Инициалы

На выведенное чёткими, ровными и тонкими буквами «Р.А.П.» на запястье брата, вдобавок подчеркнутое двумя линиями, Митя задумчиво хмыкает и качает головой. Он не знает таких, да и не пишет так буквы вроде никто. Кто-то из других стран, может быть? Когда Москва заключает политический брак с Казанью, у которой в принципе соулмейта нет, он думает, что это не самый худший вариант развития событий. В 1703 Миша постно осведомляется об имени города, построенного на болоте Петром. «Александр» как мешком с песком по голове ударяет. Романов. Александр. Петрович. Р. А. П. Мать вашу, если это — его соулмейт, он лично готов приехать в Варшаву и попросить с этой же самой Варшавой подраться, может хоть мысли разгрузит. Но к Стефании не едет, а молча (не всегда) разбирается со шведами, изредка слушая новости про Петербург и стараясь убедить себя в чудовищном совпадении (безуспешно). Камалия весело осведомляется, не хочет ли он развестись, а ему хочется её ударить. Но она благоразумно только письма пишет. Наглая басурманка. Московский даже сам себе удивляется, давно её так не звал, наглой часто, а басурманкой с шестнадцатого века так. То, что столицу перенесли в Петербург, а он эту столицу должен обучать, Москва воспринял как жесткую насмешку судьбы (и Петра). Он уже видит эту чертову улыбку Зилант. Чтоб она провалилась. Удивительно, но его сучий характер буквально улетает в далекие края оскорблять Стокгольм и Варшаву, а обижать потенциального соулмейта тот не хочет. Даже несмотря на то, что ему просто по праву рождения достался титул, на который Миша работал всю жизнь. А потом приходит осознание, что сам Петербург ни в чем не виноват и по хорошему обвинять во всех грехах надо Петра, а не Александра. Ювелирное дело он любил и был в нем мастером. Так у Камалии были серёжки, а у Лёши кольцо. У Московского давно оставался кулон, который тот так никому и не подарил, ибо даже не знал, зачем сделал, кому сделал, почему сделал. Сколько бы брани не сказал, а в новую столицу поехал, прихватив этот самый кулончик и попутно сжигая письмо Казани, которую реально хотелось убить самым изощренным способом. Фигурально конечно, не садист же он. Ну может чуть-чуть. Самую малость. У Сашеньки глаза загораются при его виде, а Мише рассмеяться хочется. Ему доверили страну? Спасибо хоть учителя приставили, а не Петр его в свободное плаванье кинул. Комментарий о том, что Московский выглядит мило, он предпочитает игнорировать. Хотя, Миша польщен (удивительно, это даже не задело его достоинство). Обычно, смотря на него, люди его убить хотят, а от взгляда либо в штаны делают либо ненавистью горят. «Хорошеньким» его называл Смоленск, «красивым» Казань, а теперь ещё и «милый» в копилку. Насобирал называется. Ругань с царем принесла какое-то моральное удовольствие, незнание столицы об обучении — раздражение. На Петра. Какого, спрашивается, он ему об этом не сказал?! Он действительно устал с дороги и просто пойдёт сначала к гостям, покивает их лицемерным рожам, а потом будет в своих покоях. Может выспится. Хотя, что-то ему подсказывает, спать он в будущем будет мало. Но столице подарок вручает, поздравляет с праздником и не дожидаясь того, как его вскроют, скрывает за дверями. Ребенком кажется сообразительным, но до ужаса стеснительным. От Миши, примерно в его возрасте, страдал несчастный Митя, у которого вечно «неведомым» образом жуки оказывались везде. Нет, ему до сих пор не стыдно за это. Ни капельки. Архангельск он старательно убеждает не вымещать злость на ребенке и вообще-то не он один потерял место, ради которого работал всю жизнь. Рафаил, наверное, готов разрыдаться. Москва помнит его ростом ещё меньше Петербурга, когда он к нему в первый раз приехал. Портовый город как-никак. К Верфскому тот ездил довольно часто, проверяя все ли хорошо, как обучение у того проходит и так далее. Поэтому сейчас видеть побитый Архангельск хочется ещё меньше, но приказ царя — есть приказ царя. Рафаил внимает словам дорогого и уважаемого человека, губы кривит. Но так всегда было — ему нужно время, да и с ненавистью жить-то легче. На запястье Саши и правда «М.М.