, меж тем добавила. — Сам ведь понимаешь, твой брат — Владимир Старицкий может заполучить престол, удалить внука моего от трона. — Он же власти не жаждет. — парировал тихо царь, хоть и понимал, что мама абсолютно права. — А ты всё также наивен, Ванечка. Он, быть может, и не желает, но мать его… — она осеклась, решив, что Иван сам додумает. И он додумал. Ефросиния Андреевна действительно холодная, даже, чуть меркантильная личность… Не может простить Елену; она убила её мужа, но Глинская лишь остановила бунт, совершила переворот. И это было верным решением. Иван Васильевич замолчал, не зная, что сказать. Он лишь хотел насладиться временем вблизи матушки. — Ванюша, жену ты выбрал себе хорошую, хоть и худородную. — казалось, похвалила она его, но затем прибавила неясно. — Только береги её да и Димитрия. — это было серьёзное предупреждение; Ивана передернуло. Просто так бы мама этого не сказала. — Матушка…? — непонятливо поднял голову государь; в глазах его читалась тревога, а в душе было одно смятение. — Что-то случится…? Елена молчала и только глядела на сына сожалеющим взглядом. — Чему быть, того не миновать, Ванечка… Знаешь же. — её рука легла на голову сына. — Ты главное хитрых бояр к власти не допускай, худо будет… — дала княгиня наказание. — Должны они принять законную власть. Иван Васильевич опустил взор на ладони; они исчезали на его глазах; стало быть, решил Иван, что возвращается назад… Он не хотел уходить отсюда, он как будто снова воссоединился со своим внутренним «я», а его внутреннее «я» — это давно ушедшие родные. Но… Также и те, кто там… Анастасия, дорогой сын — Димитрий, близкие друзья. С одной стороны ему хотелось остаться здесь, но сознание тянуло его назад. Царя обвили руки матери, Иван дышал громко и горячо. Елена зашептала: — Ванюша, сыночек мой. Я всегда буду с тобой, покуда ты обо мне помнишь. Я всегда в твоем сердце и душе. Пусть ты меня и не видишь, но я слежу за тобой, драгоценный мой. Вижу, поддерживаю, наставляю тебя. Твое время ещё не пришло, Ваня, ты не исполнил свой долг, как Великого государя и Господь смилуется над тобой, оставит в живых. Ты ещё многое не сделал… У тебя всё впереди. — эти слова отдавались эхом и вызвали славные чувства, наваждение… — Возвращайся назад, Ванечка. — последние слова, которые услышал царь и провалился в темноту. — Я не дам тебе здесь остаться.                                           *** Иван вдруг очнулся и, сам не понимая того закричал, боль была, словно его проткнули 1000 кинжалов. К кровати тут же подбежала заплаканная Анастасия. — Тише, Ваня, тише. — царица схватила бледную руку мужа и поцеловала, пытаясь успокоить. — Сына… — захрипел Иван и откинулся назад, будто в судорогах. — Сына… — повторил он с ноткой страха. Анастасия кинулась к люльке с младенцем. В ту же минуту в покои зашел перепуганный Макарий и столкнулся с глазами царя; Иван продолжил, заметя суматоху во взоре митрополита и криво ухмыльнулся. — Что? — глухо выдохнул Иван. — Рано вы меня похоронили, мне ещё жить и жить! Я Великий Государь Московский, на мне ноша тяжела и мое время ещё не пришло! — заулыбался государь и на душу Анастасии и Макария легло спокойствие. Выздоровел! Да и вправду… Жить и жить… Терять, приобретать… Жить ему да суды вершить!