Ю.» Мишиным почерком, с характерным немного вычурным хвостиком у «Ю». С Камалией он разводится, призывания её к молчанию или он станет вдовцом, а не разведенным. От её шуток он уже повесится хочет. Да кто ж ему позволит. Сама Казань и снимет. А вот Петербургу читает лекцию о родственных душах среди воплощений. — Города в этом плане делятся на два типа: те, кто имеет соулмейта, таких подавляющее большинство и те, кто его не имеет, например Казань, Нижний Новгород или Париж. Это очень сильная эмоциональная связь, работающая в обе стороны. Стоит помнить, что соумейт — воплощение, а не город. Если одно воплощение погибает, а на его место приходит другое, то второе не является родственной душой тому, кто являлся родственной душой первому воплощению. Например, такое было с Тулой и старой Рязанью — кстати, не стоит говорить с Аленой на эту тему, она у нее больная — соулмейт Тулы — Ярина, а Арина, новая Рязань, приходится соулмейтом вообще Воронежу. Детям, обычно, не полагается думать о родственных связях, потому что они дети и у них должно быть детство. Также, важное дополнение — если человек волнуется за соулмейта или из-за соулмейта — его инициалы на запятье будут болеть, примерно, если бы выжигали раскаленным железом. — Значит Ваша родственная душа не Камалия Мухаммедовна? — Мухаммадовна, это во-первых, а во-вторых, логично, что нет, ибо соулмейта у неё нет. — А у Вас есть? — Если бы не было, я бы и себя привел в пример, — хмыкает он и с удовольствием подмечает сменяющиеся эмоции на детстком лице. Такой умильный. — Не забивайте себе голову, идите, а то будем заниматься математикой. Работает безотказно, Александр прощается и выскальзывает из кабинета. Интересно, а как долго его математикой можно будет пугать, а. Почерк, надо сказать, у столицы совсем никакущий. Закрадывается мысль, а не перепутал ли он Сашу с кем-то ещё? Но, Москва не из тех, кто легко сдаётся и именно поэтому он занимается с ним каллиграфией. Петербург её ставит на одну полку с математикой, но стоически все выносит. Почерк, после кучи потраченных у обоих нервов становится чётким, ровным и аккуратным. Таким же, как и инициалы на запястье Миши. Александр на редкость умный и талантливый ребенок. И на том спасибо. Романов нашел себе друга в лице Екатеринбурга, на запястье у которого каким-то странно-печатным почерком выведено «Т.Ю.И.». То, что Костю угораздило вляпаться в младшего брата Даниса и Камалии, они узнают чуть позже. Миша, кстати, абсолютно случайно. Петербург не идиот и понял, что его соулмейт — дражайший учитель, несмотря на то, что запястье Московского ни разу не видел. Почерк выдал, да и Москва не пытался его изменить. Скрывать вечно он бы не стал, претила только мысль о связи с ребенком, что он жестко и ограничил. Они с Александром — Москва флегматично, а Петербург с интересом — наблюдают за отношениями Екатеринбурга и Челябинска, которые, без сомнений, соулмейты. Рыжая Анечка-Пермь немного в это не вписывается и он уже готов лично оттащить девицу от них и столкнуть их вместе, чтоб перестали вокруг да около бегать. На балу он задумчиво на них смотрел, а потом, обращаясь к Александру, стоящему справа от него, спросил: — А Данису они что-то сказали? — Ээ, — замялся Романов. — Нет наверное, не слышал по крайней мере о таком. — Боюсь не одобрит наш Данис Михайлович отношения дражайшего младшего брата, — стучит пальцем по губам Москва. — Почему? — поднимает на него глаза. — Мусульманин, — просто отвечает он. — Хотя не столько религия, сколько людское влияние, Петр конечно очень «подсобил». Уфа злиться не хочет и пытается разобраться с логической точки зрения, но просто психует и уходит остужать голову на улицу. — Что чувствуешь? — выходит за ним Михаил. — Не знаю, — резко отвечает Агидель. — Злишься? — В недоумении скорее, — на Мишу тот не смотрит, глаза на небо возвел. — Но брату препятствовать не будешь? — Не хочется, — он слегка наклонил голову, а потом повернулся к Московскому. — А тебе то до меня какое дело? — Я одно из главных заинтересованных лиц в их отношениях, — фыркает первопрестольная, слабо улыбаясь. — Да и Александр мне не простит, если что с ними произойдет. На вздернутую бровь башкира, он молча стучит пальцем по запястью. — Имеет смысл, — глубокомысленно изрекает Данис. — Мешать не буду, чувства странные у меня. — Любовь к брату у тебя, вот что, — пропускает смешок Москва. — А у тебя кто, если не секрет? Оренбург? Уфа качает головой и, задирая рукав, протягивает руку на которой «Т.И.Т». — А это не Курган? — подумав, бормочет Московский. — Ну и память у Вас конечно, — изумляясь, говорит Агидель, но потом немного мрачнеет. — Избирательная, — в голосе толика обиды. — Не обижайтесь, Данис Михайлович, — он разворачивается и идет обратно в помещение. — Выдохните уже, — с усмешкой бросает он троим, ожидающим своего приговора. Такого облегчения на лицах он наверное ещё не видел. В 1812 после того, как бросил спичку в свой город, Миша сжимает запястье, поглаживая Сашины инициалы. И, если честно, ни о чем не жалеет. Это был выбор без сожалений. Во время того, как обучает Новосибирск, Москва украдкой видит «Е.Р.А.» и у него мучительное чувство дежавю. А сейчас, Саша почти не снимает подаренный три века назад кулон и с огромным трепетом относится к инициалам на правом запястье.